Когнитивный градиент

Следствие 2: если внешний фактор существует, он должен реагировать на приближение к решению. Чем ближе – тем сильнее воздействие.

Следствие 3: если внешний фактор оптимизирует когнитивное усилие, он заинтересован в том, чтобы мы думали. Не в том, чтобы мы достигали результата – а в самом процессе мышления.

Вопрос: зачем?

Она остановилась. Курсор мигал после «зачем?» – ритмично, гипнотически.

Зачем.

Это был вопрос, на который у неё не было ответа. Даже гипотезы. Что может быть заинтересовано в человеческом мышлении? Что получает выгоду от того, что миллиарды мозгов работают, напрягаются, ищут решения – и не находят их?

Вера посмотрела на свои руки. Мел под ногтями – она всё ещё работала у доски, несмотря на компьютер. Старая привычка. Мел помогал думать. Мел был честным – его не сотрёшь одним нажатием клавиши.

Мы – мельница, подумала она снова. Но кто-то использует нашу реку.

И мы даже не знаем кто.

Воскресенье наступило незаметно.

Вера не спала ночь – работала, пока глаза не начали закрываться сами, потом легла на диван в кабинете и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон. Проснулась от звонка будильника на телефоне – она поставила его на семь утра, по привычке.

Воскресенье. Церковь.

Она могла пропустить. Впервые за двадцать лет – могла. Никто бы не заметил. Никто бы не осудил.

Но ноги сами понесли её к выходу, к трамваю, по знакомому маршруту. Привычка сильнее усталости. Привычка сильнее логики.

Реформатская церковь на Нидердорфштрассе встретила её запахом ладана и холодного камня. Тридцать прихожан – как всегда. Средний возраст – за шестьдесят. Вера – самая молодая, как всегда.

Она села на своё место. Третья скамья с конца, левый проход. Закрыла глаза.

Пастор начал службу. Слова скользили мимо – привычные, ритуальные. Вера не слушала. Она думала о данных. О кривых распределения. О мельнице и реке.

Орган заиграл.

Звук заполнил пространство – от каменного пола до сводчатого потолка. Вера почувствовала, как вибрация проходит через тело, как низкие ноты резонируют в груди. Она любила этот момент. Единственный момент, когда думать было не нужно. Можно просто – быть.

Органист взял аккорд – мощный, многоголосый. Трубы пели. Мехи дышали.

И тогда это случилось.

Тридцать человек вздрогнули одновременно.

Вера открыла глаза – и увидела. Волна, прошедшая через церковь, от алтаря к входу. Тридцать пар плеч, дёрнувшихся в унисон. Тридцать голов, качнувшихся влево – все влево, как подсолнухи, поворачивающиеся к невидимому солнцу.

Органист сбился. Аккорд оборвался на полутакте, повис в воздухе диссонансом. Старушка в первом ряду схватилась за скамью. Мужчина справа от Веры прижал руку к груди, словно проверяя, бьётся ли сердце.

Полсекунды. Может, меньше.

Потом – всё вернулось. Органист подхватил мелодию. Прихожане выпрямились. Служба продолжилась, как будто ничего не произошло.

Вера сидела неподвижно.

Её руки тряслись.

Это была «рябь». Та же самая, которую Даниил зафиксировал в лаборатории. Сто человек в сенсорных шлемах – и все посмотрели в одну точку. Здесь – тридцать человек без всякого оборудования – и все вздрогнули в один момент.

Синхронизация. Когерентность. Что-то, что реагировало на объединённое сознание группы.

Что-то, что было здесь всегда.

Вера оглядела церковь. Белые стены. Витражи. Орган восемнадцатого века. Скамьи, отполированные поколениями молящихся.

Тысяча лет. Эта церковь стояла здесь тысячу лет. И тысячу лет люди приходили сюда, синхронизировались в молитве, переживали что-то общее – и вздрагивали, сами не зная почему.

И никто не замечал. Потому что никто не искал.

Вера встала. Вышла – не дожидаясь конца службы, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Толкнула тяжёлую дверь, оказалась на улице, вдохнула холодный мартовский воздух.

Руки тряслись. Она достала сигареты. Закурила. Затянулась глубоко, до боли в лёгких.

Паразит.

Слово пришло само – она не выбирала его. Паразит. То, что питается хозяином. То, что живёт за чужой счёт.

