Конвой 71: Субстрат

Сисе переключил экран – второй спектр, рядом. Штатный контейнер. Рваное облако – хаотичное, неровное, с провалами и всплесками, как горный ландшафт в тумане. Живое. Неидеальное. Человеческое.

Две картинки рядом. Сфера и облако. Инга смотрела – и понимала, хотя никто не объяснял, хотя объяснение было не нужно, потому что разница была не научная – разница была органическая, на уровне инстинкта, на уровне того, что отличает мёртвое от живого.

– Дело в том, что… – Сисе заговорил, и в его голосе было то, что бывает у врачей, когда они говорят «мне очень жаль»: не сочувствие, а констатация, обёрнутая в вежливость. – Дело в том, что стандартная парциальная экстракция забирает тридцать процентов Φ-субстрата. Остальное остаётся в мозгу донора. Извлечённый фрагмент – неполный, с артефактами отрыва, с шумом. Вот так, – он указал на рваное облако. – Это нормально. Это стандарт. Донор жив, с когнитивным ущербом, но жив.

Пауза. Он посмотрел на сферу.

– А вот это… Послушайте, я не хочу вас пугать, но то, что я вижу на этом спектре… Этого Φ-профиля не бывает при стандартной процедуре. Такой выход – только при полном разрушении нейронной матрицы. Дело в том, что кто-то из этих двенадцати контейнеров – это бывший человек. Целиком. Физически тело функционирует. Сердце бьётся. Лёгкие дышат. Но личности – нет. Её забрали. Она – здесь, – он коснулся контейнера. – В этом цилиндре.

Инга стояла – висела – в невесомости, одной рукой на раме, другой – на срезе переборки, и смотрела на экран. Сфера. Идеальная, гладкая, красивая – как что-то, что не должно быть красивым. Как фотография ядерного гриба: совершенная форма, за которой – уничтожение.

Двенадцать контейнеров. Двенадцать сфер.

– Все? – спросила она.

– Я проверил восемь из двенадцати. Все восемь – полная экстракция. Могу допустить, что оставшиеся четыре – аналогичны. Но для подтверждения нужен прямой доступ к каждому, а у меня не хватает заряда датчика. Зарядка – шесть часов.

– Все двенадцать.

– Послушайте, я не могу утверждать со стопроцентной… Да. Скорее всего – все двенадцать.

Тишина. Гудение криосистем – то же самое, что снаружи, за переборкой, но здесь, в скрытом отсеке, оно звучало иначе. Громче. Ближе. Как будто контейнеры гудели не для поддержания температуры – а для того, чтобы скрыть что-то ещё. Крик, может быть. Молчание, которое было хуже крика.

Инга посмотрела на контейнеры. Двенадцать белых цилиндров с красной полосой. Двенадцать человек, которые когда-то были людьми – с именами, лицами, привычками, голосами, с тем, что делало их теми, кем они были. Всё это – здесь, при четырёх кельвинах, в вакуумной изоляции, промаркированное серийными номерами. Товар.

Она не сказала ни слова. Потому что не было слов, которые были бы достаточны – и потому что слова в скафандре, в темноте, в минус пятьдесят, рядом с двенадцатью украденными жизнями, казались оскорблением. Как болтовня на похоронах.

Сисе молчал тоже. Он завис рядом – его ноги медленно оторвались от магнитного захвата, он не стал их возвращать, просто повис, как марионетка с обрезанными нитками, планшет в руке, фонарь – в другой. На его лице – не ужас. Ужас был раньше, когда он впервые увидел спектры. Теперь – усталость. Усталость человека, который нашёл то, что искал, и теперь несёт это знание, как мешок с камнями.

В тишине – только гудение. И холод, который забирался под скафандр, как руки мертвеца.

Они вернулись в жилую секцию через пятнадцать минут. Пятнадцать минут – обратно через отсек, мимо штатных контейнеров, через герметичную дверь, по коридору, в лабораторию Сисе. Пятнадцать минут молчания, потому что Инга не разговаривала, пока думала, а думала она всегда.

