Когнитивный градиент

Вера вернулась в спальню. Легла рядом с мужем. Закрыла глаза.

Сон не шёл долго.

Утро воскресенья наступило серое и тихое.

Вера проснулась раньше всех – как всегда по воскресеньям. Оделась тихо, стараясь не разбудить Даниила. Джинсы, свитер, шарф. Пальто в прихожей. Ключи.

– Церковь? – голос Даниила, сонный, из-под одеяла.

Вера не ответила. Закрыла дверь.

Реформатская церковь на Нидердорфштрассе находилась в двадцати минутах ходьбы от их дома. Маленькая, белая, с колокольней шестнадцатого века и органом восемнадцатого. Вера ходила сюда каждое воскресенье – двадцать лет, с тех пор как умерла мать.

Она не верила в Бога. Не молилась. Не причащалась. Просто приходила, садилась на заднюю скамью и слушала. Орган. Пение. Шёпот молитв. Звуки, которые ничего не значили, – и значили всё.

Мать верила. Истово, по-настоящему, с той крестьянской прямотой, которую Вера унаследовала для науки, но не для религии. Когда мать умерла – рак, быстрый и беспощадный, от диагноза до похорон четыре месяца – Вера пришла в эту церковь. Не знала зачем. Просто пришла. И с тех пор приходила каждое воскресенье, как по расписанию, как по привычке, как по приговору.

Даниил однажды спросил: зачем? Вера не смогла объяснить. Не потому что не хотела – потому что не знала. Это было единственное в её жизни, для чего у неё не было уравнения. Единственная иррациональность, которую она себе позволяла – кроме сигарет и любви.

Сегодня в церкви было человек тридцать. Как обычно: пожилые женщины в платках, несколько мужчин с газетами, супружеская пара с ребёнком. Вера села на своё место – третья скамья с конца, у левого прохода. Место, которое никто никогда не занимал, хотя она не просила. Люди чувствуют такие вещи.

Пастор начал службу. Слова скользили мимо – привычные, ритуальные, ненужные. Вера закрыла глаза.

Орган заиграл.

Звук был живой. Так Вера воспринимала его с детства – не музыка, а организм. Трубы дышали, мехи пульсировали, дерево вибрировало. Она чувствовала звук всем телом, не только ушами. Низкие ноты – в животе, высокие – в висках.

Мысли остановились. Так бывало только здесь. Уравнения уходили, гипотезы растворялись, оставалась только она – тело на скамье, звук вокруг, свет сквозь витражи. Вера не молилась. Она просто была. Час в неделю – просто быть. Без мыслей. Без анализа. Без необходимости понимать.

Служба закончилась. Люди потянулись к выходу. Вера осталась сидеть – ещё минуту, ещё две. Орган смолк, и тишина была почти такой же осязаемой, как звук.

Потом она встала и ушла.

На улице пахло мартом – холодным воздухом, тающим снегом, чем-то неуловимо весенним. Вера шла домой медленно, не торопясь. Прошлась по набережной, посмотрела на озеро. Утки. Чайки. Бегуны в неоновых куртках. Обычное воскресенье. Обычный мир.

И только где-то внутри – холодный узел, который не развязывался. Мигание света. Соскальзывание. Гипотеза, от которой нельзя отмахнуться.

Она вернулась домой через два часа после ухода. Пахла ладаном и холодным воздухом.

Даниил сидел на кухне с кофе и газетой. Поднял глаза, улыбнулся, ничего не спросил. Он давно не спрашивал.

Ася была в гостиной – снова на подоконнике, снова с задачником. Не подняла глаз.

– Мама ходила разговаривать с Богом, в которого не верит, – сказала она, не отрываясь от страницы.

– Она ходила не разговаривать, – отозвался Даниил из кухни. – Это разные вещи.

Ася фыркнула.

Вера стояла в дверях, глядя на дочь – синие волосы, худые плечи, пальцы с обгрызенными ногтями. На мужа – бородатого, мягкого, в мятой футболке и пижамных штанах. На их квартиру – тесную, захламлённую, живую.

Её семья. Её мир. Всё, что имело значение.

И где-то – доска с незаконченным уравнением. Логи электросети. Гипотеза, которая не давала покоя.

Она улыбнулась – почти.

Глава 2: Рябь

Сто человек дышали в унисон.

