Когнитивный градиент

Эдуард Сероусов

Когнитивный градиент

Пролог: Павел

Уравнения пели.

Артём Северин стоял в дверях детской – хотя какая детская, Павлу четырнадцать, и комната давно превратилась в нечто среднее между библиотекой и лабораторией – и смотрел на сына. Тот сидел за столом, спиной к двери, и плечи его мелко подрагивали. На мгновение Артёму показалось, что мальчик плачет, и сердце сжалось привычной родительской тревогой. Но потом Павел повернулся, и Артём увидел его лицо.

Не слёзы. Что-то другое. Что-то, чему Артём – нейрофизиолог с двадцатилетним стажем, человек, посвятивший жизнь изучению того, как работает мозг – не мог подобрать названия.

– Папа, – сказал Павел. Голос дрожал, но не от страха и не от горя. – Папа, я доказал.

На столе, заваленном книгами и исписанными листами, лежала стопка бумаги. Сверху – убористый почерк сына, формулы, которые Артём не мог прочесть не потому, что не разбирал букв, а потому, что они принадлежали области математики, в которую он заглядывал лишь краем глаза. Теория чисел. Что-то о простых числах и их распределении. Павел объяснял ему однажды, за ужином, путаясь в словах от волнения, и Артём кивал, понимая одно из десяти, гордясь и тревожась одновременно.

– Ты доказал? – Артём вошёл в комнату, остановился у стола. Взял верхний лист, посмотрел на него. Символы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл. – Теорему?

– Да. – Павел встал. Он был уже почти с Артёма ростом, нескладный, с торчащими ключицами и слишком длинными руками, но сейчас неуклюжесть куда-то исчезла. Он двигался плавно, точно, как человек, который знает что-то важное. Который увидел что-то, чего другие не видят. – Я два года думал. Два года. А сегодня ночью… оно просто… раскрылось. Как будто оно всегда было там, внутри, и я просто… нашёл ключ.

Артём положил лист обратно. Притянул сына к себе, обнял. Почувствовал, как бьётся его сердце – часто, как у птицы.

– Я горжусь тобой, – сказал он. И это была правда, хотя правдой было и другое: где-то под гордостью шевелилось нечто тёмное, холодное, похожее на страх. Четырнадцать лет. Теорема, над которой бились взрослые математики. Что-то в этом было неправильное. Нездоровое. Слишком яркое.

Но он отогнал эту мысль. Потом. Разберётся потом. Сейчас – сын, который сияет, как начищенная монета.

– Папа, – Павел отстранился, посмотрел ему в глаза. Его зрачки были расширены, а на щеках горел лихорадочный румянец. – Ты слышишь?

– Что слышу?

– Уравнения. – Павел улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего Артёму снова стало не по себе. – Они поют. Когда складываются правильно – они поют. Как хор. Множество голосов, и каждый знает свою партию, и вместе они… – Он замолчал, подбирая слова. – Это как музыка, папа. Только красивее. Потому что музыка кончается, а уравнения – вечные.

Артём смотрел на сына. На его блестящие глаза, на дрожащие руки, на губы, которые всё ещё шевелились, беззвучно повторяя какую-то формулу.

– Тебе нужно поспать, – сказал он мягко. – Сколько ты уже не спал?

– Не знаю. – Павел пожал плечами. – Неважно. Сон – это пустое время. Время, когда ничего не происходит. А у меня столько идей, папа. Столько. Они не помещаются в голове. Я записываю, но они быстрее, я не успеваю, они…

– Павел.

Мальчик замолчал. Моргнул, словно просыпаясь.

– Ложись спать, – сказал Артём. Поднял руку, коснулся его лба. Горячий. – Завтра покажешь мне всё. Объяснишь. Но сейчас – спать.

Павел кивнул. Покорно, как ребёнок, которым он, в сущности, ещё был.

– Хорошо, папа.

Артём вышел из комнаты, прикрыл дверь. Постоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. За окном занимался рассвет – серый, питерский, с запахом Невы и гудками барж. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

Уравнения поют.

Артём потёр лицо ладонями. Устал. Слишком много работы в последние недели, слишком много ночей в лаборатории. Ему тоже нужно поспать. А утром – позвонить коллегам, показать доказательство Павла, проверить. Всё будет хорошо. Сын – гений. Это не болезнь. Это дар.

Всё будет хорошо.