Лаборатория – крошечная, тёплая после отсека (плюс восемнадцать ощущались как баня), с привинченным экраном и двумя стульями. Инга сняла шлем. Воздух – тёплый, спёртый, с запахом пасты из камбуза. Она положила шлем на стол и повернулась к Сисе.

– Кто ещё знает?

– Никто. Только я. И теперь – вы.

– Энгстрём?

Сисе покачал головой – медленно, неуверенно.

– Я не знаю. Я не спрашивал. Дело в том, что… скрытый отсек – это инженерная работа. Профессиональная. Кто-то спроектировал, кто-то установил, кто-то подключил к криосистеме. Это не делается без ведома капитана корабля. Или – без ведома того, кто контролирует капитана.

– Позовите его, – сказала Инга.

Энгстрём пришёл через четыре минуты. Постучал – вежливо, костяшками, два коротких удара. Вошёл. Улыбнулся – не широко, не фальшиво, а так, как улыбаются люди, привыкшие быть приветливыми: автоматически, профессионально, без усилия.

– Коммандер, – сказал он. – Доктор. Чем могу?

Он не нервничал. Инга искала признаки – расширенные зрачки, пот на верхней губе, дрожь пальцев, любой жест, любое микродвижение, которое выдаёт страх, – и не нашла. Энгстрём стоял в дверном проёме – спокойный, ровный, чуть усталый, как человек, которого оторвали от обеда, но который не возражает, потому что умеет не возражать.

– Закройте дверь, – сказала Инга.

Он закрыл. Сел на второй стул. Пристегнулся – привычно, одним движением, как все, кто давно живёт в невесомости. Сложил руки на коленях. Посмотрел на Ингу – прямо, спокойно, с тем вежливым вниманием, которое бывает у людей, привыкших слушать и не перебивать.

– Энгстрём, – сказала Инга. – Контейнерный отсек. Дальняя переборка. Скрытая полость. Двенадцать контейнеров, которых нет в манифесте. Φ-субстрат полной экстракции. Объясните.

Она говорила – коротко, по-военному, каждое слово как удар. Не потому что злилась – потому что так было точнее. Слова не нуждались в украшениях, когда речь шла о двенадцати мёртвых людях в контейнерах.

Энгстрём не вздрогнул. Не побледнел. Не отвёл глаз. Он посмотрел на Ингу – прямо, ровно, как смотрят на экран с прогнозом погоды: без эмоций, без удивления, с принятием факта.

Пауза. Три секунды. Четыре.

– Я бы не стал говорить, что знал, – сказал он наконец. Голос – ровный, негромкий, с интонацией, от которой по спине прошёл холод, не имевший отношения к температуре. – Скажем так – я не удивлён.

– Уточните.

Ещё пауза. Энгстрём посмотрел на свои руки – сложенные на коленях, спокойные, крупные руки грузового капитана, который двадцать лет крутил штурвал и жал кнопки и подписывал документы.

– Коммандер, я летаю на грузовиках «Нексум Фарма» двенадцать лет. До «Нексума» – восемь лет на независимых контейнеровозах. Двадцать лет. За двадцать лет узнаёшь… ну, в целом, узнаёшь, как устроен бизнес. Не в деталях – в ощущении. Когда тебе говорят «не задавай вопросов» – ты не задаёшь. Когда твой грузовик тяжелее, чем в документах, – ты списываешь на разницу в топливе. Когда тебя просят не заходить в дальний конец отсека – ты не заходишь.

– Кто просил?

– Зависит от обстоятельств. Начальник порта в доках ОЕС. Инженер, который обслуживал грузовик перед вылетом. Человек из «Нексума», который подписывал манифест.

– Имена.

