Онтологический дрейф

– Это не психоз, – сказала она.

– Что тогда?

– Контакт. – Слово вырвалось само, прежде чем она успела его обдумать. – Они видели то же, что видела я. На станции. То, что смотрит из-за… из-за границы.

Волков затянулся сигаретой. Взгляд не изменился – всё та же холодная оценка.

– Вы тоже это видели?

– Да.

– И вы не…

– Не сошла с ума? – Сара усмехнулась. – Пока нет. Может быть, потому что была готова. Знала, чего ожидать. Теоретически.

– Теоретически, – повторил он. Слово прозвучало как приговор.

– Моя мать, – сказала Сара, – работала над теорией контакта пятьдесят лет назад. Она предсказала… что-то подобное. Столкновение реальностей. Области, где наша физика перестаёт работать.

– И где сейчас ваша мать?

– Мертва. С 2089 года.

Волков кивнул – коротко, без соболезнований.

– Совет прислал вас потому, что вы – дочь Вэй Чэнь?

Сара вздрогнула.

– Вы знали её?

– Встречал. Давно. – Он бросил окурок на пол, растоптал. – Умная женщина. Говорила вещи, которые никто не хотел слышать. – Пауза. – Её убили?

Вопрос был задан буднично, как если бы речь шла о погоде.

– Официально – несчастный случай.

– Официально много чего бывает. – Волков повернулся к выходу. – Идёмте. Покажу вам кое-что ещё.

Они шли через лагерь к периметру – ряду укреплений, обращённых к Зоне. Бетонные блоки, колючая проволока, вышки с прожекторами. Это выглядело как оборонительная линия против вторжения – и Сара подумала, что в каком-то смысле так оно и было.

Только враг был не таким, против которого помогают бетон и колючка.

– Двадцать три дня, – говорил Волков, пока они шли. – За двадцать три дня Зона выросла с нуля до шестнадцати километров в диаметре. Скорость расширения – около трёх километров в сутки. Если не замедлится, через месяц она достигнет Красноярска.

– Эвакуация?

– Началась. Но город – полтора миллиона человек. Транспорта не хватает. Люди не понимают, от чего бегут. – Он сплюнул на снег. – Мы и сами не понимаем.

Они остановились у края укреплений. Отсюда Зона была ближе – два километра, может, чуть меньше. И здесь её неправильность была очевиднее.

Деревья на границе стояли не так. Сара не сразу поняла, что именно не так, а когда поняла – почувствовала, как сжимается что-то в груди.

Тени.

Тени под деревьями падали в разных направлениях. Не все – некоторые. Как если бы для каждого дерева существовало своё солнце, висящее в своей точке неба.

– Видите? – спросил Волков.

– Вижу.

– Это ещё цветочки. Дальше – хуже.

Он указал на точку ближе к центру Зоны, где деревья становились темнее, плотнее.

– Там есть место, – сказал он, – где время идёт не так. Сержант Коваль вошёл в полдень, вышел через час. По его часам прошло восемь минут. По моим – три дня.

Сара уставилась на него.

– Три дня?

– Мы думали, он погиб. Отправили поисковую группу. Пятеро вошли. Вышел один. Остальные четверо… – Он помолчал. – Остальные четверо до сих пор там. Мы их видим иногда. В бинокль. Они ходят по кругу. Уже неделю ходят по кругу. Не едят, не пьют, не спят. Просто ходят.

– И вы не пытались их вывести?

– Пытались. – Голос Волкова был ровным, но в нём проскользнуло что-то, похожее на боль. – Каждый раз, когда мы подходим, они отодвигаются. Как мираж в пустыне. Видишь их в десяти метрах – делаешь шаг – они уже в ста. Не убегают. Просто… оказываются дальше.

Сара молчала. Слова не шли.

– Так что «цветочки», доктор Чэнь, – продолжил Волков, – это неправильные тени. А ягодки – там.

Он указал в самый центр Зоны, где тайга заканчивалась, уступая место чему-то, что Сара не могла описать.

Издалека это выглядело как… дыра. Не провал в земле – провал в чём-то другом. В самом пространстве, в самом свете. Место, где глаз отказывался фокусироваться, где взгляд соскальзывал, как с мокрого стекла.

– Это появилось три дня назад, – сказал Волков. – С тех пор расширение ускорилось. Не три километра – пять. Шесть в последние сутки.

– Что это?

– Если бы я знал, доктор. Если бы я знал.