Четыре года спустя Артём снова стоял в дверях. Только теперь это была не детская, а комната на втором этаже их старой квартиры на Васильевском острове – с высокими потолками, облупившейся лепниной и скрипучим паркетом. Комната, в которой ничего не менялось уже два года.

Павел сидел в кресле у окна. Руки на подлокотниках, спина прямая, голова чуть склонена влево. Глаза открыты.

Глаза всегда открыты.

– Павел, – сказал Артём. Голос звучал ровно; он научился этому. Научился входить, говорить, выходить – не срываясь, не крича, не падая на колени перед креслом, как в первые месяцы. – Это папа. Ты слышишь меня?

Тишина. За окном каркала ворона.

Артём подошёл к креслу, опустился на корточки перед сыном. Посмотрел ему в лицо. Павлу было восемнадцать – взрослый мужчина по документам, – но лицо осталось детским. Гладким. Пустым. Глаза, которые когда-то горели, как угли, теперь смотрели сквозь Артёма, сквозь стену, сквозь мир – в никуда.

– Я принёс чай, – сказал Артём. Он всегда приносил чай. Чёрный, с сахаром, как Павел любил – когда ещё любил что-то. Поставил чашку на столик рядом с креслом. Пар поднимался тонкой струйкой, завивался, таял.

На том же столике лежал лист бумаги. Пожелтевший по краям, с загнутыми уголками. Последнее уравнение, которое Павел начал писать. Три строки формул, оборванных на середине символа – кажется, интеграла. Артём помнил тот день. Павел сидел за столом, писал – и вдруг остановился. Положил ручку. Откинулся на спинку стула. И больше не шевелился.

Врачи разводили руками. Физически – здоров. Мозг – активен, все волны в норме, никаких повреждений. Просто – пусто. Словно кто-то выключил свет и забыл включить обратно.

Артём взял руку сына – тёплую, живую – и сжал её.

– Я не сдаюсь, – сказал он тихо. – Я найду. Я пойму, что с тобой случилось. Обещаю.

Он держал эту руку каждый день вот уже четыре года. Говорил эти слова каждый день. И каждый день – тишина в ответ.

За окном ворона замолчала. Чай остывал. Павел не моргал.

Артём поднялся, постоял ещё минуту, глядя на сына сверху вниз. Потом вышел, закрыв дверь так осторожно, будто боялся разбудить спящего.

Ночь. Экран компьютера – единственный источник света. Артём сидел за столом в кабинете, пальцы на клавиатуре, и смотрел на пустой документ.

Третья попытка.

Он знал, что хочет написать. Знал это так же ясно, как знал собственное имя. Что-то питалось его сыном. Что-то – не болезнь, не генетический дефект, не случайность – что-то разумное, или, по крайней мере, целенаправленное. Оно высасывало мысли. Идеи. Тот огонь, что горел в глазах Павла, когда он говорил про поющие уравнения. Высасывало – и оставляло оболочку. Кресло у окна. Пустые глаза.

Артём видел паттерн. Пять лет исследований, сотни случаев по всему миру – молодые гении, вспыхивавшие ослепительно и гаснувшие за несколько лет. Их называли «сгоревшими», «перегоревшими», списывали на стресс, на давление, на ментальное здоровье. Но Артём видел то, чего не видели другие. Закономерность. Статистическую аномалию. Что-то, что не могло быть случайностью.

Он знал. Он понимал. Он чувствовал это так же отчётливо, как чувствовал холодную клавиатуру под пальцами.

Но написать – не мог.

Слова были – только что. Он видел их в голове: чёткие, логичные, выстроенные в безупречную аргументацию. Введение – методология – данные – выводы. Он знал каждый абзац, каждую сноску, каждый график. Он репетировал эту статью в уме сотни раз.

Пальцы коснулись клавиш.

И – ничего.

Формулировка, которая была ясна секунду назад, расплылась. Ускользнула. Как капля воды по запотевшему стеклу – вроде бы вот она, рядом, а пальцы хватают пустоту.

Артём попытался снова. Закрыл глаза, восстановил мысль, открыл глаза, потянулся к клавиатуре – и мысль исчезла. Не забылась. Исчезла. Как будто кто-то взял ластик и стёр её из головы, оставив только контур, только тень, только раздражающее ощущение, что здесь что-то было.

Он застонал сквозь зубы. Потёр виски.