Даниил Лейн стоял за стеклянной перегородкой, глядя на зал, заполненный добровольцами. Они сидели в креслах – пять рядов по двадцать – с сенсорными шлемами на головах, похожие на пилотов космического корабля из старого фантастического фильма. Глаза закрыты. Руки на подлокотниках. Тишина – густая, осязаемая, нарушаемая только гудением вентиляции и шелестом проводов.

– Когерентность семьдесят два процента, – сказала Лина Каур, не отрываясь от монитора. Её бритая голова блестела в свете экранов, змея-татуировка на шее извивалась при каждом движении. – Растёт стабильно. Три процента в минуту.

Даниил кивнул, не отрывая глаз от зала. Двадцать лет он ждал этого момента. Двадцать лет строил лабораторию, собирал данные, публиковал статьи, которые коллеги читали с вежливым скептицизмом. «Нейронная когерентность в группах – интересно, но что это даёт практически?» Ничего, отвечал Даниил. Ничего практического. Только понимание.

Понимание того, что происходит, когда человеческие сознания синхронизируются.

– Семьдесят шесть, – Лина щёлкнула мышью, выводя график на большой экран. Кривая ползла вверх – плавно, почти гипнотически. – Это выше, чем на прошлой неделе. Группа хорошая.

Добровольцы были медитирующими – опытными, с десятками лет практики. Буддисты, суфии, практики дзен, несколько христианских созерцателей. Даниил собирал их полгода, объясняя, что хочет измерить то, что они и так знают: момент, когда отдельные сознания сливаются во что-то большее.

Он не говорил им, что ищет на самом деле. Не мог – потому что сам не знал наверняка. Только чувствовал. Как чувствуешь взгляд в спину, как чувствуешь приближение грозы.

– Восемьдесят два.

Кривая продолжала расти. Мозговые волны добровольцев – альфа, тета, гамма – выравнивались, как голоса в хоре, находящем общую ноту. Это было красиво. Даниил всегда считал синхронизацию красивой: математика живых систем, геометрия сознания.

– Восемьдесят девять.

Лина подалась вперёд. Её пальцы замерли над клавиатурой.

– Дан. Это рекорд.

– Я знаю.

– Если перевалим за девяносто…

– Знаю.

Даниил прижал ладонь к стеклу. Оно было холодным, и холод успокаивал. За стеклом – сто человек, сто мозгов, сто отдельных вселенных, которые на несколько минут становились одной. Он видел это на графиках, в цифрах, в волнах электрической активности. Но видеть – не значит понимать.

Он хотел понять.

– Девяносто один, – голос Лины дрогнул. – Девяносто два. Дан, мы никогда…

И тогда это произошло.

Сто человек вздрогнули одновременно.

Не испуганно – как от неожиданного звука. Не судорожно – как при электрическом разряде. Просто… вздрогнули. Синхронно, в один и тот же момент времени – 14:23:47 по часам на стене – как будто что-то прошло через них. Сквозь них.

Даниил видел это своими глазами: волна, пробежавшая по залу, от первого ряда к последнему, за долю секунды. Сто пар плеч, приподнявшихся и опустившихся. Сто голов, качнувшихся влево – все влево, не вправо, не вперёд, а именно влево, как подсолнухи, поворачивающиеся к солнцу.

Или от солнца.

– Боже мой, – прошептала Лина. – Дан, ты видишь это?

Он видел. На экране – всплеск активности, резкий пик когерентности: девяносто семь процентов на долю секунды, потом спад. Но не это было главным.

Главным было то, что показывала камера.

Лина перемотала запись, замедлила. Кадр за кадром: добровольцы вздрагивают, головы поворачиваются, глаза – у всех ста, под закрытыми веками – двигаются синхронно. Смотрят в одну точку.

Даниил нашёл эту точку на записи. Левый угол зала, примерно в двух метрах от пола. Пустое пространство между стеной и вентиляционной решёткой. Ничего. Ни тени, ни предмета, ни отражения.

Ничего.

– Ноль целых три десятых секунды, – Лина считала кадры. – Все смотрели туда ноль-три. Потом – расфокус, возврат к норме.

Даниил молчал.

Он знал, что должен чувствовать: научный азарт, желание анализировать, строить гипотезы, планировать повторные эксперименты. Всё это было. Но под этим, глубже – что-то другое.

Узнавание.

Он уже видел это раньше. Не в лаборатории. Не в данных. Давно. Очень давно.

Озеро.

Холод.

Присутствие.