Паразит кормился здесь тысячу лет. В этой церкви. Во всех церквах мира. Везде, где люди собирались вместе, синхронизировались, думали об одном.

И она – Вера – приходила сюда каждое воскресенье. Двадцать лет.

Кормила его.

Мать привела её сюда. Мать, которая верила. Мать, которая умерла от рака в пятьдесят три года.

Совпадение?

Вера затянулась снова. Руки дрожали так сильно, что она едва удерживала сигарету.

Это было безумие. Она понимала. Учёный в ней кричал: паранойя! психоз! немедленно к врачу! Но другой голос – тот, который смотрел на данные и видел паттерн – говорил: ты знаешь. Ты всегда знала. Ты просто не хотела признавать.

Мы – мельница. Кто-то использует нашу реку.

И этот кто-то – везде. В лабораториях. В церквах. В университетах и монастырях. Везде, где люди думают. Везде, где люди стараются.

Везде.

Домой она вернулась к полудню. Даниил был на кухне – готовил что-то, судя по запаху имбиря и чеснока. Ася – у себя, за закрытой дверью.

Вера прошла мимо кухни. Мимо Даниила, который поднял голову и что-то спросил – она не расслышала. В кабинет. К компьютеру.

Ей нужно было проверить.

Логи электросети – за последние три месяца. Данные Даниила – записи экспериментов по синхронизации. Её собственные записи – временны́е метки соскальзываний.

Она начала сводить таблицы. Руки всё ещё дрожали, но пальцы двигались по клавиатуре привычным маршрутом. Данные. Цифры. Корреляции.

Через час у неё был ответ.

Корреляция была. Статистически значимая. Каждое соскальзывание – её собственное, зафиксированное в дневнике работы – совпадало с микроколебанием в электросети. И не только в её кабинете – в районе. В городе. Иногда – на уровне, который можно было отследить в данных европейской энергосистемы.

Что-то реагировало на её мысли. Что-то достаточно большое, чтобы оставлять след в электрической инфраструктуре континента.

Но это было не всё.

Данные Даниила. Его эксперименты с синхронизацией. «Рябь» – зафиксированная приборами, записанная на видео. Временны́е метки.

Вера наложила их на свою таблицу.

Совпадение. Почти идеальное. Когда Даниил фиксировал пик когерентности в группе – в то же время происходили колебания в сети. Когда его добровольцы вздрагивали и смотрели в пустую точку – в то же время где-то в Цюрихе, может быть, в её кабинете, кто-то терял мысль.

Две линии – её и Даниила – сходились. Как реки, впадающие в одно море.

Как жертвы, кормящие одного хищника.

Вера откинулась на спинку кресла. Экран светился цифрами. За окном темнело – она не заметила, как прошёл день.

– Вера?

Даниил стоял в дверях. Она не слышала, как он вошёл.

– Что?

– Ты пропустила обед. И ужин.

– Который час?

– Девять.

Девять вечера. Она работала восемь часов, не вставая.

– Мне нужно показать тебе кое-что, – сказала она.

Кухня. Стол, заваленный распечатками. Две чашки кофе – уже остывшие. Даниил сидел напротив, листая страницы, и его лицо менялось с каждой новой таблицей.

– Это… – начал он.

– Корреляция. Статистически значимая.

– Вера, это не просто корреляция. Это…

– Я знаю, что это.

Он поднял глаза. Карие, тёплые – но сейчас в них было что-то ещё. Возбуждение? Страх? Она не могла определить.

– Я была в церкви сегодня, – сказала она. – На службе. И это случилось снова. «Рябь». Без оборудования, без эксперимента. Тридцать человек вздрогнули одновременно. Как в твоей лаборатории.

– Церковь?

– Церковь. Монастырь. Мечеть. Синагога. Любое место, где люди синхронизируются. Тысячи лет. Тысячи мест. Все религиозные практики – медитация, молитва, ритуалы – это способы синхронизации. Способы… кормления.

Слово повисло между ними.

– Ты думаешь, – голос Даниила был осторожным, – что религия – это…

– Я думаю, что религия – это интуитивная реакция на что-то, что мы не понимали. Люди чувствовали присутствие – и создавали ритуалы. Не потому что боги существуют. Потому что что-то существует. Что-то, что питается нашим… – она поискала слово, – нашим усилием. Нашим мышлением. Нашей попыткой понять.

Даниил молчал. Листал распечатки – но Вера видела, что он не читает. Думает.