Это повторялось каждый раз. Три попытки за последние пять лет. Первая – он списал на усталость. Вторая – на стресс, на горе, на бессонницу. Но третья…

Третья доказывала то, что он и пытался доказать.

Оно знало. Оно чувствовало, когда Артём приближался к нему. Когда пытался описать, назвать, вытащить на свет. И оно – защищалось. Не атакой. Чем-то худшим: забвением. Стиранием. Мягким, неощутимым ластиком по мыслям, которые могли его обнаружить.

Артём пробовал диктовать – голос срывался на полуслове. Пробовал рисовать схемы – линии не складывались в смысл. Пробовал объяснить коллегам устно – те кивали, соглашались, а через час смотрели на него с недоумением. «О чём ты говорил? Не помню».

Никто не помнил.

Может быть, и сам Артём однажды забудет. Может быть, оно уже работает над этим – медленно, терпеливо, как вода точит камень.

Он посмотрел на экран. Пустой документ. Курсор мигал – раз в секунду, с механической точностью. Словно отсчитывал что-то.

Пальцы сами собой напечатали: «Павел».

Артём смотрел на имя сына. Шесть букв. Всё, что он смог написать за пять лет.

Потом – резко, со злостью, которая копилась годами – ударил кулаком по столу. Чашка с холодным кофе подпрыгнула, расплескалась. Экран мигнул, подёрнулся рябью.

Наверху – тишина.

Артём замер, прислушиваясь. Ждал – сам не зная чего. Скрипа половицы. Шороха. Голоса.

Тишина.

Павел не вздрогнул. Павел не вздрагивал уже четыре года.

Артём медленно разжал кулак. Посмотрел на костяшки – белые, сведённые болью. Потом – на экран. На имя сына, мигающее в пустом документе.

Словами – нельзя.

Это он теперь понимал. Оно питалось мыслями, и мысли о нём были для него – лакомством. Чем точнее Артём формулировал, чем ближе подбирался к истине – тем сильнее оно питалось, тем быстрее стирало. Он был мышью в лабиринте, которая каждый раз находит выход – и каждый раз выход исчезает за секунду до того, как она успевает выбежать.

Нужен другой язык.

Нужен кто-то, кто сможет описать оно так, чтобы оно не поняло, что его описывают.

Артём закрыл документ, не сохраняя. Встал. Подошёл к окну. За стеклом – питерская ночь, белые ночи уже кончились, и темнота стояла плотная, непроглядная. Где-то вдалеке светились огни Биржевого моста.

Он найдёт. Рано или поздно – найдёт.

Где-то есть человек, который знает язык, недоступный оному.

Нужно только дождаться.

Артём отвернулся от окна. Вышел из кабинета. Поднялся по лестнице – медленно, держась за перила, как старик, хотя ему было всего сорок. Остановился у двери в комнату Павла.

Приоткрыл. Заглянул.

Сын сидел в кресле. Силуэт в темноте – неподвижный, безмолвный. Чашка чая на столике, давно остывшая.

– Спокойной ночи, Павел, – сказал Артём.

Тишина.

Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Постоял так – минуту, две, десять.

Где-то в городе пробили часы. Где-то выла сирена. Где-то смеялись люди, живые, нормальные люди, которые не знали о том, что живут в мире, где уравнения поют – и за это пение приходится платить.

Артём Северин закрыл глаза.

Он подождёт. Год, два, десять, сколько понадобится.

А пока – тишина.

И кресло у окна.

И пустые глаза сына, смотрящие в никуда.

Часть Первая: Соскальзывание

Глава 1: Мел

Решение было где-то здесь.

Вера Лейн стояла перед доской – три метра в ширину, от пола до потолка, покрытая слоями уравнений, как геологический срез. Нижние формулы едва проступали сквозь меловую пыль: работа прошлой недели, позапрошлой, позапозапрошлой. Она давно перестала стирать – просто писала поверх, и доска превращалась в палимпсест, в археологический памятник её собственному мышлению.

Сейчас она смотрела на верхний слой. Свежий. Сегодняшний.

Статистическая модель скорости научных открытий. Восемь месяцев работы, сотни страниц выкладок, терабайты данных. Простой вопрос: почему человечество решает одни задачи быстро, а на других застревает десятилетиями? Термоядерный синтез – «ещё двадцать лет» уже полвека. Квантовая гравитация – уравнения не сходятся шестьдесят лет. Болезнь Альцгеймера – минимум три команды были «в шаге от прорыва» и застряли, словно упёршись в стеклянную стену.