Память всплыла сама – не как воспоминание, а как физическое ощущение. Ледяная вода, сжимающая грудь. Темнота, которая не была темнотой, а чем-то плотнее. И – взгляд. Не человеческий, не животный. Взгляд чего-то, что было везде и нигде, что не имело глаз, но видело.

Даниил стиснул край стола. Костяшки побелели.

– Дан? – Лина смотрела на него с тревогой. – Ты в порядке?

– Да. – Голос прозвучал нормально. Он научился этому – звучать нормально, когда внутри всё переворачивается. Двадцать лет практики. – Да, я в порядке. Запусти анализ паттернов движения глаз. Хочу знать точные координаты точки фокусировки.

– Уже запустила. Дан, что это было?

Он не ответил.

Потому что не знал.

Или – знал слишком хорошо.

Добровольцы расходились медленно, с тем рассеянным видом, который бывает после глубокой медитации. Некоторые жмурились от света, другие улыбались – блаженно, отстранённо. Даниил стоял у двери, благодарил каждого за участие, пожимал руки.

Пожилой буддист – семьдесят три года, монах из монастыря под Цюрихом – задержался.

– Доктор Лейн.

– Да?

Монах смотрел на него – глаза ясные, молодые на морщинистом лице.

– Вы нашли его, – сказал он тихо. – Не правда ли?

Даниил открыл рот, чтобы спросить «кого?», но слово не вышло. Монах улыбнулся – печально, понимающе – и ушёл.

Даниил смотрел ему вслед.

«Его».

Не «это». Не «что». «Его».

Лина появилась рядом, держа планшет.

– Координаты готовы. Точка фокусировки – ноль целых три метра от пола, семнадцать градусов влево от центральной оси помещения. Там ничего нет. Я проверила трижды.

– Я знаю.

– Дан, это не артефакт. Не статистическая флуктуация. Сто человек одновременно посмотрели в одну точку пустого пространства. На ноль-три секунды. И потом никто не помнит, что смотрел. Я опросила двенадцать человек – все говорят, что ничего необычного не заметили.

– Знаю.

Лина сняла очки, потёрла переносицу. Без очков её лицо выглядело моложе – и уязвимее.

– Это не то, что мы видим, – сказала она медленно, словно пробуя слова на вкус. – Это то, чего мы не можем видеть. Потому что оно – везде остальное. Понимаешь? Как… как фон. Как шум, к которому привык. Ты его не слышишь, пока не выключат. И тогда – на долю секунды – слышишь тишину. Не отсутствие звука. Само отсутствие.

Даниил смотрел на неё. Лина была эпилептиком – с детства, контролируемая форма, но всё же. Эпилептики часто описывали странные ощущения перед приступами: ауры, предчувствия, моменты изменённого восприятия. Он брал её в команду отчасти поэтому – она чувствовала вещи, которые другие не замечали.

– Ты что-то видела? – спросил он. – Во время эксперимента?

– Я была за пультом.

– Лина.

Она помолчала. Потом:

– Мигание. На периферии. Как будто… как будто мир моргнул. Не глаза – мир. На долю секунды его не было. Потом – снова был. И все сделали вид, что ничего не произошло.

– Может, это была аура?

– Может. – Лина надела очки. Снова стала собой – резкой, насмешливой, бритоголовой женщиной со змеёй на шее. – А может, нет. Ты ведь тоже что-то почувствовал, Дан. Я видела твоё лицо.

Он не ответил.

– Ладно, – Лина пожала плечами. – Твоё дело. Но если хочешь моё мнение – мы нашли что-то большое. Что-то, чего не должны были найти. И оно знает, что мы смотрим.

Она ушла, оставив Даниила одного в опустевшем зале.

Он стоял, глядя на точку в левом углу – ноль целых три метра от пола, семнадцать градусов влево. Пустое место. Ничего.

И всё же…

Озеро. Холод. Присутствие.

Ему было семнадцать. Летний лагерь в Карелии. Озеро – чёрное, глубокое, с ледяными ключами на дне. Он нырнул – показать друзьям, какой смелый. Ногу свело судорогой. Он пошёл вниз, в темноту, в холод, и темнота смотрела на него.

Не метафора. Не галлюцинация умирающего мозга. Взгляд. Внимание. Что-то огромное, безличное, нечеловечески внимательное – повернулось к нему, как поворачиваешься к мухе, севшей на руку. Не враждебно. Не дружелюбно. С интересом. Как энтомолог смотрит на жука, который делает что-то неожиданное.

