Онтологический дрейф

– Что это? – голос Торреса утратил командирские нотки. Теперь это был голос человека, столкнувшегося с непостижимым.

– Не знаю. Но оно… оно наблюдает. Прямо сейчас.

Она сделала шаг к экрану. Потом ещё один.

– Сара, стой! – крикнула Амара.

Но Сара не остановилась. Она должна была знать. Должна была понять.

Она протянула руку к паттерну – и мир изменился.

Это было не видение и не галлюцинация. Это было… смещение. Как если бы реальность вдруг показала свою изнанку, и изнанка оказалась сложнее, глубже, страшнее, чем всё, что Сара могла вообразить.

Она видела структуру. Не Вселенную – то, из чего Вселенная была сделана. Ткань, нити, узлы. Бесконечную сеть связей, где каждая точка была связана с каждой другой, где причина и следствие существовали одновременно, где время было не линией, а измерением, по которому можно двигаться в любом направлении.

И в этой структуре – присутствия. Не одно – множество. Огромные, невообразимые, занимающие пространства, которые нельзя измерить в километрах или световых годах. Они двигались, взаимодействовали, росли.

Одно из них смотрело на неё.

«Здравствуй», – подумала Сара, не зная, услышат ли её.

Ответ пришёл мгновенно – не словами, а потоком образов, ощущений, понятий. Она чувствовала любопытство – безбрежное, нечеловеческое. Чувствовала интерес – холодный, но не враждебный. Чувствовала… вопрос.

«Вы знаете, что вы есть?»

Вопрос был странным. Сара не понимала его – и одновременно понимала на каком-то глубинном уровне.

«Да, – ответила она. – Я знаю».

«Это редкость, – пришёл ответ. – Большинство просто есть. Не знают. Не спрашивают. Вы – спрашиваете».

«Кто вы?»

Пауза. Длинная, тяжёлая.

«Мы – те, кто наблюдает. Как и вы. Только… иначе. Из другого места. С другой стороны ткани».

«Какой ткани?»

И тогда она увидела.

Реальность – не данность. Реальность – результат наблюдения. Бесконечная суперпозиция всех возможных состояний, коллапсирующая в конкретные формы под взглядом наблюдателя. Но разные наблюдатели видят разное. Создают разное.

Человечество – наблюдатель. Его коллективное сознание создаёт пузырь реальности, где работают определённые законы физики. Гравитация, электромагнетизм, квантовая механика – не универсальные истины, а локальные правила, порождённые человеческим способом видеть.

А за пределами пузыря…

Другие пузыри. Другие реальности. Другие наблюдатели, чей способ видеть создаёт совсем иные миры.

И один из этих миров – расширяется. Приближается. Его наблюдатели сильнее. Их реальность – плотнее, массивнее, реальнее.

Когда два пузыря соприкоснутся…

«Мы не враги, – пришла мысль, окрашенная чем-то вроде сожаления. – Мы не выбираем это. Мы просто – есть. Как вы – есть. Но ваше «есть» и наше «есть»… не могут занимать одно место».

Сара хотела спросить – о многом, о всём – но мир снова сдвинулся, и она обнаружила себя стоящей посреди конференц-зала, окружённой перепуганными коллегами.

Свет вернулся. Обычный, электрический свет станционных ламп.

Паттерн исчез.

– Сара! – Торрес держал её за плечи, заглядывая в лицо. – Сара, ты меня слышишь?

Она моргнула. Раз, другой. Мир медленно обретал привычные очертания.

– Да. Да, слышу.

– Что это было? Что ты видела?

Она посмотрела на экран – обычный, тёмный, мёртвый экран. Потом на лица коллег – испуганные, недоумевающие, требующие объяснений.

– Мы не одиноки, – сказала она, и собственный голос показался ей чужим. – Мы никогда не были одиноки. И… и они идут.

Следующие два часа превратились в хаос.

Петров проверял системы станции – все до одной работали штатно, никаких следов сбоя. Мур прочёсывал логи в поисках записи того, что произошло – и не находил ничего. Юки анализировала данные телескопов – обычный шум, никаких паттернов.

Как будто ничего не было.

Но пятеро людей видели то же, что видела Сара. Видели свечение, паттерн, тени. Чувствовали давление, слышали звук.

Массовая галлюцинация? Шесть человек одновременно?

Торрес вызвал Сару в свой кабинет – крошечную каморку, которую начальник станции делил с горой документации и портретом жены.