– Коммандер, я… – он поднял руку, мягкий жест, не защитный, а объяснительный. – Я бы сказал, если бы знал конкретные имена. Но так не работает. Никто не приходит и не говорит: «Мы ставим нелегальный груз, молчите.» Это… тоньше. Манифест приходит уже подписанным. Масса – уже в документах. Переборка – уже на месте, когда я поднимаюсь на борт. Мне не нужно молчать – мне нужно не спрашивать. Это разные вещи.

Инга смотрела на него. Его спокойствие – вот что было страшнее всего. Не спокойствие невинного – невинный нервничает, оправдывается, потеет. Спокойствие человека, который давно решил для себя: мир устроен так, и он – часть этого устройства, и менять его – не его дело, потому что у него дочь на Церере и пенсия через три рейса и настоящий зерновой кофе в личных запасах.

– Энгстрём, – сказала Инга. – Двенадцать контейнеров. Полная экстракция. Это убийство.

– Я понимаю, – сказал он. Без интонации. Без выражения. Как будто она сказала «сегодня среда». – Я понимаю, коммандер. Что вы хотите, чтобы я сделал?

Инга стиснула зубы. Хруст. Два удара сердца. Потом – ровно:

– Сейчас – ничего. Возвращайтесь к обязанностям. Об этом разговоре – никому.

– Разумеется.

Он встал. Отстегнулся, поднялся, пригладил комбинезон – машинальный жест аккуратного человека. Посмотрел на Ингу – ещё раз, коротко, как будто хотел что-то добавить, но решил, что не стоит.

– Коммандер, – сказал он у двери. – Я не враг. Хочу, чтобы вы это понимали.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок.

Инга молчала. Сисе молчал. В лаборатории – тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и далёким, еле слышным гудением криосистем из-за двух переборок: тот же тон, та же частота, тот же звук, которым двенадцать контейнеров – или пятьдесят семь – говорили миру о своём существовании.

– Сисе, – сказала Инга. – Скажите мне, что я думаю.

– Вы думаете, – сказал Сисе тихо, – что везёте доказательство преступления, которое может обрушить всю Φ-индустрию. И вы думаете о вариантах.

– Варианты.

– Их четыре, – сказал он. Теперь его голос был другим – не осторожным, а аналитическим, голосом учёного, перечисляющего переменные. – Первый: сообщить на базу. Сообщение идёт четыре с половиной месяца до Земли на текущем расстоянии. Ответ – ещё четыре с половиной. Итого – девять месяцев, в лучшем случае. К тому времени мы уже будем на «Янусе». Бесполезно.

– Дальше.

– Второй: выбросить контейнеры. Уничтожить улики. Проблема исчезает.

– Контейнеры – доказательства.

– Именно. Третий: изменить курс. Вернуться.

– Дельта-V не позволяет. Мы разогнались до полутора тысяч километров в секунду. Развернуть конвой – это сначала затормозить, потом разогнаться обратно. Топлива нет. Физически невозможно.

– Тоже нет. Четвёртый… – Сисе замолчал. Потом: – Четвёртый: продолжать. Доставить всё – штатный груз и нелегальный – на «Янус». И там предъявить доказательства. Напрямую.

– Кому?

– Сети. Посреднику.

Инга посмотрела на него. Сисе смотрел в ответ – и в его глазах было то, чего не было минуту назад: решимость. Не героическая, не отчаянная – решимость учёного, который увидел данные и знает, что они должны быть опубликованы. Что бы за этим ни последовало.

– Вы хотите предъявить Сети доказательства нелегальной полной экстракции, – сказала Инга. – Через голову «Нексум Фарма». Через голову ОЕС. Через голову Конвойного корпуса.

– Да.

– Вы понимаете, что случится?

– Скандал. Пересмотр контракта. Возможно – приостановка Φ-торговли. Расследование. «Нексум» теряет лицензию. Терраформирование – задержка на годы. Может быть, политический кризис.