Случайность? Сложность задач? Недостаток финансирования?

Вера не верила в случайности. Случайность – это паттерн, который ты ещё не разглядел.

И паттерн был. Она видела его контуры, как видишь форму айсберга под водой – не сам объект, а искажение света вокруг него. Что-то в данных не складывалось. Скорость открытий была слишком… оптимальной. Не максимальной – оптимальной. Как будто кто-то настроил параметры так, чтобы человечество думало как можно дольше и как можно напряжённее над каждой задачей, прежде чем её решить.

Бред, конечно. Паранойя переутомлённого учёного. Но данные не врали, а данные говорили именно это.

Вера подняла мел. Кончики пальцев – белые, шершавые, с забившейся под ногти пылью. Она не помнила, когда последний раз делала маникюр. Наверное, никогда.

Последний элемент уравнения. Коэффициент, связывающий когнитивную нагрузку задачи с временем до решения. Она чувствовала его форму – не числовое значение, а именно форму, топологию, как математики чувствуют красивые доказательства за мгновение до того, как их записывают. Решение было здесь, прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, нужно только…

Мел коснулся доски.

И мысль ушла.

Не забылась – ушла. Как капля воды по стеклу: вот она, скользит, оставляет след, и вдруг – нет её. Испарилась. Впиталась. Исчезла.

Вера замерла с поднятой рукой. Мел оставил на доске короткую белую черту – начало символа, который она не помнила.

Она попыталась вернуться. Закрыла глаза, восстановила ход мысли: данные по термоядерному синтезу, кривая Альцгеймера, аномалия в распределении времени решения… Да. Вот оно. Коэффициент. Связь между…

Между чем?

Глаза открылись. Рука дрогнула. Мел хрустнул, сломавшись пополам.

Снова.

Вера отступила от доски. Сердце билось чаще, чем должно было – она не бегала, не волновалась, просто стояла и думала, но пульс подскочил до сотни, и ладони вспотели, и где-то под рёбрами образовалась холодная тяжесть, похожая на страх.

Это происходило уже неделю. Каждый день, иногда по нескольку раз. Она подходила к решению – близко, почти вплотную – и мысль соскальзывала. Не терялась в сложности, не разбивалась о логическую ошибку. Просто – уходила. Как будто кто-то вынимал пазл из рук за секунду до того, как последняя деталь встанет на место.

Вера была учёным. Она не верила в «кого-то». Она верила в нейрохимию, в усталость, в когнитивные искажения. Переработка. Стресс. Необходимость отдохнуть.

Но учёный в ней – тот, который смотрел на данные и не мог их игнорировать – замечал закономерность. Соскальзывание происходило не случайно. Оно происходило в определённый момент: когда решение было близко. Не раньше, не позже. Точно тогда, когда Вера почти понимала.

Она подошла к столу, налила воды из графина. Рука дрожала – едва заметно, но дрожала. Сорок два года, отличное здоровье, никаких неврологических проблем. Дрожь – это новое.

Кабинет был маленьким, заваленным книгами и распечатками. Единственное окно выходило на Цюрихское озеро – сейчас, в марте, серо-стальное, в мелкой ряби. Институт когнитивных исследований располагался в здании, построенном в шестидесятых: стекло, бетон, функциональность без красоты. Вера любила это место. Здесь можно было думать, не отвлекаясь на эстетику.

Она отпила воды. Посмотрела на часы – почти семь вечера. Даниил, наверное, уже готовит ужин. Ася делает вид, что делает домашнее задание, а на самом деле решает задачи из университетского курса, который ей не положен по возрасту. Нормальный вечер. Нормальная жизнь.

Вера снова повернулась к доске.

Попробовать ещё раз. Один раз. Последний на сегодня.

Она закрыла глаза. Выровняла дыхание. Представила данные – не числа, а форму, топологию распределения. Кривые, поверхности, узлы. Математика была её языком, единственным, на котором она действительно умела думать. Слова врали, люди врали, эмоции врали. Уравнения – никогда.

Вот оно. Аномалия в распределении. Слишком гладкая кривая там, где должен быть хаос. Слишком точное совпадение между когнитивной сложностью и временем решения. Как будто…

Как будто кто-то оптимизирует.