Вечером они сидели в командирской палатке – Волков, Сара, и несколько офицеров, которых она не запомнила по именам. На столе лежали карты, отчёты, фотографии. На экране – видеозаписи, снятые дронами.

Сара смотрела записи уже час. Видела невозможные вещи и заставляла себя анализировать их, как если бы это были обычные данные.

Деревья, растущие корнями вверх. Это было зафиксировано на трёх участках внутри Зоны – сосны и лиственницы, вывернутые наизнанку, с корневой системой, торчащей в небо, и кронами, уходящими в землю. Но деревья не были мертвы. На корнях росли листья.

Камни, которые двигались. Не перекатывались – именно двигались, меняя форму, вытягиваясь и сжимаясь. Один валун за четыре часа наблюдения превратился из сферы в куб, потом в конус, потом во что-то, не имеющее названия в евклидовой геометрии.

Вода, которая текла вверх. Ручей на южном краю Зоны поднимался по склону холма, против гравитации, против здравого смысла. Дроны фиксировали температуру воды: она была разной в разных точках потока – от минус двадцати до плюс сорока.

И животные.

Это было хуже всего.

На одной записи – олень, стоящий неподвижно посреди поляны. Он стоял так двенадцать часов. Не шевелился, не дышал, не моргал. Но он был жив – датчики дрона регистрировали тепловую сигнатуру, сердцебиение. Просто… остановился.

На другой записи – стая волков, бегущая сквозь лес. Но бежала она неправильно: животные двигались задом наперёд, и движения были слишком плавными, как в замедленной съёмке. Когда камера приблизилась, стало видно, что волки бежали не в одном направлении – каждый в своём, под разными углами к поверхности земли. Некоторые бежали вертикально.

– Гравитация, – сказала Сара, глядя на эту запись. – Она… не одинаковая внутри Зоны?

– Похоже на то, – ответил один из офицеров, молодой капитан с усталым лицом. – Мы отправляли зонды с гравиметрами. Показания скачут. В одной точке – земная норма, в метре от неё – втрое больше, ещё в метре – отрицательная.

– Отрицательная гравитация?

– Зонд улетел в небо. Не вернулся.

Сара откинулась на стуле. Голова болела – не физически, ментально. Слишком много невозможного за слишком короткое время.

– Это не… – начала она и замолчала, подбирая слова. – Это не нарушение физики. Это… замена. Как если бы внутри Зоны работали другие законы. Не наши.

– Чьи тогда? – спросил Волков.

– Тех, кто наблюдает. – Она вспомнила слова матери, формулировки из старых статей. – Реальность создаётся наблюдением. Наше наблюдение создаёт нашу физику. Но если наблюдают другие… с другим способом восприятия…

– Другие? – капитан нахмурился. – Вы имеете в виду… инопланетяне?

– Нет. – Сара покачала головой. – Не инопланетяне. Не существа из другой звёздной системы. Существа из другой… реальности. Другой версии вселенной. Их физика и наша несовместимы. Там, где они соприкасаются, происходит… вот это.

Она указала на экран, где замерший олень продолжал не дышать.

Тишина. Офицеры переглядывались – недоверчиво, тревожно.

– Допустим, – сказал Волков после паузы. – Допустим, вы правы. Что это нам даёт?

– Возможность понять. – Сара встретила его взгляд. – Понять – значит найти решение. Или хотя бы способ сосуществовать.

– Сосуществовать? – капитан усмехнулся без веселья. – Вы видели, что там происходит? Это не сосуществование, это… вторжение.

– Нет. – Сара удивилась собственной уверенности. – Это не вторжение. Вторжение предполагает намерение. Армию, план, цель. Это… расширение. Как… как вода, заливающая сухую землю. Вода не враг. Она просто течёт.

– Вода можно остановить, – сказал Волков. – Можно построить дамбу.

– Да. – Сара кивнула. – Но для этого нужно понять, как она течёт. Откуда. Почему. И именно для этого… – Она замолчала.

– Что?

– Именно для этого мне нужно войти внутрь.

Ночь была холодной и ясной. Звёзды горели над тайгой – яркие, колючие, бесконечно далёкие. Сара стояла на краю периметра и смотрела на Зону.

Ночью она выглядела иначе. Тьма скрывала неправильности, сглаживала углы. Но что-то другое становилось заметнее: свечение. Слабое, едва уловимое, оно исходило из центра Зоны – оттуда, где была дыра. Не тёплый свет, не холодный. Какой-то… неопределённый. Свет, который мог быть любым.