– Дан.

– Да?

– Ты не удивлён.

Пауза. Длинная.

– Нет, – сказал он наконец. – Не удивлён.

– Почему?

Он не ответил. Встал, подошёл к окну. За стеклом – ночной Цюрих, огни набережной, чёрное зеркало озера.

– Потому что я это уже видел, – сказал он тихо. – Давно. Очень давно.

Вера ждала.

Даниил стоял у окна – спиной к ней – и молчал. Она видела его отражение в стекле: лицо, наполовину скрытое темнотой, напряжённые плечи.

– Когда я утонул, – начал он, – мне было семнадцать. Летний лагерь. Озеро в Карелии – чёрное, глубокое, с ледяными ключами на дне. Я нырнул, чтобы произвести впечатление на девчонок. Идиот.

Пауза.

– Ногу свело судорогой. Я пошёл вниз. В темноту. В холод. Лёгкие горели. Тело отказывалось двигаться. Я понимал, что умираю, – ясно, спокойно, как будто это происходило с кем-то другим.

Вера не двигалась. Не дышала.

– И тогда я это почувствовал. – Голос Даниила изменился – стал тише, глуше, как будто он говорил из-под воды. – Не свет. Не туннель. Не ангелы и не демоны. Присутствие. Что-то огромное. Безличное. Оно было везде – в воде, в темноте, во мне. Оно смотрело на меня. Не глазами – у него не было глаз. Но оно видело. Замечало. Интересовалось.

– Интересовалось?

– Как… – Он замолчал, подбирая слова. – Как энтомолог смотрит на жука. Который делает что-то неожиданное. Не враждебно. Не дружелюбно. Просто – внимательно.

Вера встала. Подошла к нему. Встала рядом, глядя в то же окно.

– Семь минут, – продолжал Даниил. – Меня не было семь минут. Потом – вытащили. Откачали. Врачи говорили про гипоксию, про галлюцинации, про умирающий мозг, который генерирует образы. И я им верил. Хотел верить.

– Но?

– Но я помнил. – Он повернулся к ней. Глаза блестели – не от слёз, от чего-то другого. – Двадцать лет, Вера. Каждый день. Я помнил это присутствие. И искал способ вернуться.

Тишина. Вера смотрела на мужа – на человека, с которым прожила двадцать лет, – и видела его заново. Как будто маска упала. Как будто слой краски осыпался, обнажая что-то под ним.

– Вся моя работа, – сказал Даниил. – Лаборатория. Исследования синхронизации. Статьи про нейронную когерентность. Всё это – попытка найти дорогу назад. К тому, что я видел на дне озера.

– Ты никогда не говорил.

– Как я мог? – Его голос дрогнул. – «Привет, дорогая, кстати, я двадцать лет гоняюсь за галлюцинацией из околосмертного опыта»? Ты бы решила, что я сумасшедший.

– Я бы…

– Что? – Он почти выкрикнул это. – Выслушала? Поняла? Вера, ты математик. Ты веришь в данные. Моё видение – не данные. Это… это субъективный опыт, который невозможно верифицировать, невозможно повторить, невозможно…

– Дан.

– …доказать, что он был чем-то большим, чем кислородное голодание мозга, чем…

– Дан!

Он замолчал. Тяжело дышал. Руки – те большие, аккуратные руки, которые она любила – сжаты в кулаки.

Вера взяла его за плечи. Заставила смотреть ей в глаза.

– Я верю тебе.

Пауза.

– Что?

– Я верю тебе. Твоё видение – не галлюцинация. Оно – часть этого. Часть того, что мы оба нашли. Ты чувствовал его на дне озера. Я вижу его в данных. Это одно и то же.

Даниил смотрел на неё. Лицо – открытое, уязвимое, как у ребёнка.

– Ты правда…

– Правда.

И тогда он заплакал.

Вера держала его – неуклюже, потому что не привыкла, потому что они редко обнимались, потому что их близость всегда была другой: рядом, но не вплотную. Но сейчас – держала. А он плакал – беззвучно, только плечи вздрагивали.

– Двадцать лет, – прошептал он. – Двадцать лет один.

– Теперь нет.

Она не знала, сколько они простояли так – у окна, в темноте, обнявшись. Минуту. Десять. Час. Время потеряло значение.

Потом Даниил отстранился. Вытер лицо ладонями. Криво улыбнулся.