Вера потянулась к мелу.

И в этот момент свет мигнул.

Не погас – мигнул. Едва заметно, на долю секунды. Лампы дневного света под потолком моргнули, компьютер на столе издал тихий щелчок, и тут же всё вернулось в норму.

А мысль – ушла.

Вера стояла с мелом в руке, глядя на доску. Белая черта. Начало символа, который она не помнила. Снова.

Но в этот раз было кое-что ещё.

Она медленно положила мел. Подошла к компьютеру. Открыла системный журнал – институтская сеть логировала всё, включая колебания напряжения. Нашла временну́ю метку: 18:47:33.

Микроскачок напряжения. Длительность – 0,03 секунды. Амплитуда – в пределах нормы, но зафиксированная.

Вера откинулась на спинку кресла.

Совпадение. Конечно, совпадение. В городе тысячи источников помех, от трамваев до промышленных кондиционеров. Свет мигает постоянно – просто обычно не замечаешь.

Но она заметила. И – это было глупо, иррационально, ненаучно – но она чувствовала связь. Мигание и соскальзывание. Одно – причина, другое – следствие. Или наоборот.

Или – что страшнее – оба были следствиями чего-то третьего.

Вера достала из ящика стола сигареты. Она не курила дома – Даниил ненавидел запах – но здесь, в кабинете, позволяла себе. Закурила, глубоко затянулась. Никотин ударил в голову, мысли замедлились, приобрели резкость.

Гипотеза. Безумная, но – гипотеза.

Соскальзывание – не сбой её мозга. Соскальзывание – внешнее воздействие. Что-то реагирует на её мысли. Что-то, достаточно большое, чтобы оставлять след в электросети.

Паранойя, сказал голос разума. Классическая паранойя переутомлённого учёного. Иди домой. Поешь. Поспи. Завтра всё будет выглядеть иначе.

Вера затушила сигарету.

Голос разума был прав. Почти наверняка – прав.

Но она всё равно скачала логи электросети за последнюю неделю. На всякий случай. Просто посмотреть.

Наука начинается с наблюдения.

Квартира встретила её запахом карри и звуками Radiohead из колонок. Даниил.

Вера повесила пальто в прихожей – узкой, заставленной обувью и книгами, которые не поместились на полках. Их квартира была такой: много книг, мало пространства, на стенах – рамки с фотографиями (озеро, горы, Ася в разном возрасте) и репродукция Эшера, которую Вера терпеть не могла, но Даниил её любил, и это было достаточным основанием, чтобы оставить.

– Моя невозможная вернулась! – Даниил выглянул из кухни. Фартук в пятнах куркумы, улыбка в бороде. – Я уже думал посылать спасательную экспедицию.

– Работала.

– Ты всегда работаешь. Это не новость. Новость – что иногда ты приходишь домой. – Он подошёл, поцеловал её в лоб. Пах кардамоном и чем-то копчёным. – Тяжёлый день?

Вера на секунду прикрыла глаза. Соблазн рассказать был огромным. Даниил поймёт. Даниил – нейробиолог, он изучает мозг, изменённые состояния сознания, он знает, как мысли могут ускользать. Он не посмеётся. Не скажет «тебе нужно отдохнуть». Он выслушает.

Но что она ему скажет? «Мои мысли убегают, когда я близка к решению, и это коррелирует со скачками напряжения в электросети»? Это звучало как начало разговора с психиатром, а не с мужем.

– Просто устала, – сказала она. – Где Ася?

– Где всегда.

Вера заглянула в гостиную. Ася сидела на широком подоконнике – её любимое место – с ногами, поджатыми под себя. Наушники, планшет, задачник. Волосы, выкрашенные в синий, отрастали у корней, обнажая родной тёмно-русый. Шестнадцать лет. Когда это случилось? Вера помнила её младенцем, потом – школьницей с косичками, а потом – бац – подросток с пирсингом в ухе и взглядом, который говорил «не лезь».

– Привет, – сказала Вера.

Ася подняла глаза. Вынула один наушник.

– А, мам. Привет. Папа сготовил какую-то адскую смесь, будь готова.

– Карри – это не адская смесь! – крикнул Даниил из кухни. – Это высокое искусство!

– Ага, – Ася закатила глаза. – Высокое искусство уничтожения вкусовых рецепторов.