– Рассказывай, – сказал он, закрывая дверь. – Всё. С самого начала.

И Сара рассказала.

О ночном дежурстве. О паттерне в статике. О кофе, который замёрз и закипел одновременно. О контакте – первом, когда она была одна, и втором, который видели все.

О том, что ей показали.

Торрес слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, долго смотрел в иллюминатор, где Юпитер продолжал своё вечное вращение.

– Ты понимаешь, как это звучит? – сказал он наконец.

– Да.

– И всё равно ожидаешь, что я поверю?

– Я ничего не ожидаю. Я рассказываю то, что видела.

Он повернулся к ней.

– Твоя мать, – сказал он медленно. – Вэй Чэнь. Я читал её работы. Ещё до того, как их… убрали из академических баз.

Сара вздрогнула.

– Убрали?

– Ты не знала? – Торрес нахмурился. – В 2091-м, через два года после её смерти. Официально – по запросу правообладателей. Неофициально… – он пожал плечами. – Никто не говорил прямо. Но статьи исчезли. Диссертация исчезла. Остались только копии у тех, кто успел сохранить.

– У меня есть копии, – сказала Сара. – Все её работы.

– Знаю. Поэтому тебя и взяли на этот проект.

Она уставилась на него.

– Что?

Торрес вздохнул.

– Проект SETI-Omega, – сказал он, – официально ищет следы внеземного разума. Неофициально… мы ищем подтверждение теории Вэй Чэнь. Наши телескопы – её разработка. Алгоритмы – её формулы. Ты – её дочь.

– Я думала…

– Что тебя взяли за квалификацию? – он усмехнулся. – Конечно. Ты – отличный специалист. Но специалистов много. Дочь Вэй Чэнь – одна.

Сара села, потому что ноги вдруг перестали держать.

– Кто ещё знает? – спросила она.

– Об истинной цели проекта? Только я. И теперь – ты. – Он помолчал. – Совет Выживания финансирует нас напрямую. Без посредников, без публичной отчётности. Они… ожидали чего-то подобного. Не знали что, но ожидали.

– Совет Выживания, – повторила Сара. – Они знают о теории матери?

– Некоторые члены Совета – те, кто был у руля в девяностых – работали с твоей матерью. Они не смогли защитить её тогда. Но они не забыли.

Сара закрыла глаза. Слишком много информации за слишком короткое время. Её мать была не просто учёным-одиночкой с безумными идеями – она работала на правительство, на структуру, которая позже станет Советом Выживания. И эта структура продолжала её дело, даже после смерти.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь… – Торрес потёр переносицу. – Теперь нам нужно решить, кому сообщать. И что именно.

– Связь с Землёй…

Она осеклась.

Связь с Землёй.

Она вскочила и рванулась к двери.

– Сара!

Но она уже бежала по коридору, к коммуникационному центру станции.

Коммуникационный центр был пуст – Мур ушёл на обед, оставив системы в автоматическом режиме. Сара скользнула в кресло оператора и вызвала панель статуса.

Связь с Землёй. Стандартный канал.

Мёртв.

Резервный канал.

Мёртв.

Аварийный канал.

Мёртв.

Она проверила трижды. Все три канала связи – основной, через ретрансляторы на орбите Юпитера; резервный, через спутниковую сеть Ганимеда; аварийный, прямой лазерный – показывали одно и то же.

«Нет сигнала».

Такого не могло быть. Система имела многократное резервирование, она была рассчитана на работу даже в условиях солнечной бури. Три независимых канала не могли отказать одновременно.

Если только их не заглушили.

Сара переключилась на диагностику. Оборудование работало штатно. Передатчики функционировали. Проблема была не здесь, не на станции.

Проблема была снаружи.

Она открыла журнал входящих сообщений. Последнее сообщение с Земли пришло в 03:42 по бортовому времени – за пять минут до начала аномалии. Рутинный пакет данных, ничего необычного.

После этого – тишина.

Почти шесть часов без связи, и никто не заметил.

Сара чувствовала, как холод поднимается по позвоночнику. Это было неправильно. Это было очень, очень неправильно.

Она запустила сканер – станционные датчики могли принимать широкий спектр сигналов, не только адресованных им напрямую. Земля постоянно излучала: телевидение, радио, служебные переговоры, военные частоты. Даже здесь, на орбите Ганимеда, фоновый шум человеческой цивилизации был различим.