– Извини. Не планировал устраивать сцену.

– Это не сцена. Это… – Вера запнулась. – Это честно.

Он кивнул. Отошёл к столу, взял чашку с кофе, поморщился – холодный.

– Итак, – сказал он, и голос почти не дрожал, – у нас есть паразит. Что-то, что питается когнитивным усилием. Что-то, что существует тысячи лет. Что дальше?

Вера села за стол. Посмотрела на распечатки.

– Дальше – мы формализуем гипотезу. Описываем модель. Публикуем.

– Публикуем? – Даниил поднял брови. – Вера, нас засмеют. Или хуже – проигнорируют. Это звучит как… как…

– Как безумие. Я знаю.

– И?

– И у нас есть данные. – Она постучала пальцем по таблицам. – Корреляция. Воспроизводимый эксперимент – твоя «рябь». Статистическая модель. Это не мистика. Это наука.

– Наука о паразите, который питается мыслями?

– Наука о неизвестном феномене, влияющем на когнитивную деятельность. – Вера позволила себе слабую улыбку. – Формулировки – это всё.

Даниил покачал головой. Но в его глазах – впервые за вечер – появилось что-то похожее на надежду.

– Ты сумасшедшая.

– Знаю.

– Я – тоже.

– Знаю.

Он рассмеялся – коротко, нервно. Сел рядом, взял её руку.

– Вера, – сказал он серьёзно. – Ты понимаешь, что мы делаем? Если это правда – если там что-то есть – и мы расскажем миру…

– Мир не поверит.

– А если поверит?

Она молчала. Не потому что не знала ответ – потому что знала его слишком хорошо.

Если мир поверит – всё изменится. Религия. Наука. Смысл человеческого существования. Всё, что люди считали своим – мышление, творчество, прогресс – окажется не совсем своим. Частично – да. Но частично – кормом. Топливом для чего-то, что мы даже не можем представить.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Но я должна узнать. Должна понять, что это.

– Почему?

– Потому что… – Она замолчала. Слова были где-то рядом, но ускользали – как всегда, когда она пыталась говорить о важном. – Потому что Ася.

Даниил нахмурился.

– Ася?

– Ты видел её руки? Синяки на костяшках?

– Да. Она сказала – упала.

– Она не упала, Дан. Она бьёт себя. Когда… – Вера сглотнула. – Когда соскальзывает. Я узнаю это. Я сама… чувствую. Тот же самый момент. Когда ответ близко – и вдруг исчезает. Как будто кто-то отнимает.

Даниил побледнел.

– Ты думаешь…

– Я думаю, что моя дочь – математический вундеркинд. Гений. А гении, судя по всему, – любимая еда. Самые яркие свечи сгорают быстрее всего.

Тишина. Тяжёлая, давящая.

– Мы не можем… – начал Даниил.

– Можем. Должны. Мы – единственные, кто видит. – Вера сжала его руку. – Если не мы – то кто?

Он не ответил. Смотрел на неё – глаза влажные, лицо серое от усталости.

– Это изменит всё, – сказал он наконец.

– Я знаю.

– Нашу жизнь. Нашу работу. Нашу семью.

– Знаю.

– И ты всё равно хочешь?

Вера посмотрела в окно. Ночной Цюрих. Огни. Озеро. Где-то там – миллионы людей, которые спят, просыпаются, думают, работают. Миллионы свечей. Миллионы жертв, которые не знают, что они жертвы.

– Хочу, – сказала она. – Нет. Должна. Это разные вещи.

Даниил молчал долго. Потом – кивнул.

– Хорошо. Тогда – вместе.

Вера почувствовала, как что-то в груди расслабилось. Узел, который был там всю неделю – или дольше? – ослаб на одну петлю.

Вместе.

Они сидели рядом, держась за руки, и смотрели на город за окном. Два человека против чего-то, что существовало тысячи лет. Безумие. Самоубийство. Единственно правильный выбор.

– Дан, – сказала она тихо.

– Да?

– То, что ты видел на дне озера. Когда оно смотрело на тебя. Тебе было страшно?

Пауза.

– Нет, – сказал он. – В этом всё дело. Мне не было страшно. Мне было… интересно. Как ему – мне. Два существа, которые впервые заметили друг друга.

– И что ты чувствовал?

– Что это – правильно. Что я там, где должен быть. Что это – дом.

