Конвой 71: Субстрат

Инга считала. Она всегда считала – не от тревоги, а от привычки. Числа были якорем. Числа не врали.

– Цель один – манёвр, – доложил «Арбитр». – Ускорение: 0.3g, боковое. Уклонение.

Буксир пытался увернуться. Он видел залп – не снаряды, а вспышку электромагнитного импульса при выстреле. Знал, что в его сторону летит что-то. Не знал точно – что. Но маневрировал.

– Пересчёт, – выдохнула Прия. – Манёвр снижает вероятность попадания до… 4.8 процента на серию. Чёрт.

Чёрт. Не по уставу. Но Инга не поправила – потому что 4.8 процента заслуживали именно этого слова.

– Контакт, – сказал «Арбитр». – Серия один: промах. Все пять снарядов – промах. Ближайший пролёт – 140 метров от цели один.

Сто сорок метров. Почти.

– Вторая серия, – приказала Инга. – Компенсация манёвра. Рамачандран – поправку.

– Поправка заложена. Серия два – с упреждением на 0.3g бокового ускорения, рассеяние увеличено. Огонь.

Удар. Дрожь. Помехи. Пять снарядов – в темноту.

– «Бхопал» – серия один по цели два, – доложила Корнеева. – Результат – промах. Нгуен перезаряжает.

Промах. Промах. Двадцать восемь снарядов в пустоту. Это не стрельба по мишени на полигоне – это стрельба по мухе, которая летит на тебя со скоростью сорок километров в секунду и знает, что ты стреляешь.

– Серия три, – приказала Инга. – Рамачандран – увеличь веер.

– Увеличиваю. Рассеяние – 0.5 миллирадиана. Вероятность попадания на серию – 18 процентов. Лучше не будет, коммандер.

– Огонь.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар. Пять снарядов. Ещё пять. «Бхопал» – ещё серия.

Восемьдесят секунд ожидания. На мостике – тишина, красный свет, дыхание четырёх человек и гул корабля.

– Контакт, – сказал «Арбитр». – Серия три: попадание. Один снаряд из пяти. Цель один – поражение. Участок поражения – кормовая секция, предположительно двигательный отсек. Тепловая сигнатура цели – изменение: неконтролируемый выброс плазмы. Двигатель повреждён. Цель один – снижение ускорения до 0.02g. Дрейф.

Попадание.

Прия выдохнула – резко, сквозь зубы, как после удара в живот. Не радость – сброс. На экране красная точка «цели один» изменила цвет: из ярко-красного – в тусклый оранжевый. Повреждена. Дрейфует. Её двигатель выплёвывал плазму в пустоту – неконтролируемо, как кровь из перебитой артерии. Буксир был жив, но покалечен.

– Цель два – статус, – сказала Инга.

– Цель два: без повреждений. Манёвр уклонения – успешен. Ускорение – 0.25g. Курс… – пауза. – Курс изменён. Цель два идёт на сближение со «Стокгольмом». Дистанция – 940 километров. Сближение – 28 км/с. Время до минимальной дистанции – 34 секунды.

Тридцать четыре секунды. Буксир шёл не на грузовик – на корвет. Лоб в лоб.

– Торпедный пуск, – сказал «Арбитр». Голос – тот же, ровный, без модуляции. Как если бы он объявлял время ужина. – Цель два – пуск одной торпеды. Инерциальное наведение. Тип: предположительно кинетическая, вольфрамовый пенетратор. Скорость: 22 км/с и растёт. Дистанция до торпеды: 890 километров. Время до контакта: 31 секунда. Рекомендация: лазерный перехват. Варианты: …

– Лазер, – сказала Инга. Одно слово.

– PD – активирован, – доложила Прия. Голос был быстрым, но не дрожащим – Прия не дрожала, она ускорялась. – Наведение… захват цели… лазер на цели…

Тридцать одна секунда – это долго. Это – целая жизнь, если ты знаешь, что в конце этих секунд к тебе летит вольфрамовый стержень на двадцати двух километрах в секунду, и если он попадёт – дыра в корпусе размером с кулак, декомпрессия, четырнадцать секунд, и всё.