Потом – рывок. Боль. Свет. Чьи-то руки, тянущие его вверх. Семь минут без пульса, сказали потом врачи. Семь минут – клиническая смерть.

Он никому не рассказывал о взгляде. Матери – «ничего не помню». Психотерапевту – «классический околосмертный опыт, гипоксия коры». Вере – «видел что-то странное», и всё. Двадцать лет молчания. Двадцать лет поиска.

Вся его карьера – лаборатория, исследования, статьи о нейронной когерентности – была попыткой вернуться. На дно озера. К тому взгляду. Понять, что это было. Доказать себе, что не приснилось.

И вот – сто человек посмотрели в пустую точку пространства. На ноль целых три секунды. И никто не помнит.

Даниил медленно выдохнул.

Он нашёл.

Вера сидела за компьютером, когда он вошёл. Экран светился графиками и таблицами – что-то из её статистической модели, которую она строила уже восемь месяцев. Она не обернулась на звук двери, только подняла руку – погоди, занята.

Даниил подождал. Он умел ждать. Двадцать лет – научишься.

Наконец Вера повернулась. Лицо усталое, под глазами – тени. Она плохо спала последнюю неделю, он знал. Что-то мучило её – не рассказывала, он не спрашивал. Их договор.

– Ты рано, – сказала она.

– Эксперимент закончился быстрее, чем планировали.

– И как?

Даниил положил планшет на стол перед ней. Запустил видео.

– Смотри.

Вера смотрела. Он наблюдал за её лицом – за тем, как меняется выражение глаз. Сначала – профессиональный интерес. Потом – удивление. Потом – что-то похожее на узнавание.

Или ему показалось?

Видео закончилось. Вера молчала.

– Девяносто семь процентов когерентности на пике, – сказал Даниил. – Сто человек одновременно посмотрели в одну точку пустого пространства. Ноль целых три секунды. Потом – никто не помнит.

– Артефакт?

– Нет. Проверили трижды. Это реально.

Вера взяла планшет, перемотала видео, посмотрела снова. И снова. Даниил видел, как она считает – губы едва заметно шевелились, как всегда, когда она думала числами.

– Координаты точки? – спросила она наконец.

– Ноль-три от пола, семнадцать градусов влево. Там ничего нет.

– Ничего не бывает.

– Вера…

– Ничего не бывает, – повторила она жёстче. – Если сто человек смотрят в одну точку – там что-то есть. Что-то, что мы не регистрируем. Инфразвук, электромагнитная аномалия, чёрт знает что. Но не «ничего».

– Мы проверили все спектры. Ничего аномального.

– Значит, плохо проверили.

Даниил сел на край стола. Он знал эту Веру – ощетинившуюся, закрывшуюся, защищающую свою картину мира от вторжения необъяснимого. Он любил её и такой – особенно такой. Её упрямство было обратной стороной её блеска.

– Вера, – сказал он мягко. – Я двадцать лет занимаюсь синхронизацией. Видел тысячи экспериментов. Такого – никогда. Это не артефакт и не погрешность. Это что-то новое.

– Что-то новое – не значит что-то сверхъестественное.

– Я не говорю «сверхъестественное». Я говорю – неизвестное. Разница.

Вера отложила планшет. Встала, подошла к окну. Закат окрашивал озеро в медь и киноварь; над водой кружили чайки.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она, не оборачиваясь.

– Посмотреть на это вместе. Твоими глазами. Может, увидишь то, что я пропустил.

– Или ты хочешь, чтобы я подтвердила твою интерпретацию?

– Какую интерпретацию?

Вера обернулась. Глаза – серые, с жёлтыми искрами – смотрели прямо, без уловок.

– «Мы не одни», – процитировала она. – Ты это думаешь, Дан. Я вижу по твоему лицу. Думаешь, что нашёл доказательство чего-то… большего. Чего-то за пределами.

Даниил не ответил. Она была права – как всегда.

– И хочешь, чтобы я – математик, скептик, твоя жена-рационалистка – посмотрела на данные и сказала: «Да, Дан, ты прав, мы не одни, там что-то есть»?

– Хочу, чтобы ты посмотрела на данные, – сказал он ровно. – Без предубеждений. В любую сторону.

Пауза. Вера отвернулась к окну.

– Мы не одни, – повторила она тихо. – Знаешь, что я слышу, когда ты это говоришь?

– Что?

– «Нас доят».

Даниил замер.