Инга перебила:

– Сисе. Терраформирование – это не «задержка». Четыре конвоя в год, четыре планеты. Если контракт приостановлен – Марс не получает атмосферные процессоры. Церера не получает энергетические технологии. Люди – не получают продления жизни. Миллионы людей.

– Я знаю, – сказал он. – Послушайте, коммандер, я не… Я не герой. Я знаю арифметику. 192 000 доноров в год. Сорок процентов – с необратимыми повреждениями. Это 77 000 человек. За четыре планеты. Это – цена. И теперь – двенадцать человек, убитых полностью, их сознание вычищено до нуля и упаковано в цилиндры. Кто-то решил, что это допустимо. Кто-то в «Нексум Фарма» посчитал и решил: двенадцать убийств – шестьдесят шесть процентов прибавка к стоимости конвоя. Арифметика. Если мы молчим – арифметика продолжает работать. Если говорим – арифметика ломается. Обе арифметики – ужасны. Но одна – правда. Другая – нет.

Инга молчала. В лаборатории – тепло, тесно, запах пасты и пота и пластика. Экран на стене – Φ-спектр, два профиля рядом: сфера и облако. Красота и хаос. Смерть и жизнь.

Она думала. Не о морали – мораль была ясна: двенадцать убийств – это двенадцать убийств, и никакая арифметика не делает их допустимыми. Она думала о практике. О том, что делать прямо сейчас, на грузовике посреди межзвёздного пространства, с двенадцатью контейнерами, 182 снарядами, рейдерами за спиной и четырнадцатью месяцами до «Януса».

Устав.

Устав говорил: доставить груз. Обеспечить безопасность конвоя. Подчиняться приказам. Следовать протоколу.

Устав не говорил: проверить, что в грузе. Потому что устав написали люди, которые не хотели знать. Или – люди, которые знали и позаботились о том, чтобы командир конвоя не имела формальных оснований вскрывать контейнеры.

Устав не предусматривал этого. Устав не предусматривал двенадцать мёртвых людей в цилиндрах.

– Сисе, – сказала Инга. – Двенадцать дополнительных контейнеров на криосистеме «Лагранж-3». Штатная система рассчитана на сорок пять. Вы можете перенастроить охлаждение, чтобы выдержать пятьдесят семь?

Он моргнул. Не тот вопрос, который ожидал.

– Дело в том, что… да. Могу. Запас мощности компрессоров – двадцать процентов. Двенадцать дополнительных контейнеров – нагрузка восемь процентов. Резерв остаётся. Но – меньше. Если выйдет из строя один компрессор – штатные контейнеры начнут перегреваться через шестьдесят часов. Запас прочности – минимальный.

– Достаточный?

– Если ничего не случится – да. Если что-то случится… – он не договорил.

– Перенастройте, – сказала Инга. – Включите нелегальные контейнеры в общий контур охлаждения. Если субстрат в них деградирует – мы потеряем доказательства.

– Вы решили.

– Я решила. Продолжаем миссию. Доставляем всё – штатный груз и нелегальный – на «Янус». На станции – передаю информацию Сети. Лично. Напрямую.

Сисе кивнул. Медленно, тяжело – как человек, который поставил подпись под документом, зная, что подпись необратима.

– Есть условие, – сказал он. – Мне нужен полный доступ к скрытому отсеку. Ежедневный мониторинг. Я буду вести журнал – состояние контейнеров, деградация, температура. Это данные. Они понадобятся.

– Доступ разрешён. Об отсеке – никому. Ни экипажу «Лагранжа», ни «Стокгольму». Вы и я. Всё.

– Энгстрём?

Инга помолчала. Энгстрём. «Я не удивлён.» Человек, который «не задаёт вопросов». Который двадцать лет знал – или не знал, или выбирал не знать, что одно и то же, – и молчал, потому что молчание было его работой.

– Энгстрём, – сказала она, – пока не трогаем. Он предупреждён. Он знает, что мы знаем. Посмотрим, что он с этим сделает.