Двадцать пять секунд.

– Лазер – огонь, – сказала Прия.

Лазер «Стокгольма» не был виден – два мегаватта инфракрасного излучения не оставляли следа в вакууме. Но на экране – линия: от «Стокгольма» к маленькой точке, которая была торпедой. Луч бил в неё – два мегаватта, сфокусированные на площади в несколько квадратных сантиметров, температура в точке контакта – тысячи градусов.

Двадцать секунд. Пятнадцать.

– Воздействие, – доложил «Арбитр». – Лазер на цели. Нагрев корпуса торпеды – 1 400 градусов. Целостность обшивки – деградация. Наведение торпеды – без изменений. Инерциальное, коррекции нет. Торпеда идёт по прямой.

Двенадцать секунд. Лазер жёг торпеду, и торпеда горела – медленно, как свеча в руке, и летела, и не сворачивала, потому что инерциальное наведение не знало, что его убивают.

Восемь секунд.

– Деструкция, – сказал «Арбитр». – Корпус торпеды – разрушен. Боеголовка – деактивирована. Фрагменты – разлёт. Угрозы нет.

Прия откинулась в кресле – движение длилось полсекунды, потом она выпрямилась, как пружина.

– PD – перегрев. Теплоотвод – 87 процентов максимума. Принудительное охлаждение – пять минут. Лазер недоступен.

Пять минут без лазера. Пять минут, в течение которых, если кто-нибудь выпустит ещё одну торпеду – перехватить будет нечем.

– Цель два – статус, – сказала Инга. Голос – ровный. Руки – на подлокотниках. Пальцы – не дрожали, потому что она сжимала их в кулаки.

– Цель два: разворот. Ускорение – 0.3g, курс – от конвоя. Отступление. Цель один: дрейфует, двигатель повреждён, ускорение – минимальное. Обе цели выходят из зоны огня.

Отступление.

Инга выдохнула – через нос, медленно, контролируя. На вдохе – запах собственного пота: кислый, резкий, запах адреналина, который организм выбросил в кровь без разрешения и теперь не знал, куда деть.

– «Бхопал» – статус.

– «Бхопал» – без повреждений. Израсходовано десять снарядов. Цель два – промах, все серии. Нгуен подтверждает: противник отступает.

Инга посмотрела на тактический экран. Две точки – одна оранжевая, одна красная – расходились от конвоя. Медленно. Нехотя. Как звери, отогнанные от добычи, – не побеждённые, а отпугнутые.

– Рамачандран. Итог.

Прия свела данные. Голос – ровный, но чуть медленнее, чем обычно: послебоевая усталость, адреналин уходил и забирал с собой скорость.

– Расход боеприпасов: «Стокгольм» – 18 снарядов, остаток 182. «Бхопал» – 10, остаток 190. Торпеды – не израсходованы. Лазер PD – перегрев, охлаждение 4 минуты 20 секунд. Повреждения конвоя – отсутствуют. Потери – отсутствуют.

Ноль потерь. Двадцать восемь снарядов за одно попадание. Арифметика работала – но не в ту сторону, в которую хотелось.

– Результат по противнику, – продолжила Прия. – Цель один – повреждение двигателя, дрейф. Цель два – без повреждений, отступает на 0.3g. Прогноз: цель два способна вернуться. Цель один – неспособна к активным манёврам, но жива. Вопрос, коммандер: добиваем?

Инга посмотрела на экран. Оранжевая точка «цели один» дрейфовала – медленно, по инерции, уходя от конвоя. Буксир с повреждённым двигателем. Три человека на борту, может быть, четыре. Шахтёры, скорее всего. Люди с семьями, с фотографиями в шлемах, с долгами и надеждами. Люди, которые решили, что нападение на военный конвой – хорошая идея, и ошиблись.