Сканер работал минуту. Две. Три.

Результат: шум. Космический шум, реликтовое излучение, солнечный ветер.

Никаких человеческих сигналов.

«Этого не может быть», – подумала Сара.

Земля не могла замолчать. Восемь миллиардов людей не могли просто перестать излучать.

Если только…

Дверь за её спиной открылась.

– Нашла что-то? – спросил Торрес.

– Связи нет, – сказала она, не оборачиваясь. – Все каналы мертвы. И я не принимаю вообще никаких сигналов с Земли.

Пауза.

– Это… – он не договорил.

– Невозможно, – закончила за него Сара. – Я знаю.

Она продолжала сканировать, расширяя диапазон. Марсианские колонии – тишина. Пояс астероидов – тишина. Лунные базы – тишина.

Как будто всё человечество вдруг замолчало.

Или…

Сара резко выпрямилась.

– Не мы потеряли связь, – сказала она медленно. – Они потеряли связь с нами.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы не принимаем сигналов, потому что их нечему принимать. Частоты – не те. – Она повернулась к нему. – Помнишь, что я рассказывала? О пузырях реальности? О разных физиках?

Торрес побледнел.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что, возможно, мы больше не находимся в той же реальности, что и Земля. Что контакт… сдвинул нас. Или сдвинул что-то вокруг нас.

Это звучало безумно. Но Сара уже привыкла к безумию за последние несколько часов.

И тогда консоль связи мигнула.

Входящее сообщение.

Сара уставилась на экран. Сообщение было закодировано стандартным протоколом, источник – Земля, временная метка – 09:47:33, меньше минуты назад.

Связь восстановилась.

Она открыла сообщение.

Текст был коротким:

«СТАНЦИЯ SETI-OMEGA. НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЬ ВСЕ ИССЛЕДОВАНИЯ. ЗАКОНСЕРВИРОВАТЬ ОБОРУДОВАНИЕ. ОЖИДАТЬ ЭВАКУАЦИИ. ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ. ПРИОРИТЕТ АЛЬФА-НОЛЬ. СОВЕТ ВЫЖИВАНИЯ».

Сара прочитала сообщение дважды.

Приоритет Альфа-Ноль. Она знала, что это значит – экстренный, высший, не подлежащий обсуждению. Такой приоритет использовался за всю историю Совета три раза: во время Кризиса Фрагментации 2098-го, при угрозе столкновения с астероидом в 2115-м, и теперь.

– Что там? – спросил Торрес, заглядывая через её плечо.

Она молча указала на экран.

Он прочитал. Выругался – коротко, зло.

– Эвакуация? Консервация? Какого чёрта?

Консоль мигнула снова. Новое сообщение, тот же приоритет.

«ДОКТОРУ САРЕ ЧЭНЬ ЛИЧНО. КОНТАКТ ПОДТВЕРЖДЁН. ВЫ НУЖНЫ НА ЗЕМЛЕ. КООРДИНАТЫ: 60.8651° N, 101.9516° E. ПРИБЫТЬ НЕМЕДЛЕННО. НЕ ОБСУЖДАТЬ С ДРУГИМИ ЧЛЕНАМИ ЭКИПАЖА. УНИЧТОЖИТЬ ЭТО СООБЩЕНИЕ ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ».

Координаты. Сара узнала их сразу – они были идентичны тем, что она нашла в файлах матери.

Тунгусский регион, Сибирь.

Там, где всё должно было начаться.

Или закончиться.

Она смотрела на экран, и экран смотрел на неё.

За иллюминатором висел Юпитер – громадный, вечный, равнодушный к маленьким драмам маленьких существ. Его облачные полосы двигались своими древними путями, как двигались миллиарды лет до появления человечества и как будут двигаться миллиарды лет после.

Если «после» вообще будет.

Сара думала о матери. О Вэй Чэнь, которая пятьдесят восемь лет назад предвидела… что? Контакт? Столкновение? Конец?

«Они не приходят, – писала мать. – Мы их зовём».

Теперь Сара понимала, что это значит. Человечество всю свою историю смотрело в космос, искало братьев по разуму, отправляло сигналы в пустоту. Не подозревая, что каждый акт наблюдения – это приглашение. Что, глядя в бездну, они звали тех, кто живёт на другой стороне.

И бездна ответила.