– Не передумали?

Волков подошёл бесшумно – для такого крупного человека он двигался на удивление тихо.

– Нет, – ответила Сара.

– Почему?

Она подумала, прежде чем ответить.

– Моя мать всю жизнь искала ответы. Умерла, не найдя. Оставила мне… подсказки. Указания. Координаты этого места. – Сара повернулась к нему. – Она знала, что это произойдёт. Каким-то образом знала. И готовила меня к этому.

– Готовила вас? Как?

– Не знаю. Может быть, генетически. Может быть, каким-то другим способом. – Она снова посмотрела на Зону. – Но я чувствую… что должна войти. Что там – ответы. Или хотя бы вопросы, которые стоит задать.

Волков молчал, курил.

– Я был в Тунгуске раньше, – сказал он наконец. – Давно. Студентом. Искали следы метеорита, того, что упал в девятьсот восьмом. Не нашли. Ни кратера, ни обломков. Ничего.

– Странно.

– Тогда казалось странным. Теперь думаю – может, не странно. Может, это место… особенное. Тонкое. Граница, которая всегда была тонкой. И теперь – прорвалась.

Сара вспомнила слова рядового Семёнова: «Стены стали тоньше».

– Вы верите в это? – спросила она. – В другие реальности? В тех, кто смотрит?

Волков бросил окурок, растоптал.

– Я солдат. Мне не нужно верить. Мне нужно видеть. И я вижу, что там… – кивок в сторону Зоны, – …что-то есть. Что-то, что не должно существовать по всем законам, которые я знаю. Значит, либо законы неверны, либо существует что-то за пределами законов.

– И вы хотите знать, что именно?

– Хочу знать, как это остановить. – Он посмотрел на неё – прямо, без уверток. – Вы идёте туда за ответами. Я хочу, чтобы вы нашли способ остановить расширение. Или хотя бы замедлить. Чтобы выиграть время для эвакуации.

– А если не найду?

– Тогда хотя бы вернитесь. – Голос был ровным, но в нём проскользнуло что-то тёплое. – Живой. В своём уме.

Сара кивнула.

– Постараюсь.

Утро выдалось серым – тяжёлые облака висели над тайгой, грозя снегом. Сара стояла на периметре, готовая к входу.

Экипировка была минимальной: защитный костюм, рассчитанный на экстремальные температуры и радиацию; дыхательный аппарат; набор датчиков, передающих данные в реальном времени; маяк-локатор на случай потери связи; аварийный инъектор с транквилизатором – на случай, если реальность окажется слишком невыносимой.

– Связь будет нестабильной, – говорил техник, проверяя оборудование. – Радио глушится на расстоянии примерно пятьсот метров от границы. Дальше – только маяк, и то не гарантировано.

Сара слушала, кивала, запоминала. Но часть её сознания уже была там, внутри. Тянулась к Зоне, как магнит к железу.

«Это страх», – подумала она. – «Страх и любопытство. Извечная смесь».

– Доктор Чэнь.

Волков протянул ей что-то – небольшой предмет, помещавшийся в ладони. Она посмотрела: старый компас. Механический, в латунном корпусе, с потемневшим от времени стеклом.

– Возьмите, – сказал он.

– Зачем? Там компас бесполезен – магнитное поле нестабильно.

– Знаю. – Волков пожал плечами. – Но у меня он всегда был. С первой командировки. Талисман.

Сара посмотрела на него – на это каменное лицо, на эти зимние глаза – и увидела что-то, чего не ожидала. Заботу. Настоящую, человеческую заботу.

– Спасибо.

Она взяла компас, сунула в карман.

– Готовы? – спросил техник.

– Да.

– Тогда – удачи.

Сара сделала первый шаг за периметр.

Переход не был резким.

Она ожидала чего-то драматического – вспышки, звука, ощущения перехода через границу. Вместо этого реальность менялась постепенно, как пейзаж за окном поезда.

Первые сто метров – почти нормально. Тайга как тайга: снег под ногами, серые стволы деревьев, приглушённый свет сквозь облака. Только запах изменился – к хвое и холоду добавилось что-то ещё, сладковатое, напоминающее горелую карамель.

Сара узнала этот запах. Ощущала его на станции, в момент контакта.

– База, слышите меня? – сказала она в микрофон.