Добить – значит потратить ещё снаряды. Не добить – значит оставить за спиной повреждённый, но живой корабль.

– Нет, – сказала Инга. – Он в дрейфе, без двигателя. Не угроза. Снаряды экономим.

Прия кивнула. Ни одобрения, ни осуждения в её лице – только принятие решения, как принятие данных: записала, сохранила, пошла дальше.

Бой длился одиннадцать минут. Одиннадцать минут – от первого залпа до отступления противника. Одиннадцать минут – это было быстро по любым стандартам: конвойные бои иногда тянулись часами, когда рейдеры держали дистанцию и кусали конвой с разных сторон, как волки. Эти – не кусали. Эти пришли, получили и ушли.

Слишком быстро.

Инга сидела в кресле, шлем расстёгнут – визор поднят, но не снят, на всякий случай – и смотрела на тактический экран, где две точки удалялись. Красный свет мостика сменился обратно на синий: отбой боевой тревоги. Гул факела – привычный, 0.15g, конвой вернулся на маршрут.

Она думала.

Два буксира. Два. Не пять, не десять – два. Минимальная группа для атаки. С одной торпедой – одной. Без серьёзного плана: разделения не было, отвлекающего манёвра не было, координации – минимум. Они просто пришли и ударили. Как разведка. Как… проверка.

– «Арбитр», – сказала она. – Анализ курса целей до контакта. Покажи точку пересечения.

На экране – линии. Два вектора, продолженные от момента обнаружения до расчётной точки пересечения с конвоем. Обе линии сходились – не в центре конвоя, не в районе корветов, не на ближайшем грузовике. Обе – на «Лагранж-3».

– Подтверди, – сказала Инга.

– Подтверждаю. Обе цели следовали курсом перехвата к грузовику «Лагранж-3». Вероятность случайного совпадения: 4.7%. Рекомендация: усилить наблюдение за «Лагранж-3».

Четыре и семь десятых процента. Не случайность. Они шли к «Лагранж-3» конкретно. Знали номер, знали позицию, знали, где он в строю.

– Рамачандран, – Инга повернулась к Прие. – Откуда они знали?

Прия подняла глаза от экрана.

– Построение конвоя – не секрет, коммандер. Порядок грузовиков указан в транспортном реестре ОЕС. Открытые данные.

– Порядок – да. Но позиция в реальном времени – нет. Они вышли на перехватный курс до того, как мы их засекли. За четыре часа. Это значит, они знали нашу траекторию заранее – не по реестру, а по реальным данным. Кто-то дал им наш курс.

Прия замолчала. На мостике – тишина, которая была другой тишиной, не послебоевой, а предгрозовой.

– Или, – сказала Прия медленно, – они отслеживали нас пассивно. Тепловая сигнатура конвоя – гигантская. Четыре грузовика с факелами. Мы видны с расстояния световых минут для любого, у кого есть инфракрасный датчик.

– Тепловая сигнатура не даёт идентификацию грузовика по номеру, – возразила Инга. – Они знали, какой именно. «Лагранж-3».

Прия не ответила. Ответа не было – или был, но неприятный: кто-то сообщил рейдерам, какой грузовик атаковать. Кто-то с доступом к данным конвоя. Кто-то…

Инга отрезала мысль. Не время. Она сделала пометку в журнале – сухую, по уставу: «Анализ боя: курс обеих целей указывает на целенаправленную атаку грузовика «Лагранж-3». Предположение: противник располагал актуальными данными о составе и построении конвоя. Источник – не установлен. Требует расследования.»

Написала. Сохранила. Закрыла журнал.

Подняла глаза – и увидела на экране «Арбитра» промежуточный отчёт по энергетике конвоя. Тот самый, который просматривала, когда всё началось. Тот самый, в котором – она вспомнила – «Лагранж-3» потреблял на восемь процентов больше расчётного.