Она удалила второе сообщение, как было приказано. Потом повернулась к Торресу.

– Мне нужно на Землю.

Он кивнул – медленно, словно не удивляясь.

– Знаю. Когда?

– Как можно скорее. Следующий транспорт…

– Через три недели. – Он помолчал. – Но есть аварийный модуль. Одноместный, без комфорта, но быстрый. Доберёшься за десять дней.

– Ты знал?

– Догадывался. – Он смотрел на неё тем же взглядом, каким смотрел несколько часов назад, когда она рассказывала о контакте. – Они вызвали тебя, да? Те, кто стоит за проектом?

– Да.

– Тунгуска?

Она вздрогнула.

– Откуда…

– Я не дурак, Сара. И я работал с твоей матерью, давно, ещё до твоего рождения. Она говорила о Тунгуске. О том, что там что-то есть. Что-то… ждёт. – Он отвернулся к иллюминатору. – Я не верил ей тогда. Считал, что она… увлеклась. Как многие талантливые люди увлекаются идеями, которые красивы, но не имеют отношения к реальности.

– А теперь?

– Теперь я видел то, что видела ты. И теперь я понимаю, почему она умерла.

Сара шагнула к нему.

– Что ты знаешь?

– Немного. Слухи, обрывки. Но я знаю, что её смерть не была несчастным случаем. И знаю, что те, кто хотел её молчания, не получили того, чего хотели. Её идеи выжили. Ты – живое доказательство.

Он повернулся к ней.

– Лети. Делай то, что должна. И когда всё закончится… если всё закончится… вернись и расскажи. Я хочу знать, во что верила Вэй Чэнь.

Сара собралась за час.

У неё было немного личных вещей: несколько смен одежды, планшет с архивами матери, старая фотография – Вэй Чэнь с маленькой Сарой на руках, обе смеются чему-то, оставшемуся за кадром.

Она смотрела на фотографию, и мать смотрела на неё – молодая, живая, полная той страстной уверенности, которая всегда была её главной чертой.

«Ты была права, – подумала Сара. – Всё это время ты была права».

И теперь её дочь должна была закончить то, что она начала.

Аварийный модуль ждал в доке станции – серебристая капсула размером с небольшой автомобиль, набитая системами жизнеобеспечения и двигателями. Не роскошь межпланетного лайнера, но надёжность военной техники.

Команда пришла проводить её. Юки принесла термос с настоящим кофе – «На дорогу». Лев неловко пожал руку. Амара обняла, прошептав что-то на языке, которого Сара не знала. Джейсон молча кивнул – он никогда не был многословным.

Торрес стоял чуть в стороне.

– Удачи, – сказал он, когда она проходила мимо. – И… будь осторожна. То, что смотрело на нас сегодня… оно не враждебно. Но оно и не доброжелательно. Оно просто – есть. И это, возможно, страшнее любой враждебности.

Сара кивнула.

Она понимала. Враг – это то, что можно победить, обмануть, уничтожить. То, что она видела, не было врагом. Это было… силой природы. Стихией. Как гравитация, как время, как смерть.

С гравитацией не воюют. Её изучают, используют, учатся жить в её присутствии.

Может быть, то же самое верно для этого.

Она вошла в модуль, пристегнулась, запустила системы.

За иллюминатором Юпитер начал медленно уплывать в сторону – станция оставалась позади, уменьшаясь до точки, до искры, до ничего.

Впереди была Земля. Тунгуска. Ответы – или новые вопросы.

И что-то ещё – то, что смотрело из-за ткани реальности и ждало.

Полёт длился десять дней.

Десять дней в тесной капсуле, наедине с гудением двигателей и мерцанием приборов. Десять дней, чтобы думать, анализировать, бояться.

Сара использовала время для работы. Она перечитала все статьи матери – заново, с новым пониманием. Формулы, которые раньше казались абстракциями, теперь обретали смысл. Теории, которые выглядели спекуляциями, теперь подтверждались её собственным опытом.

Вэй Чэнь описывала пузыри реальности как «антропные домены» – области пространства-времени, где физические законы определяются природой наблюдающего сознания. Человечество создавало свой пузырь просто существуя, просто глядя на мир определённым образом.

Но пузыри не были изолированы. Они могли соприкасаться, перекрываться, сталкиваться. И когда это происходило…

Мать описывала это сухим научным языком: «Конфликт онтологических доменов приводит к локальным нарушениям физических констант. В зонах соприкосновения возможны явления, несовместимые с обеими исходными физиками».