– Слышим, доктор Чэнь. – Голос техника был слегка искажён, но разборчив. – Ваши показатели в норме. Пульс немного повышен, остальное стабильно.

– Продолжаю движение.

Ещё сто метров. Запах усилился. И появилось давление – то самое, в висках, как при погружении на глубину. Сара шла медленно, внимательно глядя под ноги, отмечая каждую деталь.

Вот здесь снег лежит нормально. А вот здесь – дальше, в пяти шагах – снег лежит неправильно. Не на земле, а над ней, на уровне колена, как если бы гравитация слегка сместилась.

Она остановилась, присела, протянула руку к висящему снегу. Пальцы прошли сквозь него – снег был настоящим, холодным, влажным. Но он не падал.

– Интересно, – прошептала Сара.

– Что? – спросил техник.

– Локальная аномалия гравитации. Небольшая, стабильная. – Она записала координаты, сделала несколько фотографий. – Продолжаю.

Триста метров. Связь начала хрипеть – помехи, потрескивание, провалы.

– База… слышите?

– Слыш… – голос распадался на фрагменты. – …октор Чэ… …ратите внимание на…

Сигнал оборвался.

Сара постояла, вслушиваясь в тишину. Потом пошла дальше.

Одна.

На пятисотом метре она увидела первое по-настоящему невозможное.

Дерево.

Оно росло горизонтально – не упавшее, а именно растущее из склона холма параллельно земле. Корни уходили в почву, крона простиралась в сторону, ветви тянулись вбок, как если бы для этого дерева «вверх» означало что-то другое.

Сара обошла его кругом, прикасаясь к коре, к иголкам. Всё было настоящим. Живым.

«Для него гравитация направлена иначе», – подумала она. – «Оно растёт туда, где для него верх. А для меня – это бок».

Это было странно, жутко и… красиво. В каком-то извращённом смысле красиво. Жизнь, адаптировавшаяся к невозможным условиям. Продолжающая расти, несмотря ни на что.

Она сфотографировала дерево со всех сторон. Потом – пошла дальше.

Тени становились всё более неправильными. На поляне, через которую она проходила, каждый предмет отбрасывал три тени – в разных направлениях, разной плотности. Одна была нормальной, тёмной. Вторая – светлее, почти прозрачная. Третья – цветная, отливающая радужным.

«Три источника света», – записала Сара в диктофон. – «Или три реальности, наложенные друг на друга. В каждой – своё солнце».

Она шла, отмечая аномалии. Камни, меняющие форму. Лужи, в которых отражалось не небо, а что-то другое – геометрические узоры, пульсирующие медленным ритмом. Птицы, застывшие в воздухе, как мухи в янтаре.

И звуки.

Тайга не молчала. Но звуки были… неправильными. Отдалённый гул, похожий на работу огромного механизма. Шёпот, возникающий из ниоткуда и уходящий в никуда. И иногда – голоса.

Человеческие голоса.

Сначала Сара думала, что это эхо с базы – обрывки радиопередач, ловившиеся её оборудованием. Но голоса говорили странное.

«…не должен был поворачивать…»

«…мама, почему небо горит…»

«…координаты подтверждаю, точка альфа-семь…»

«…если ты слышишь, я всё ещё здесь, я никуда не ушёл, я жду…»

Обрывки фраз, не связанные друг с другом. Некоторые звучали по-русски, некоторые – на языках, которых Сара не знала. Некоторые были мужскими, некоторые – женскими, некоторые – детскими.

«Эхо», – подумала она. – «Но не радио. Эхо… времени? Голоса из других моментов, других мест, захваченные этой… аномалией?»

Она не была уверена. Но объяснение казалось подходящим.

На семьсот метрах тайга изменилась радикально.

Деревья росли вверх ногами.

Не одно, как то, горизонтальное. Целая роща – сосны, ели, берёзы – торчала из земли корнями, с кронами, уходящими вниз, в почву. Корневые системы простирались над головой Сары, как странные, сюрреалистические кроны.

И они были живы. На корнях росли листья. Между корнями сновали белки – тоже вверх ногами, бегающие по «небу» с той же лёгкостью, с какой обычные белки бегают по стволам.

Сара остановилась посреди рощи и посмотрела вверх. Вернее – вниз. Она уже не была уверена, где верх, а где низ.

Головокружение накатило волной. Она схватилась за ближайшее дерево – за его корень, торчащий из земли – и переждала, пока мир перестанет вращаться.