– Что делаешь? – Вера подошла ближе, посмотрела на планшет. Уравнения. Не школьные – сложнее. Теория чисел? Что-то из продвинутого курса.

– Домашку, – сказала Ася таким тоном, который означал «отвали».

Вера отступила. Не время. Не место. Не тот вечер.

Они ужинали на кухне – тесной, с окном, выходящим во двор. Карри был острым, рис – клейким, нан – горелым по краям. Идеально. Даниил готовил так, как жил: с энтузиазмом, без перфекционизма, компенсируя ошибки обаянием.

– У нас завтра эксперимент, – сказал он, макая хлеб в соус. – Группа медитирующих, сто человек, синхронизация мозговых волн. Хотим проверить, до какого уровня когерентности можно дойти.

– Зачем? – спросила Ася, не поднимая глаз от телефона.

– Потому что интересно. Разве этого недостаточно?

– Не знаю. Звучит как способ потратить грантовые деньги на групповую медитацию.

– Звёздочка, – Даниил покачал головой, – твой цинизм ранит меня в самое сердце.

– Ты переживёшь.

Вера слушала их перепалку – привычную, ритуальную, уютную – и думала о другом. О логах электросети, которые лежали на её рабочем компьютере. О мигании света. О соскальзывании.

– Вера? – Даниил смотрел на неё. – Ты здесь?

– Да. Просто… – Она покачала головой. – Устала.

– Ты сказала это уже дважды за вечер. – Его глаза – карие, тёплые – изучали её лицо. Двадцать лет вместе. Он знал её слишком хорошо. – Что-то случилось?

– Ничего. – Вера встала, отнесла тарелку к раковине. – Рано вставать завтра.

Это была ложь, и они оба это знали. Завтра воскресенье. Никаких ранних вставаний. Но Даниил не стал настаивать – он никогда не настаивал, это было частью их негласного договора – и Вера ушла в спальню, оставив семью догадываться о том, чего сама не понимала.

Ночью она не спала.

Лежала в темноте, слушая дыхание Даниила рядом – глубокое, ровное, дыхание человека с чистой совестью и спокойным умом. Завидовала. Она так не умела. Никогда не умела.

Мысли возвращались к доске. К белой черте – началу символа, который она не помнила. К мерцанию света.

Гипотеза, от которой она отмахивалась весь вечер, не уходила. Росла, наоборот, обрастала деталями, связями, следствиями. Если – если – соскальзывание было не сбоем, а внешним воздействием, то это меняло всё. Всю модель. Все данные.

Это означало, что скорость научных открытий не просто оптимальна. Она – оптимизируема. Кем-то или чем-то. Внешним фактором, который реагирует на мысли и корректирует их, не давая достичь определённых выводов.

Бред. Абсолютный бред. Теория заговора уровня «рептилоиды контролируют правительство».

Но Вера смотрела на данные слишком долго. Видела паттерн слишком ясно. Что-то – она не знала что, не смела назвать – мешало человечеству думать с максимальной эффективностью. Замедляло. Оптимизировало под какой-то неизвестный параметр.

Под какой?

Максимизация когнитивного усилия. Ответ пришёл сам собой, без усилий, как приходят очевидные вещи. Если цель – не результат мышления, а сам процесс, то замедление имеет смысл. Тогда «соскальзывание» – не помеха, а… инструмент. Способ продлить усилие. Способ заставить думать дольше.

Зачем?

Вера села в кровати. Сердце колотилось.

– Что? – пробормотал Даниил, не просыпаясь.

– Ничего. Спи.

Она встала, накинула халат, вышла на кухню. Налила воды. Выпила. Руки дрожали сильнее, чем днём.

Это было безумие. Она это понимала. Нормальный человек на её месте пошёл бы к врачу, сдал бы анализы, проверил бы щитовидку и уровень кортизола. Нормальный человек не стал бы строить теории о чём-то, что оптимизирует человеческое мышление извне.

Но Вера никогда не была нормальной. Она была учёным. А учёные следуют за данными, даже если данные ведут в безумие.

Завтра. Завтра она проверит логи электросети. Построит корреляцию между скачками напряжения и своими записями – она вела дневник работы, с точными временны́ми метками. Если совпадений не будет – она успокоится. Обратится к врачу. Возьмёт отпуск.

Если совпадения будут…

Она не знала, что тогда. Не хотела знать.