Сара думала о кофе, который замёрз и закипел одновременно.

Локальное нарушение. Явление, несовместимое с нормальной физикой.

И это было только начало.

На шестой день полёта пришло ещё одно сообщение. Короткое, без подписи:

«Зона расширяется. Скорость – 3 км/сутки. Эвакуация Красноярского края начата».

Зона. Сара поняла, о чём речь, ещё до того, как осознала это рационально. Тунгусская зона – та самая, координаты которой оставила мать. То место, где пузыри соприкоснулись.

И теперь оно росло.

На восьмой день она увидела Землю.

Маленький голубой шарик на фоне бесконечной черноты – такой хрупкий, такой уязвимый. Сара смотрела на него через иллюминатор модуля и чувствовала что-то, чему не знала названия. Не любовь – слишком простое слово. Не тоску – слишком сентиментальное. Скорее… ответственность.

Восемь миллиардов людей на этом шарике. Восемь миллиардов сознаний, каждое из которых – наблюдатель, каждое из которых вносит свой вклад в общий пузырь реальности.

И все они не знали. Не подозревали о том, что их мир – не единственный. Что где-то там, за гранью восприятия, существуют другие миры, другие реальности, другие способы быть.

Скоро узнают.

Эта мысль не была утешительной.

Модуль вошёл в атмосферу на рассвете, над Тихим океаном. Огненный след в небе, грохот перегретого воздуха, перегрузки, вдавливающие в кресло.

Посадка произошла где-то в Сибири – точные координаты Сара не знала, автопилот вёл модуль сам. Толчок, скрежет, тишина.

Она открыла люк и вышла.

Тайга. Бесконечная, серая, припорошенная ранним снегом. Воздух пах хвоей и холодом. Где-то вдалеке кричала птица – резко, тревожно.

Военный вертолёт ждал в полукилометре – тёмная туша на белом фоне. Рядом стояли люди в форме, один из них махал рукой.

Сара пошла к ним.

Её ноги утопали в снегу, дыхание вырывалось облачками пара. Она не была на Земле три года, и тело отвыкло от гравитации, от холода, от необходимости двигаться без помощи магнитных захватов.

Но она шла.

Потому что впереди были ответы. Или, по крайней мере, вопросы, которые стоило задать.

Вертолёт нёс её над тайгой – серо-зелёное море, уходящее за горизонт во все стороны. Пилот молчал, офицер сопровождения молчал, и Сара молчала тоже.

Слова были не нужны.

Через два часа она увидела её.

Зону.

Издалека она выглядела как разрыв в ткани мира – место, где тайга просто заканчивалась, уступая место чему-то другому. Не пустоте, не разрушению – чему-то иному, для чего у Сары не было слов.

Свет падал неправильно. Она заметила это первым: тени под деревьями на границе Зоны указывали не туда, куда должны были. Как будто солнце одновременно находилось в двух местах – или ни в одном.

– Ближе не подлетаем, – сказал пилот, первые слова за весь полёт. – Приказ.

Вертолёт пошёл на снижение в нескольких километрах от границы. Внизу виднелся лагерь – палатки, техника, люди. Много людей.

Сара смотрела на Зону до тех пор, пока вертолёт не коснулся земли.

Она знала – знанием, которое не требовало доказательств – что скоро окажется там. Внутри. На другой стороне.

И что ничего уже не будет как прежде.

Глава 2: Зона

Тунгусский регион, Сибирь Декабрь 2147

Лагерь пах соляркой, мокрым брезентом и страхом.

Последний запах Сара уловила не сразу – он прятался под другими, более очевидными, но был самым отчётливым. Страх пропитывал всё: голоса людей, их движения, сам воздух между палатками. Солдаты курили слишком часто, техники разговаривали слишком громко, офицеры смотрели в сторону Зоны слишком часто и слишком быстро отводили взгляд.

Она видела такое раньше – на записях катастроф, в документальных фильмах о войнах. Но там страх был понятным, объяснимым. Люди боялись смерти, боли, потери близких. Здесь боялись чего-то другого.

Чего-то, что нельзя было назвать.

– Доктор Чэнь?

Голос был низким, хрипловатым – голос человека, который слишком много курил и слишком мало спал. Сара обернулась.