– Что?

– Если что-то – там, снаружи, вокруг нас – реагирует на синхронизацию сознаний, – голос Веры был ровным, почти скучающим, но он знал её достаточно, чтобы слышать напряжение под словами, – то это «что-то» либо пассивно, либо активно. Пассивное – фон, среда, не более. Активное – либо индифферентно к нам, либо заинтересовано. Если заинтересовано – в чём? В чём может быть заинтересовано нечто нечеловеческое, наблюдающее за синхронизацией человеческих сознаний?

Она повернулась. На её лице было выражение, которое Даниил видел редко – и которого боялся. Холодная ясность. Логика, доведённая до предела.

– В самой синхронизации, Дан. В когнитивном усилии. В работе, которую делает мозг, когда пытается синхронизироваться с другими. Ты говоришь «мы не одни» так, будто это хорошая новость. Как будто там – друзья. Союзники. Боги, которые нас любят.

– Я не говорил…

– А я говорю: если там что-то есть – оно нас использует. Не любит, не ненавидит, не замечает как личности. Использует. Как… – она поискала слово, – как мельница использует реку. Мы течём – оно крутит колесо. Вот твоё «мы не одни».

Тишина.

Даниил смотрел на жену – на её сжатые губы, на вертикальную складку между бровей, на руки, сцепленные так крепко, что костяшки побелели. Она боялась. Вера – которая ничего не боялась – сейчас была напугана.

И он понял – внезапно, как удар – что она не просто рассуждает абстрактно. Что-то случилось. Что-то, о чём она не рассказывала – так же, как он не рассказывал ей об озере.

– Вера, – начал он.

– Мне нужно подумать, – перебила она. – Данные – оставь. Я посмотрю. Но не сейчас.

– Что происходит?

– Ничего.

– Вера.

– Ничего, Даниил.

Полное имя. Она называла его полным именем, только когда хотела закрыть дверь.

Он не стал настаивать. Не умел – за двадцать лет так и не научился.

Ужин прошёл в молчании.

Ася – в наушниках, с телефоном – сидела в своём обычном углу и не замечала напряжения между родителями. Или замечала, но делала вид, что нет. Шестнадцать лет – возраст, когда чужие проблемы существуют только если их нельзя игнорировать.

Даниил приготовил пасту – просто, быстро, без кулинарных амбиций. Вера ела механически, не чувствуя вкуса. Он видел это по её лицу – она была не здесь. Думала о чём-то, считала что-то, строила модель чего-то.

Или боялась чего-то.

После ужина он мыл посуду, глядя в окно на ночное озеро. Огни набережной отражались в чёрной воде, как упавшие звёзды. Красиво. Мирно. Обманчиво.

Нас доят.

Слова Веры не уходили из головы. Он повторял их про себя, пробовал на вкус – и не мог отвергнуть. Логика была безупречной. Если что-то реагирует на когнитивную деятельность – значит, эта деятельность для него ценна. А что ценно – то используется.

Но было и другое. То, чего он не мог сказать Вере.

Узнавание.

Когда он смотрел на видео – на сто человек, одновременно повернувших головы к пустой точке – он не чувствовал страха. Не чувствовал отвращения. Он чувствовал… ностальгию? Тоску? Что-то, чему не было названия на человеческом языке.

Он узнавал это. Тот же взгляд. То же присутствие. То, что он искал двадцать лет.

И оно – нашлось.

Или он – нашёлся? Для него?

Вера вошла на кухню. Остановилась у стола, не садясь.

– У меня тоже кое-что есть, – сказала она. – Данные. Странные. Я не хотела говорить, пока не проверю… но после твоего видео…

Даниил выключил воду. Повернулся.

– Что?

– Соскальзывания. – Вера говорила медленно, словно каждое слово давалось ей с усилием. – Неделю назад я заметила – мои мысли… уходят. В определённые моменты. Когда я близка к решению. Не забываются – именно уходят. Как капля по стеклу.

Даниил подошёл ближе.

– Продолжай.

– Я думала – переутомление. Стресс. Но потом начала замечать корреляцию. Скачки напряжения в электросети. Микроколебания – за пределами нормального шума. Они происходят в те же моменты, когда я… соскальзываю.

– Ты уверена?

– Проверила логи за неделю. Девять совпадений из девяти. Вероятность случайности – ничтожна.

Даниил молчал. В голове складывалось – медленно, неохотно, но складывалось. Её соскальзывания. Его видео. Сто человек, смотрящих в пустоту. Нас доят.