Она встала. Надела шлем – привычное движение, защёлка, шипение герметизации. Посмотрела на экран: сфера и облако. Красота и хаос.

– Сисе.

– Да, коммандер.

– Двенадцать контейнеров. Двенадцать… людей. У них есть имена?

– На маркировке – серийные номера. Не имена. Но если провести корреляцию с донорскими базами…

– Не сейчас. Потом.

Она повернулась к двери. Потом – обернулась:

– Каждый из этих контейнеров – чья-то жизнь. Или то, что от неё осталось. Я доставлю их. Не потому что мне приказали – потому что это единственное, что я могу для них сделать. Конец разговора.

Она вышла.

Коридор «Лагранж-3» – тёплый, тусклый, пахнущий маслом и едой. Инга шла к приёмному шлюзу, и стены грузовика – алюминий, царапины, вмятины – казались другими, чем час назад. Не стены – оболочка. Оболочка, скрывающая двенадцать украденных жизней.

У поворота – Энгстрём. Стоял в дверях камбуза, с кружкой в руке – кофе, настоящий, зерновой, тот самый, из личных запасов. Он увидел Ингу – и не отвернулся, не спрятался. Посмотрел. Кивнул – коротко, вежливо, как капитан кивает военному офицеру: без подобострастия и без вызова.

Инга не ответила на кивок. Прошла мимо. Не потому что ненавидела его – ненависть требовала больше энергии, чем она готова была потратить. Потому что у неё не было слов для человека, который знал – или не удивился – и молчал. Устав не предусматривал таких разговоров. Устав не предусматривал ничего из того, что произошло за последний час.

Устав не предусматривал.

Она забралась в «гроб» шаттла, пристегнулась, закрыла люк. Пять минут темноты. Шипение азота. Собственное дыхание.

В темноте – одна мысль, ясная, холодная, как сфера на экране: она везёт доказательство. Двенадцать мёртвых людей, упакованных в контейнеры. Доставить их – значит взорвать систему. Не доставить – значит стать частью системы. Третьего варианта нет.

Стыковка со «Стокгольмом» – лязг, шипение, зелёный огонь. Инга выплыла в шлюз, сняла шлем, вдохнула привычный воздух мостика – озон, пот, кофе. Домой.

Пять шагов до командирского кресла. Она села, пристегнулась, взяла планшет.

На экране – сообщение от «Арбитра». Метка времени – двенадцать минут назад, пока она летела в шаттле.

«Обнаружены 4 новые тепловые сигнатуры. Пеленг 194, склонение минус 7. Дистанция: 22 000 километров. Ускорение: 0.15-0.20g. Курс: сближение. Расчётное время до огневого рубежа: 6 суток 4 часа. Классификация: предположительно буксиры класса «Хорнет» или аналоги. Количество: четыре.»

Четыре.

Не два – четыре. Вдвое больше, чем в первый раз. И на этот раз – не разведка.

Инга посмотрела на мостик. Прия за консолью – подняла голову, встретила её взгляд. На лице Прии – вопрос, не озвученный. Она видела сообщение «Арбитра».

– Рамачандран, – сказала Инга. – Боевое расписание. Шестьдесят часов. Подготовить варианты.

Прия кивнула. Её пальцы уже двигались по сенсорам – быстро, как всегда, цифры вместо слов.

Инга откинулась в кресле. Закрыла глаза – на секунду, не больше, потому что дольше нельзя, потому что на тактическом экране – четыре новые красные точки, и шесть суток – это не четырнадцать месяцев, это сто сорок четыре часа, восемь тысяч шестьсот сорок минут, и каждая минута – это снаряд, которого нет, и решение, которое нужно принять, и двенадцать контейнеров в скрытом отсеке, которые нужно довезти.

182 снаряда. Четыре рейдера. Шесть дней.

И двенадцать человек в контейнерах, которые уже не могли ждать – но и торопиться им было некуда. Они уже были всюду, куда можно попасть. И нигде.