1.2 тонны лишней массы. Восемь процентов лишнего энергопотребления. И рейдеры, которые шли именно к нему.

Совпадение. Или нет.

Инга встала. Красный свет уже сменился синим, но ей казалось, что стены мостика всё ещё были красными – цвет засел в сетчатке и не хотел уходить.

– Чен, – сказала она навигатору. – Курс – без изменений. Маршрут штатный.

– Есть, коммандер.

– Рамачандран. Статус PD.

– Лазер – охлаждён. Готов. Теплоотвод – в норме.

– Корнеева. Связь с грузовиками.

– Все четыре на связи. Повреждений нет, экипажи в норме.

Инга кивнула. Сняла шлем – воздух мостика ударил в лицо: холодный, с привкусом озона от электроники и пота от четырёх тел, проживших одиннадцать минут на адреналине. Она положила шлем на консоль, провела ладонью по лицу – пальцы были холодные и влажные. Потом села обратно в кресло, пристегнулась и взяла планшет.

Восемнадцать снарядов. Осталось 182.

Одна торпеда перехвачена. Если бы их было две – вторая прошла бы. Лазер перегрелся после первого перехвата – пять минут охлаждения, пять минут без защиты. Если рейдеры знали это – а они знали, потому что характеристики лазерной PD класса «Фрея» были в открытом доступе, – то одна торпеда была не оружием. Она была вопросом: «Сколько мы у тебя заберём?»

Ответ: пять минут. Пять минут уязвимости. И восемнадцать снарядов.

Инга записала в журнал: «Итог боя: противник отступил с минимальными потерями. Характер атаки – разведывательный. Цель – не уничтожение, а сбор данных: время реакции, расход боеприпасов, тактика перехвата. Вывод: атака была пробной. Следующая будет основной.»

Следующая.

Она закрыла журнал.

На тактическом экране – синяя линия маршрута, шесть зелёных точек конвоя, пустота. Красных точек больше не было. Они ушли – куда-то за пределы сенсоров, за пределы расчётов, в темноту, где буксиры остывали и становились невидимыми. Они были где-то. И они знали теперь то, что хотели узнать.

Инга сидела на мостике, и вибрация факела шла через кресло, через ноги, через позвоночник, и где-то в затылке, там, где начинается головная боль после адреналина, пульсировала мысль, тихая и упрямая: они шли к «Лагранж-3». Они знали. Кто-то им сказал.

Щелчок в наушнике. Закрытый канал – не общий, не командный, а тот, который Инга настроила для связи с научным персоналом грузовиков. Канал, которым за сорок семь дней ни разу никто не пользовался.

– Коммандер Вестергорд, – голос – мужской, мягкий, с лёгким акцентом, с интонацией человека, который привык начинать фразы осторожно, как начинают ходить по тонкому льду. – Это доктор Сисе, «Лагранж-3». Извините, что… Послушайте, мне нужно показать вам кое-что. На «Лагранж-3». Лично.

Пауза. Инга слышала его дыхание – чуть учащённое, чуть неровное. Дыхание человека, который знает то, чего не хочет знать.

– Это не может подождать? – спросила Инга. Не потому что могло – а потому что устав требовал спросить.

– Нет, коммандер. Дело в том, что… Нет. Не может.

Инга посмотрела на экран. «Лагранж-3» – зелёная точка среди зелёных точек. 1.2 тонны лишней массы. Восемь процентов лишней энергии. Рейдеры, которые шли именно к нему.

И теперь – нейрофизик, который хочет показать что-то. Лично.

– Принято, – сказала Инга. – Буду через четыре часа. Конец связи.

Она выключила канал. Посмотрела на мостик – Прия за консолью, Чен за навигацией, Корнеева за связью. Синий свет, гул вентиляции, запах кофе, который остыл два часа назад и теперь пах картоном.

Четыре часа до «Лагранж-3».

Она не знала, что ей покажут. Но знала – с той холодной уверенностью, которая приходит не из логики, а из десяти лет службы, из десяти лет, когда совпадений не бывает, – знала, что ей не понравится.