Вера вздрогнула. Не от холода – от чего-то другого.

– Дом?

– Да. – Даниил повернулся к ней. – И это пугает меня больше всего. Потому что если это дом – то что здесь? Кто я здесь?

Она не знала, что ответить.

Не знала, хочет ли знать ответ.

Ссора случилась позже – когда кофе кончился, когда усталость взяла своё, когда слова стали острее, чем должны были быть.

– Ты говоришь об этом как о чуде, – сказала Вера. – Как о… прекрасном.

– А ты – как о болезни.

– Потому что это болезнь. Паразит. Нечто, что питается нами.

– Или симбионт. Нечто, с чем мы живём тысячи лет. Нечто, что, возможно, сделало нас тем, что мы есть.

– Симбионт? – Голос Веры стал ледяным. – Мой мозг крадёт мои собственные мысли – и ты называешь это симбиозом?

– Я называю это частью экосистемы. Частью того, как устроен мир. Ты же учёный, Вера. Ты знаешь – в природе нет хищников и жертв, есть только баланс.

– Баланс? – Она встала. Отошла к окну. – Моя дочь бьёт себя по рукам, потому что не может удержать мысль. Это – баланс?

– Вера…

– Нет. – Она повернулась. – Не «Вера». Не «моя невозможная». Не утешения. Ты двадцать лет мечтал вернуться к этой штуке – и теперь, когда мы нашли её, ты видишь в ней… что? Бога? Смысл жизни?

Удар ниже пояса. Она знала. Но не могла остановиться.

– Ты не понимаешь, – голос Даниила был тихим, но в нём звенело что-то опасное. – Ты видишь числа. Я – видел его. Чувствовал. Это разные вещи.

– Твой субъективный опыт – не аргумент.

– А твои таблицы – не вся правда.

Тишина. Тяжёлая. Враждебная.

Они стояли по разные стороны кухни – и расстояние между ними казалось огромным, непреодолимым. Двадцать лет брака. Двадцать лет близости. И вот – пропасть. Из-за чего-то, что ни один из них не мог увидеть, не мог потрогать, не мог доказать.

– Я иду спать, – сказала Вера.

Она ушла. Не хлопнув дверью – просто ушла.

Даниил остался на кухне. Один. С остывшим кофе и распечатками, которые больше ничего не значили.

Ночью они лежали в одной кровати – на разных краях. Не касаясь. Не разговаривая.

Вера смотрела в темноту и слушала дыхание мужа. Ровное, глубокое – он спал. Или притворялся.

Она думала о том, что он сказал. О доме. О присутствии, которое смотрело на него из темноты озера. О двадцати годах поиска.

Она думала о своих данных. О корреляциях. О мельнице и реке.

Она думала об Асе – о синяках на костяшках, о стихах, которые она писала (Вера видела тетрадь, не читала – но видела), о глазах, в которых было что-то взрослое и страшное.

Мы не одни, сказал Даниил. И это звучало как надежда.

Нас доят, сказала она. И это звучало как приговор.

Может быть, они оба были правы. Может быть, правда – где-то между. Как всегда.

Вера закрыла глаза.

Завтра она начнёт писать статью. Формализует гипотезу. Облечёт безумие в формулы – потому что формулы были единственным языком, которому она доверяла.

А Даниил… Даниил будет искать свой путь. Путь к тому, что он считал домом.

Они шли в одну сторону – но разными дорогами. Так было всегда. Так будет и теперь.

Она протянула руку в темноте. Нашла его руку – тёплую, большую. Сжала.

Он не шевельнулся. Но его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев.

Они лежали так – на разных краях кровати, держась за руки в темноте.

Ближе, чем когда-либо.

И дальше, чем когда-либо.

Одновременно.

Глава 5: Теория когнитивных границ

Слова не держались.

Вера сидела за компьютером третий час подряд, и экран перед ней был почти пуст. Курсор мигал после первого абзаца – единственного, который удалось написать. Введение. Общие слова о когнитивных процессах и статистических аномалиях. Ничего конкретного. Ничего важного.

Она начинала снова. И снова. И снова.

Каждый раз – одно и то же. Мысль была ясной, отчётливой, почти осязаемой. Вера видела её форму: гипотеза о внешнем факторе, влияющем на скорость научных открытий. Механизм «соскальзывания». Корреляция с нейронной синхронизацией. Всё логично, всё связано, всё готово лечь на бумагу.