Мужчина перед ней выглядел так, как должен выглядеть командир в эпицентре кризиса: измотанный, собранный, опасный. Лет семьдесят, может, чуть больше – возраст давно перестал быть надёжным индикатором в эпоху генной терапии. Седые волосы, коротко стриженные. Лицо, словно вырубленное из камня: тяжёлая челюсть, глубокие морщины, глаза цвета зимнего неба – светлые, холодные, внимательные.

– Доктор Юрий Волков, – представился он, не протягивая руки. – Командую периметром. Совет сказал, что вы нужны. Не сказали зачем.

– Я физик, – ответила Сара. – Квантовая механика, теория наблюдения. Работала на станции SETI-Omega.

– Знаю. Читал досье. – Он смотрел на неё так, как смотрят на новый инструмент: оценивая, примеряя к задаче. – Вопрос не в том, кто вы. Вопрос в том, что вы можете сделать.

– Это зависит от того, что здесь происходит.

Волков усмехнулся – коротко, без веселья.

– Что происходит. – Он повернулся к Зоне, видневшейся за палатками. – Если бы я знал, что происходит, мне не нужны были бы физики с орбиты Юпитера.

Сара проследила за его взглядом.

Отсюда, с расстояния в три километра, Зона выглядела почти нормально. Тайга как тайга – серо-зелёная масса деревьев под серым декабрьским небом. Но что-то было не так с перспективой. Деревья на границе казались одновременно ближе и дальше, чем должны были. Как если бы пространство между лагерем и Зоной было сжато и растянуто одновременно.

– Когда это началось? – спросила она.

– Двадцать третьего ноября. – Волков достал сигарету, закурил. Дым пах резко, химически – армейские, без фильтра. – Местный охотник вышел из тайги. Говорил странное. Потом замолчал. Потом умер.

– От чего?

– Вскрытие не показало причины. Сердце просто остановилось. Мозг – тоже. Как будто кто-то выключил.

Сара почувствовала холод – не от декабрьского ветра, от слов.

– Были ещё случаи?

– Семнадцать. – Волков затянулся, выпустил дым. – Все – те, кто заходил внутрь. Вернулись двенадцать. Из них восемь умерли в течение суток. Четверо живы, но…

Он не договорил.

– Но?

– Сами увидите.

Медицинский блок располагался в дальнем конце лагеря – длинная палатка с красным крестом на боку. Внутри пахло антисептиком и чем-то ещё, сладковатым и неприятным.

Четверо выживших лежали на койках, отделённых друг от друга пластиковыми перегородками. Капельницы, мониторы, ремни на запястьях и лодыжках.

– Пришлось фиксировать, – сказал Волков, заметив её взгляд. – Двое пытались выколоть себе глаза. Один – откусить язык.

Сара подошла к ближайшей койке.

Молодой мужчина, лет двадцати пяти. Армейская стрижка, татуировка на предплечье – какой-то полковой знак. Глаза открыты, но не смотрят – зрачки расширены так сильно, что радужки почти не видно.

– Рядовой Семёнов, – сказал Волков. – Вошёл в Зону двадцать шестого. Внутри пробыл одиннадцать минут. Вышел сам, своими ногами. Потом начал говорить.

– Что говорить?

– Слушайте.

Волков наклонился к койке.

– Семёнов. Семёнов, вы меня слышите?

Молодой человек моргнул – медленно, как во сне. Губы шевельнулись.

– Они не такие, – прошептал он. – Они не… не… как мы думаем. Они не злые. Они просто… другие. Совсем другие. И они видят. Видят всё. Всегда видели.

– Кто «они»?

– Те, кто смотрит. – Семёнов попытался приподняться, ремни натянулись. – Они смотрят на нас с самого начала. Мы просто не замечали. Не умели замечать. А теперь… теперь стены стали тоньше. Они проходят сквозь стены.

Голос становился громче, срывался.

– Я видел их! Там, внутри, я видел! Они огромные, огромные, как… как небо, если бы небо было живым! И они…

Он замолчал. Глаза закатились, тело обмякло. Монитор запищал – пульс участился, потом выровнялся.

– Всегда так, – сказал Волков. – Говорит несколько минут, потом отключается. Иногда кричит. Иногда плачет. Но смысл всегда один и тот же.

Сара смотрела на рядового Семёнова и думала о том, что видела на станции. О паттерне в статике. О голосе, который спрашивал: «Вы знаете, что вы есть?»