Глава 5: Двенадцать

Шаттл «Стокгольма» – не шаттл, а пристыкованная капсула на шесть человек, официально именуемая «модуль межкорабельного трансфера», неофициально – «гроб». Два метра в длину, полтора в ширину, полтора в высоту. Привод – сжатый азот, импульс – 40 м/с, дальность – 60 километров. Ни сидений, ни иллюминаторов: входишь, пристёгиваешься к стене, закрываешь шлем, и капсула выплёвывает тебя в пустоту, как косточку из вишни. Пять минут полёта – пять минут в темноте и тишине, если не считать шипения азота и собственного дыхания. Потом – стыковка с принимающим шлюзом, металлический лязг захватов, и ты на месте.

Инга летела одна.

Пять дней прошло с боя. Пять дней, которые она потратила на то, чтобы убедиться: звонок Сисе – не паранойя учёного, которому показалось лишнее на приборах. Она запросила у «Арбитра» полную техническую документацию «Лагранж-3» – сверила с данными энергопотребления, которые получала в общем отчёте конвоя. Восемь процентов. 1.2 тонны лишней массы. Она не стала посылать Сисе запрос по открытому каналу – вместо этого перешла на закрытый, тот самый, по которому он позвонил. Два коротких разговора. В первом она спросила: «Что конкретно?» Он ответил: «Лучше увидеть. Дело в том, что… мне нужно, чтобы вы увидели сами. Прежде чем я скажу, что это.» Во втором она спросила: «Это связано с 1.2 тоннами?» Он замолчал на четыре секунды. Потом: «Да.»

Пять дней. Она не могла улететь раньше: после боя – приведение корабля в порядок, проверка систем, пересчёт боекомплекта, доклады «Бхопалу». Рутина, которая была не рутиной, а необходимостью – потому что рейдеры отступили, а не ушли, и где-то в темноте, за пределами сенсоров, два буксира остывали, ждали, думали.

Но теперь – пять минут в «гробу», в темноте, в скафандре, который пах потом и резиной уплотнителя, – и стыковка.

Лязг. Шипение выравнивания давления. Зелёный огонь – «герметичность подтверждена». Инга расстегнула карабины, открыла люк и выплыла в приёмный шлюз «Лагранж-3».

Другой мир.

Не «Стокгольм» – тот был военным кораблём: тесным, жёстким, каждый квадратный сантиметр отвоёван у пустоты и имеет функцию. «Лагранж-3» был грузовиком – гражданским, старым, просторным по-другому: коридоры шире, потолки выше, но освещение – тусклее, и стены – не крашенный металл, а голый алюминий, матовый, в царапинах и вмятинах двенадцати лет эксплуатации. Пахло иначе: тот же рециркулированный воздух, но с другой нотой – не озон и кофе, а масло и нагретый пластик. Запах работающего грузовика, которому не меняли фильтры по графику, а когда «начнёт пахнуть».

Сисе ждал её у шлюза. Она видела его впервые лично – на инспекции перед вылетом он был в списке научного персонала «Лагранж-3», но Инга не помнила его лица, только имя и должность. Теперь – лицо: худое, тёмное, с высоким лбом и глазами, которые смотрели на неё с выражением человека, готовящегося к неприятному разговору, – не страх, не тревога, а та особая собранность, которая бывает у врачей перед тем, как сообщить диагноз.

– Коммандер, – он протянул руку. Рукопожатие – сухое, крепкое, короткое. – Спасибо, что прилетели. Я понимаю, что это…

– Показывайте, – сказала Инга.

Он кивнул. Не обиделся на краткость – принял, как принимают погоду. Повернулся и поплыл вдоль коридора, цепляясь за поручни. Инга – за ним. Магнитные ботинки она не надевала: в невесомости быстрее без них, а ей не нужно было шагать – нужно было добраться.