– Это не галлюцинация, – сказала она вслух, чтобы услышать собственный голос. – Это реально. Просто… другое реально.

Она сделала несколько снимков. Потом – глубокий вдох – пошла дальше.

И тут увидела их.

Солдаты.

Те самые, о которых говорил Волков. Четверо, ходящие по кругу. Сара замерла, наблюдая из-за деревьев.

Они были в форме – зимний камуфляж, автоматы за спиной. Шли размеренным шагом, как на параде. Лица – неподвижные, пустые. Глаза – открытые, но невидящие.

Она подошла ближе. Осторожно, медленно.

– Эй! – позвала она. – Вы меня слышите?

Солдаты не реагировали. Продолжали идти.

Сара сделала ещё несколько шагов – и тут один из них повернулся.

Она узнала лицо. Это был тот солдат, которого она видела на записи – молодой, светловолосый, с шрамом на щеке. Он смотрел прямо на неё.

И улыбался.

– Ты пришла, – сказал он. Голос был странным – как будто несколько голосов говорили одновременно, слегка рассинхронизированно. – Мы ждали.

– Вы… – Сара сглотнула. – Вы можете говорить?

– Мы всегда могли. – Солдат не переставал улыбаться. – Просто вы не слышали. Теперь – слышите.

– Кто «мы»?

Солдат наклонил голову – жест был неловким, как у куклы.

– Мы – те, кто был раньше. И те, кто будет потом. И те, кто есть сейчас, но иначе.

Трое других солдат остановились. Повернулись к Саре. Их лица тоже изменились – пустота ушла, уступив место чему-то… чужому. Не враждебному. Просто чужому.

– Вы не настоящие солдаты, – сказала Сара. Это был не вопрос.

– Мы – настоящие. – Первый солдат сделал шаг к ней. – Они тоже настоящие. Все версии настоящие. Здесь нет разницы между настоящим и… другим настоящим.

– Версии?

– В этом месте… – Солдат замолчал, как будто искал слова. – В этом месте время не течёт. Оно стоит. Все моменты – здесь. Все решения – здесь. Мы – это они, какими они были, когда вошли. И какими станут. И какими могли бы стать.

Сара почувствовала, как холод пробирает до костей. Не физический – экзистенциальный.

– Настоящие солдаты… они живы?

– Живы. Мертвы. И то и другое. – Солдат пожал плечами – жест был почти человеческим. – Здесь это не имеет значения.

– Где они? Их тела?

– Тела? – Солдат засмеялся. Смех был многоголосым, разнотонным. – Тела – там, где вы их ищете. Там, где вы не ищете. И здесь, перед вами. Зависит от того, как вы смотрите.

Сара сделала шаг назад. Потом ещё один.

– Я должна идти.

– Да. – Солдат кивнул. – Туда. – Он указал в направлении центра Зоны. – Там ответы. Или вопросы. Или и то и другое.

Сара повернулась и пошла. Ускорила шаг. Почти побежала.

За спиной – голоса, сливающиеся в хор:

– Мы будем ждать. Мы всегда ждём. Здесь время – это не проблема.

Она бежала, пока не выдохлась. Потом остановилась, упёрлась руками в колени, пытаясь отдышаться.

Сердце колотилось. Пульс – сто сорок, сто пятьдесят, выше. Она чувствовала его в висках, в горле, в кончиках пальцев.

«Спокойно, – приказала она себе. – Дыши. Думай. Анализируй».

Солдаты. Версии. Все моменты одновременно.

Это имело смысл – в контексте теории матери. Если реальность создаётся наблюдением, если время – не линия, а измерение… тогда в месте, где наблюдение искажено, время тоже должно искажаться. Все моменты существуют одновременно. Все версии реальны.

Те солдаты – не призраки. Не копии. Настоящие люди, просто… существующие иначе. В суперпозиции всех своих состояний.

«Как кофе», – подумала Сара. – «Замёрзший и кипящий одновременно. До тех пор, пока кто-то не посмотрит и не выберет».

Но здесь – никто не выбирал. Или выбор не фиксировался. Или…

Она подняла голову и посмотрела вперёд.

Дыра была ближе. Намного ближе.

Последние пятьсот метров дались тяжелее всего.

Реальность становилась всё более… рыхлой. Другого слова Сара не могла подобрать. Как будто ткань мира истончалась, и сквозь неё проглядывало что-то другое.