Глава 6: Облава

Связь шипела.

Не ровным белым шумом, как в наушниках с подавлением – а рваным, живым, с провалами и всплесками, с потрескиванием, от которого зудели уши. Лазерная связь между четырьмя буксирами, разбросанными на полторы тысячи километров, была похожа на разговор через стену: слышно, но каждое слово приходится вырывать из помех, как ржавый болт из гнезда.

– …повторяю: расход восемьдесят два процента, – голос Хансена шёл с задержкой в полсекунды и звучал так, будто его пропустили через мясорубку. – Дельты на один серьёзный манёвр. Один. Не полтора, не «с запасом» – один. Ясно?

– Ясно, – сказала Кейлин. – Ду Фэй?

Треск. Три секунды статики. Потом – женский голос, тихий, ровный, с акцентом, который Кейлин так и не научилась определять: то ли кантонский, то ли что-то ещё.

– «Цапля» – аналогично. Дельта-V: семьсот двадцать метров в секунду. Хватит на разгон до перехвата. Торможение – только если захватим грузовик и используем его двигатели. Если нет – пролетаем мимо.

– Марта?

Шипение. Щелчок. Голос Марты – хриплый, как всегда после сна, а Марта спала двадцать минут назад, потому что на буксире «Искра» ночь наступала по таймеру, и таймер не спрашивал, удобно ли.

– «Искра» – шестьсот девяносто. Я уже говорила: у меня компрессор дышит на ладан. Если давану тягу больше ноль-два – он встанет, и тогда кислород кончится через восемь часов вместо сорока.

– Восемь часов хватит, – сказала Кейлин.

– На что?

– На всё. Или ни на что.

Тишина в эфире – если не считать шипения, которое было не тишиной, а голосом космоса: бессмысленным, ровным, бесконечным. Четыре буксира в пустоте, четыре жестянки с людьми, растянутые на полторы тысячи километров, связанные тонкой ниткой лазерного луча, который мог оборваться от любого случайного поворота антенны.

– Совещание, – сказала Кейлин. – Все – на общем канале. Леон, запись.

– Пишу, – отозвался Леон из-за её спины. Его голос был близким – не из динамика, а живой, здесь, в четырёх метрах кабины «Пепельницы». Пальцы стучали по клавиатуре. Привычный звук – метроном, по которому «Пепельница» отсчитывала время.

Кейлин выпрямилась в кресле. Ремни врезались в плечи – пятиточечные, шахтёрские, с такой силой прижимающие тело к спинке, будто кресло боялось, что она улетит. На экране перед ней – четыре зелёные точки, разбросанные по чёрному фону, и шесть точек впереди: конвой. Синий – грузовики. Красный – корветы. Расстояние: девятнадцать тысяч километров и сокращается. Скорость сближения: одиннадцать километров в секунду. Время до огневого рубежа: сутки с небольшим.

Сутки.

– Данные разведки, – начала Кейлин. – Леон, на экран.

Экран мигнул. Карта исчезла, и на её месте появилась таблица – Леон составил её три дня назад, после того как буксир Хансена, «Гарпун», и безымянная посудина, которую Ду Фэй одолжила у какого-то должника на Тау Кита f, вернулись из первого контакта. «Гарпун» – с прожжённым обшивочным листом в районе кормы, где рэйлган корвета разбросал осколки. Безымянная посудина – с мёртвым двигателем, раздробленным прямым попаданием. Её пришлось бросить. Экипаж – двое – перешли на «Гарпун». Теперь у Хансена на борту пятеро вместо троих, и кислород тает быстрее, чем они успевают дышать медленно.

Таблица. Данные первой атаки.