– Ты думаешь, это связано? – спросил он.

– Не знаю. – Вера села на табурет, потёрла лицо руками. Выглядела измотанной – не физически, а как-то иначе. Как человек, который слишком долго смотрел на солнце. – Я не знаю, что думать. У меня есть данные, и данные говорят, что что-то реагирует на мои мысли. Что-то достаточно большое, чтобы оставлять след в электросети города. Это… это невозможно. И одновременно – это так.

Даниил хотел сказать ей. Прямо сейчас. Об озере. О взгляде. О двадцати годах поиска. О том, что он не удивлён – потому что знал. Всегда знал, где-то глубоко, что что-то там есть.

Но слова не шли.

Потому что если он скажет – всё изменится. Она посмотрит на него иначе. Не как на мужа-учёного с необычной специализацией, а как на человека с травмой, который двадцать лет гоняется за призраком юношеского около-смертного опыта. Его исследования – всё, что он построил – обесценится. Станет симптомом, а не наукой.

Он не мог этого допустить.

– Нам нужно объединить данные, – сказал он вместо этого. – Твои логи и мои записи синхронизации. Поискать пересечения.

– Зачем?

– Потому что если корреляция есть – это уже не один феномен. Это система. Паттерн. Что-то, что можно изучать.

Вера смотрела на него долго. В её глазах – серых, с жёлтыми искрами – было что-то, чего он не мог прочитать. Подозрение? Надежда? Страх?

– Ты не удивлён, – сказала она наконец. – Я рассказываю тебе, что что-то вмешивается в мои мысли – и ты не удивлён.

– Я учёный, Вера. Я видел много странного.

– Это не ответ.

Пауза. Кран капал – они оба слышали, и ни один не двинулся, чтобы закрутить.

– Когда ты утонул, – сказала Вера тихо, – двадцать лет назад. Ты говорил, что видел что-то странное. Но никогда не рассказывал что.

Даниил замер.

– Вера…

– Это связано?

Он мог сказать «нет». Мог солгать. Он лгал ей об этом двадцать лет – ещё одна ложь ничего не изменит.

Но он устал.

– Может быть, – сказал он. – Я не знаю.

Это была почти правда. Самое близкое к правде, что он мог позволить себе сейчас.

Вера кивнула. Встала.

– Хорошо, – сказала она. – Объединим данные. Завтра. Сейчас – спать.

Она ушла. Даниил остался на кухне – один, в темноте, с капающим краном и отражениями огней на чёрной воде озера.

Он не сказал ей.

Не смог.

Двадцать лет – и всё ещё не смог.

Ночью Даниил не спал.

Лежал рядом с Верой – она дышала ровно, но он знал, что тоже не спит, – и думал. Об озере. О холоде. О взгляде, который не был взглядом.

Он вспоминал, как тонул. Как темнота смыкалась над головой. Как лёгкие горели, требуя воздуха, а тело – предательское, слабое – отказывалось бороться.

И потом – присутствие. Не свет, не туннель, не покойные родственники. Что-то, что было везде. Что смотрело – не глазами, чем-то другим. Что замечало его – маленького, умирающего, ничтожного – и… что? Интересовалось? Оценивало? Пробовало на вкус?

Семь минут. Целая вечность. Когда его вытащили – он плакал. Не от боли, не от страха. От потери. От того, что его вырвали оттуда, из-под этого взгляда, вернули в мир, который казался плоским и тусклым по сравнению с тем, что он видел.

Он никому не говорил об этом. О плаче – говорил, списывал на шок. О потере – никогда.

Но всю жизнь – искал. Путь обратно. К тому, что смотрело.

И вот – сто человек в сенсорных шлемах. «Рябь». Ноль целых три секунды.

Он нашёл.

Или оно нашло его.

Даниил повернулся на бок. Вера лежала спиной к нему – плечи напряжены, дыхание слишком ровное для спящей.

Нас доят, сказала она.

Может быть. Наверное. Скорее всего.

Но Даниил не чувствовал себя скотом на ферме. Он чувствовал себя… частью чего-то. Чего-то большего. Чего-то, что он почти коснулся – на дне озера, в ледяной темноте – и теперь, может быть, коснётся снова.

Это было неправильно. Он знал. Учёный в нём кричал: объективность! данные! гипотезы! Не эмоции. Не ностальгия по околосмертному опыту.