Цвета менялись. Зелень хвои становилась синей, потом золотой, потом цветом, которому не было названия в человеческом языке. Небо – там, где оно проглядывало сквозь кроны – было не серым, а… глубоким. Уходящим в бесконечность.

Звуки тоже менялись. Голоса исчезли, уступив место чему-то другому – тишине, которая звучала. Не молчание, а именно звучащая тишина. Как если бы само отсутствие звука было музыкой.

И ощущения.

Сара больше не чувствовала холода. Не чувствовала жары. Не чувствовала своего тела – только сознание, движущееся сквозь пространство, которое переставало быть пространством.

Давление в висках стало невыносимым. Металлический привкус заполнил рот. Горелая карамель – везде, в воздухе, в мыслях.

Она шла. Падала. Поднималась. Снова шла.

И наконец – увидела.

Дыра.

Сара стояла на краю поляны – если это можно было назвать поляной – и смотрела на неё.

Не провал. Не портал. Не воронка.

Просто место, где реальность заканчивалась.

Там, где должна была быть земля, трава, деревья – было ничто. Но не пустота. Ничто, которое было чем-то. Отсутствие, которое присутствовало. Пространство без пространства, время без времени.

И свет.

Из дыры шёл свет.

Но он не освещал. Он… спрашивал.

Сара не понимала, как свет может спрашивать. Но именно так это ощущалось. Каждый фотон, касавшийся её кожи, её глаз, её сознания – нёс в себе вопрос.

«Кто ты?»

«Откуда ты?»

«Зачем ты здесь?»

«Что ты есть?»

Миллионы вопросов, одновременно, беззвучно. Свет, состоящий из вопросов.

Сара открыла рот, чтобы ответить – и поняла, что не может. Слова были неправильным инструментом. Как пытаться нарисовать музыку.

Она сделала шаг к дыре.

Ещё один.

Свет усилился. Вопросы стали громче – хотя они не были звуками. Давление в голове превратилось в боль – острую, пронзительную, но не невыносимую. Боль, которая очищала.

Ещё шаг.

Она стояла на самом краю. Перед ней – ничто-что-то. За ней – мир, который переставал иметь значение.

«Смотри», – сказало что-то в её голове. Не голос – импульс. Приглашение.

И Сара посмотрела.

Изнанка.

Не слово – ощущение. Она видела то, что было за тканью реальности. То, из чего реальность была соткана.

Нити. Миллиарды нитей, уходящие во все стороны. Каждая нить – связь. Между частицами, между событиями, между возможностями. Всё было связано со всем. Всё влияло на всё.

И между нитями – узлы. Точки, где нити сходились, переплетались, создавали паттерны. Каждый узел – наблюдатель. Каждый наблюдатель – узел.

Она видела человечество. Восемь миллиардов узлов, связанных триллионами нитей. Огромная сеть, пульсирующая жизнью, мыслями, наблюдениями. Каждая мысль – рябь на поверхности реальности. Каждое наблюдение – выбор из бесконечности возможностей.

И она видела других.

Там, за пределами человеческой сети. Другие узлы. Другие нити. Другие паттерны.

Они были огромны. Не физически – в физике не было смысла в этом месте – но онтологически. Каждый из них был больше, чем всё человечество вместе взятое. Их наблюдение было мощнее. Их выборы – весомее.

И один из них – смотрел на неё.

Сара чувствовала этот взгляд. Не глаза – внимание. Огромное, всеобъемлющее внимание, сфокусированное на ней.

«Ты видишь», – пришла мысль. Не её мысль.

«Да», – ответила она. Не словами – понятием.

«Это редко. Вы редко видите. Обычно вы только смотрите».

«В чём разница?»

Пауза. Мгновение, которое длилось вечность.

«Смотреть – направлять внимание. Видеть – принимать в себя. Вы смотрите на реальность. Мы – видим её. Впускаем. Становимся частью».

Сара пыталась понять. Частично получалось. Частично – нет.

«Вы… расширяетесь. Почему?»

«Мы не расширяемся. Мы – есть. Вы – сжимаетесь. Или мы оба – есть. В месте, где раньше была граница».

«Граница исчезла?»

«Граница… истончилась. Вы смотрели слишком долго. Слишком усердно. Каждый ваш взгляд – приглашение. Каждый ваш вопрос – дверь».

Сара вспомнила слова матери: «Они не приходят. Мы их зовём».