– Корвет «Стокгольм», – сказала Кейлин, и её голос стал другим: не командирским, а лекторским, ровным, как дорога, которую нужно пройти от начала до конца, не сворачивая. – Класс «Фрея». Рэйлган – один, калибр стандартный, скорость снаряда – пятнадцать кэмэ в секунду. За одиннадцать минут боя выпустил восемнадцать снарядов. Из восемнадцати – одно попадание. Процент – четыре целых, неважно сколько десятых. Это плохо.

– Плохо для нас, – уточнила Марта.

– Плохо для них. Четыре процента на дистанции тысяча двести – это расход. Они тратят снаряды. Боекомплект «Фреи» – двести. Осталось сто восемьдесят два. Это наше преимущество номер один: у них конечный ресурс. Каждый залп – минус. Каждый промах – наш выигрыш.

– Они и с промахами нас прибили, – сказал Хансен. Его голос – грубый, низкий, голос человека, который двадцать лет работал в вакууме и привык кричать через шлем. – Дженнингс потерял движок. Машину бросили. Два человека на моей шее. Кислород жрут, как кони.

– Я знаю, – сказала Кейлин. – Поэтому второй раз будет иначе. Слушайте дальше. Лазер – твердотельный, два мегаватта. Перехватил торпеду на полной мощности. После перехвата – перегрев: пять минут принудительного охлаждения. Пять минут, в которые у «Стокгольма» нет противоракетной обороны. Это наше преимущество номер два.

– Если у нас есть торпеды, – сказала Ду Фэй. – У нас нет торпед.

– У нас есть буксиры. У буксиров есть двигатели. Двигатель, направленный в корпус на ста метрах – это торпеда. Но до этого, надеюсь, не дойдёт. Дальше. Корвет номер два – «Бхопал». Такой же класс, такое же вооружение. В первом бою выпустил десять снарядов и не попал ни разу. Либо экипаж хуже, либо командир осторожнее. Для нас – без разницы: «Бхопал» тоже стреляет и тоже тратит снаряды.

– Что с грузовиками? – спросил Хансен. – Меня интересует «Лагранж-3».

Кейлин стиснула зубы. Хансен интересовался «Лагранж-3» не так, как она. Она – из-за того, что было внутри. Он – из-за того, сколько это стоило.

– Грузовики не вооружены. Четыре штуки, класс «Лагранж», стандартные контейнеровозы. Ускорение – ноль-ноль-один – ноль-ноль-пять. Без манёвренности. Без защиты. Они – мишени. Но корветы их прикрывают, и в этом вся проблема.

– Значит, убираем корветы, – сказал Хансен. Просто. Как будто «убрать» корвет – то же самое, что убрать камень с дороги. Кейлин уже слышала этот тон – тон человека, который забыл, что на корветах живые люди, или не забыл, но перестал это считать препятствием.

– Мы не убираем корветы, – сказала Кейлин. – Мы их разделяем.

Тишина. Четыре секунды – задержка связи плюс время на осмысление.

– Объясни, – сказала Марта.

Кейлин вывела на экран тактическую схему. Леон подготовил её заранее – линии, векторы, точки. Красиво, если бы не означало смерть.

– План. Четыре буксира – две пары. Первая пара: Хансен и Ду Фэй. Задача – отвлечение. Вы выходите на перехватный курс с отклонением двадцать градусов от конвоя. Цель – выглядеть как угроза флангу. «Бхопал» пойдёт на перехват – это его работа, для этого он тут. Когда «Бхопал» уйдёт – «Стокгольм» останется один. Один корвет на четыре грузовика.

– А потом? – спросил Хансен.

– Потом – вторая пара. Я и Марта. «Пепельница» и «Искра». Мы идём к «Лагранж-3» напрямую, на максимальной тяге, пока «Стокгольм» один и растянут между четырьмя грузовиками. Он не может быть везде. Если он защищает «Лагранж-3» – остальные грузовики открыты. Если защищает остальные – мы проходим к «Лагранжу».

– А если он стреляет по нам? – спросила Марта. Голос – ровный, без страха, как вопрос о прогнозе погоды.