Коридор, поворот, ещё коридор. Мимо камбуза – запах разогретой пасты и чьё-то «добрый день, коммандер» от кого-то из экипажа, лицо которого мелькнуло и исчезло. Мимо двери с табличкой «Капитан» – закрытой. Мимо лабораторного закутка Сисе – открытого, экран на стене, планшеты на столе. К тяжёлой герметичной двери в конце коридора: «Контейнерный отсек. Доступ – по допуску».

Сисе приложил карту. Дверь скользнула.

Холод ударил, как стена. Минус тридцать – контейнерный отсек не отапливался. Скафандр Инги был рассчитан на это, но лицо – открытое, визор поднят – обожгло мгновенно: щёки, лоб, нос. Она опустила визор. Мир стал зелёным – тактическая проекция, которая здесь была не нужна, но Инга не стала переключать.

Отсек открылся – длинный, белый, холодный. Ряды контейнеров на рамах, стерильный свет, пар гелия – медленные облака, плавающие между рядами, как призраки. Гудение криосистем – глубокое, утробное, чувствуемое скорее телом, чем ушами.

Сисе плыл впереди, уверенно, привычно – он знал этот отсек, как хирург знает операционную. Мимо первого ряда, второго, третьего. Контейнеры – белые цилиндры, метр двадцать в длину, шестьдесят сантиметров в диаметре, промаркированные синей полосой и серийным номером. Сорок пять штук. Стандарт.

Девятый ряд – последний. За ним – пустота: шесть метров до переборки.

Сисе остановился. Повернулся к Инге. Его лицо за визором – серьёзное, собранное.

– Вот, – он указал на переборку. – Видите?

Инга смотрела. Стена. Серая, гладкая, ровная. Два лючка обслуживания. Маркировка: «Техническая зона».

– Что я должна видеть? – спросила она.

– Сварной шов, – сказал Сисе. – По периметру. Свежий. И нет заклёпок. Эта переборка – нештатная. Её поставили позже. Недавно.

Инга подплыла ближе. Провела пальцем по шву – гладкий, чистый, без окисления. Посмотрела на поверхность – ровная, без углублений. Он был прав: переборка была новой.

– За ней, – продолжил Сисе, и его голос стал тише, осторожнее, – за ней минимум двенадцать криоквантовых контейнеров с Φ-субстратом. Я зафиксировал дистанционно. Их нет в манифесте.

Инга молчала. Три секунды – стиснутые зубы, хруст в челюсти, привычный, как удар сердца. Потом:

– Покажите данные.

Сисе достал планшет. На экране – Φ-спектр. Не тот, который Инга видела в отчётах – грубый, общий, для администраторов. Этот – детальный, для специалиста: плотность цвета, структура, форма. Она не всё понимала – но поняла главное: за стеной что-то есть.

– Сисе, – сказала она. – Мне нужно это увидеть. Не на экране. Лично.

Он кивнул. Как будто ждал.

– Я привёз монтажный резак.

Монтажный резак – инструмент для ремонта обшивки, стандартный, из комплекта «Лагранж-3». Не военный: плазменный, маломощный, рассчитан на алюминий толщиной до двадцати миллиметров. Переборка – пятнадцать. Должен справиться.

Инга держала резак. Сисе – аварийный фонарь и огнетушитель. Положение – нелепое: двое взрослых людей в скафандрах, зависших в невесомости перед стеной, один – с инструментом, другой – с фонарём, как дети, которые решили вскрыть запретную дверь в подвале.

– Начинаю, – сказала Инга.

Резак загудел – высокая нота, зубная, от которой сводило скулы. Плазменная дуга коснулась металла, и переборка начала плавиться: белая точка, расширяющаяся в линию, капли расплавленного алюминия, которые отлетали от стены и плыли в невесомости – маленькие, яркие, оранжевые, как светляки. Искры – спирали, закручивающиеся в невесомости, медленные, красивые, нелепо красивые: как будто кто-то рассыпал горсть золотой пыли, и она отказалась падать.