Пальцы касались клавиш.

И мысль уходила.

Не забывалась – именно уходила. Как вода из ладоней. Как дым на ветру. Секунду назад Вера точно знала, что хочет написать; секунду спустя – смотрела на экран и не понимала, с чего начать.

Первые несколько раз она списала это на усталость. Потом – на стресс, на недосып, на эмоциональное выгорание после ссоры с Даниилом. Нормальные объяснения. Рациональные.

Но Вера была учёным. А учёные замечают паттерны.

К исходу второго часа паттерн стал очевиден. Соскальзывание происходило не случайно. Оно происходило в определённый момент – когда Вера пыталась сформулировать суть гипотезы. Не введение, не методологию, не ссылки на литературу. Именно суть. Именно то, что касалось… его.

Она откинулась на спинку кресла. Сердце колотилось – не от страха, от чего-то другого. От понимания, которое медленно, неохотно, но неизбежно складывалось в голове.

Оно знает.

Оно реагирует на попытки себя описать.

Мысли о нём – не просто соскальзывают. Они соскальзывают сильнее, чем обычные мысли. Целенаправленно. Избирательно.

Вера встала. Подошла к окну. За стеклом – серый день, серое озеро, серые чайки над серой водой. Мир выглядел обычным. Безопасным. Мир врал.

Она вернулась к компьютеру. Открыла новый документ. Начала печатать – медленно, осторожно, как человек, идущий по минному полю:

Гипотеза: существует феномен, который я буду называть «X», влияющий на…

Стоп. Пальцы замерли над клавиатурой.

«X» – это уловка. Обходной манёвр. Попытка обмануть… что? Собственный мозг? Или то, что мешает ему работать?

Вера стёрла строку. Начала заново:

Наблюдаемая закономерность: скорость решения фундаментальных научных задач не соответствует модели случайного распределения. Отклонение статистически значимо и указывает на…

На что?

Слово было рядом. Вера чувствовала его – как чувствуешь имя знакомого человека, которое вертится на языке, но не даётся. Указывает на… на… на…

Ничего.

Мысль ушла.

Вера ударила кулаком по столу. Чашка с кофе подпрыгнула, расплескалась. Коричневые капли на распечатках, на клавиатуре, на руке.

– Чёрт, – прошептала она. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Это было невозможно. Она – профессор математики, автор сорока публикаций, человек, который всю жизнь работал со словами и числами. Она умела формулировать. Это было её профессией, её талантом, её второй природой.

И вот – не могла.

Потому что что-то не давало.

Вера закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

Думай, сказала она себе. Думай как учёный. Если феномен мешает своему описанию – это не просто помеха. Это свойство феномена. Часть его природы. Данные.

Данные.

Она открыла глаза. Посмотрела на экран.

Если попытка описать его вызывает соскальзывание… значит, он реагирует на мысли о себе. Значит, мысли о нём – для него значимы. Значит…

Значит, мысли о нём – это то, чем он питается.

Вера замерла.

Вот оно. Вот ответ на вопрос «зачем». Зачем ему нужно когнитивное усилие. Зачем он замедляет решения. Зачем реагирует на попытки его описать.

Потому что попытка описать его – это особенно интенсивное усилие. Направленное. Сфокусированное. Как луч света через лупу. Когда учёный пытается понять что-то непонятное – он думает напряжённее, чем обычно. А когда он пытается понять его – он думает о нём напрямую. И это…

Это лакомство. Деликатес. Высококалорийная пища.

Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Каждая её попытка написать статью – кормила его. Каждая формулировка, которая ускользала – это он забирал. Не мысль целиком, нет. Только… оформление. Только последний шаг. Чтобы она снова пыталась. Снова думала. Снова кормила.

Петля обратной связи. Идеальная ловушка.

Чем точнее она пыталась описать его – тем ярче горела для него. Тем больше он питался. Тем сильнее соскальзывание.

Вера рассмеялась – нервно, почти истерично. Вот почему никто раньше не догадался. Не потому что глупые. Не потому что не замечали. Потому что нельзя. Физически невозможно. Каждый, кто приближался к пониманию – соскальзывал. Каждый, кто пытался описать – терял слова.

Идеальная защита. Информационный иммунитет.

Она встала. Походила по кабинету. Мысли метались, как рыбы в сети – быстрые, скользкие, норовящие уйти.

Если словами нельзя – то чем можно?