Инга вела резак по дуге – полукруг, метр в диаметре, достаточно, чтобы пролезть в скафандре. Металл поддавался: пятнадцать миллиметров, не десять, но резак справлялся. Запах – даже через фильтры скафандра – горелый алюминий, сладковатый и металлический одновременно. Вибрация – через руки, через перчатки, через кости: резак дрожал, как живой, и передавал свою дрожь дальше.

Четыре минуты. Полукруг завершён.

Инга выключила резак. Тишина – нет, не тишина: гудение криосистем, которое никуда не делось, и теперь, после визга резака, казалось оглушительным.

Она упёрлась ладонью в вырезанный лист и толкнула. Металл подался – не сразу, с сопротивлением, как дверь, которую не открывали давно, – и отвалился внутрь, в темноту за переборкой. В невесомости он не упал – поплыл, медленно вращаясь, и исчез в черноте.

Лязг. Где-то внутри лист ударился обо что-то и замер.

Темнота. За дырой в переборке – темнота. Абсолютная, как в «гробу» шаттла, как в космосе за бортом. Только холод – из проёма хлынул воздух, ещё холоднее, чем в отсеке: минус сорок, может быть, минус пятьдесят, Инга почувствовала это даже сквозь скафандр – лицо, подбородок, щёки.

И запах. Сквозь фильтры – слабый, но безошибочный: монтажная пена. Свежая, неполимеризованная до конца. И новый пластик – тот запах, который бывает в только что собранном оборудовании, в только что обшитом помещении, в только что построенной лжи.

Сисе включил фонарь.

Луч вошёл в темноту – и темнота отступила, не сразу, а слоями, как туман, открывая то, что было внутри. Инга протиснулась в проём – плечи скафандра царапнули край, – и повисла в скрытом отсеке, держась за срез переборки.

Двенадцать контейнеров.

Они стояли – нет, висели – на нестандартных рамах, в три ряда по четыре, обвязанные кабелями, которых Инга не узнала: не синие-красные-жёлтые, как в штатном отсеке, а серые, без маркировки, толстые, как шланги. Криосистема – отдельная, автономная: свой компрессор, свой теплообменник, свои магистрали, пристроенные к основной системе грузовика через переходник, который кто-то аккуратно, профессионально врезал в общую линию охлаждения. Инженерная работа – чистая, точная, дорогая. Не самоделка.

Контейнеры – стандартные по форме. Тот же форм-фактор: метр двадцать, шестьдесят сантиметров, цилиндр. Но маркировка – другая. Инга подплыла к ближайшему и посмотрела.

Красная полоса.

Не синяя – как на штатных. Красная. И серийный номер – другой формат: буквы, цифры, буквы. Стандартная маркировка «Нексум Фарма» – буквы-цифры-буквы-цифры. Здесь – иначе.

– Сисе, – сказала Инга. Голос – ровный, тихий, как приказ. – Объясните мне, что я вижу.

Сисе протиснулся через проём следом за ней. Завис рядом – фонарь в одной руке, диагностический планшет в другой. Его лицо в луче фонаря – зелёное от экрана планшета, как маска из другого мира.

– Послушайте, – сказал он. Голос был тихим, но не робким – осторожным, как шаги по минному полю. – Я подключил датчик дистанционно. Но теперь… сейчас я могу показать вам напрямую.

Он приложил планшет к ближайшему контейнеру. Секунда. Две. Пять. На экране – Φ-спектр.

– Вот, – сказал Сисе. – Видите?

Инга видела. Она не была нейрофизиком – она была офицером, и Φ-спектры для неё были как кардиограммы для пациента: общую картину считываешь, детали – нет. Но это – она поняла без объяснений.

На экране – форма. Идеальная сфера. Гладкая, ровная, симметричная, как мыльный пузырь. Без провалов, без пиков, без рваных краёв. Совершенная – и именно поэтому чудовищная.