Когнитивный градиент

Но учёный был только частью. А другая часть – та, которая выжила в озере, которая двадцать лет искала дорогу назад – эта часть молчала. Улыбалась. Ждала.

Он заснул под утро. Снились волны – не водяные, а какие-то другие. Волны, из которых состояло всё: он, Вера, озеро, мир. И что-то среди волн – огромное, внимательное, терпеливое.

Смотрело.

Утром Даниил приготовил кофе – крепкий, с кардамоном, как любила Вера. Она спустилась на кухню хмурая, с красными глазами.

– Плохо спала? – спросил он.

– Да.

Он поставил перед ней чашку. Их пальцы соприкоснулись – на секунду.

– Вера, – сказал он. – Что бы мы ни нашли… мы найдём вместе. Хорошо?

Она посмотрела на него. Долго. Словно искала что-то в его лице – и не находила.

– Хорошо, – сказала она наконец.

Но это не звучало как согласие. Это звучало как – пока.

Даниил мыл чашку после завтрака. Кардамон прилип к стенкам, не хотел отмываться. Он тёр губкой – сильнее, сильнее – и думал о том, что не сказал.

Об озере.

О взгляде.

О двадцати годах молчания.

И о том, что молчание, может быть, было ошибкой. Что он должен был рассказать – давно, в самом начале. Что теперь – поздно.

Или ещё не поздно?

Он не знал.

Кардамон не отмывался.

Глава 3: Синяки

Профессор Визер был похож на цаплю: длинный, тощий, с острым носом и манерой застывать посреди фразы, будто высматривая рыбу в мутной воде. Ася смотрела, как он выводит на доске интеграл – медленно, с педантичной точностью, объясняя каждый шаг так, словно аудитория состояла из умственно отсталых, – и чувствовала, как мозг начинает плавиться от скуки.

Математический лицей имени Эйлера. Лучшая школа Цюриха для одарённых детей. Элита. Сливки. Будущие нобелевские лауреаты, если верить буклету для родителей.

На деле – сорок подростков, половина из которых пришла сюда по настоянию амбициозных мам и пап, а вторая половина сидела в телефонах, пока Визер распинался про методы интегрирования, которые Ася освоила в тринадцать.

Ей было шестнадцать. Она сидела на предпоследней парте у окна, наушник в левом ухе – правое оставалось свободным для иллюзии внимания – и рисовала на полях тетради. Не цветочки и сердечки, как девочки в соседнем ряду. Графы. Топологические узлы. Штуки, которым у неё не было названия, но которые жили в голове и просились наружу.

– …и таким образом, – голос Визера прорвался сквозь музыку в наушнике, – мы получаем неопределённый интеграл…

Ася посмотрела на доску. Уравнение. Простое, если знать трюк. Визер его, очевидно, не знал – или знал, но собирался идти длинным путём, потому что длинный путь занимал больше времени, а ему нужно было убить ещё сорок минут.

Она открыла тетрадь на чистой странице. Начала писать – не решение Визера, а своё. Замена переменной, которую он не предложит. Свёртка, которая сокращает три шага до одного. Красивый трюк – она прочитала о нём в статье какого-то индийского математика, опубликованной двадцать лет назад и забытой всеми, кроме тех, кто копал глубоко.

Ася любила копать глубоко.

Ручка скользила по бумаге. Символы выстраивались – легко, естественно, как слова в предложении. Это было лучшее чувство в мире: когда уравнение раскрывалось, как цветок, и ты видела его внутреннюю структуру, его скелет, его суть. Лучше музыки. Лучше еды. Лучше… ну, почти всего.

Три строки. Четыре. Ответ был близко – она чувствовала его, как чувствуешь приближение грозы: по запаху, по давлению, по тому, как воздух становится плотнее.

Ещё одна строка. Последняя подстановка. И…

Мысль ушла.

Ася замерла с ручкой в руке. Символ – тот, который она собиралась написать – исчез. Не из памяти – из головы. Как будто кто-то взял ластик и стёр его, оставив только контур, только тень, только раздражающее ощущение «здесь что-то было».

Она знала ответ. Секунду назад – знала. Видела его, чувствовала его форму, почти касалась пальцами.

Теперь – пустота.

Это случалось раньше. Много раз. Слишком много, чтобы списывать на усталость или рассеянность. Каждый раз, когда она подходила к чему-то важному – к решению, которое имело значение, к идее, которая сияла ярче других – оно ускользало. Как рыба из рук. Как сон, который забываешь, просыпаясь.

Ася стиснула ручку. Попыталась вернуться – восстановить ход мысли, найти потерянный символ.

Ничего.

Стена. Прозрачная, невидимая, непроницаемая. Она видела ответ по ту сторону – смутно, как фигуру за матовым стеклом. Но пройти – не могла.

Рука сама собой сжалась в кулак.

И ударила по парте.

Звук получился громче, чем она ожидала. Визер осёкся на полуслове. Сорок голов повернулись к ней. Сорок пар глаз – любопытных, насмешливых, испуганных – уставились на девочку с синими волосами, которая только что врезала кулаком по столу посреди лекции.

– Фройляйн Лейн? – голос Визера был острым, как его нос. – Что-то не так?

Ася открыла рот, чтобы ответить, – и чья-то рука схватила её за запястье.

– Она в порядке, – сказал Марк Волков. Он сидел рядом – она забыла, что он сидел рядом, – и теперь держал её руку, не давая ударить снова. – Просто… комар. Большой такой. Швейцарский.

Кто-то хихикнул. Визер нахмурился, но решил не углубляться – до конца урока оставалось полчаса, а он ещё не добрался до практических примеров.

– Прошу сохранять тишину, – сказал он и вернулся к доске.

Ася посмотрела на Марка. Он всё ещё держал её запястье – не сильно, но уверенно. Карие глаза, тёмные волосы, лёгкая щетина, которую он отращивал третью неделю в попытках выглядеть старше. Марк Волков, семнадцать лет, переведённый из московской школы год назад. Сидел рядом с ней, потому что места распределяли по алфавиту, а «В» – рядом с «Л» в списке, где половина фамилий начиналась на «Ш» и «Ц».

– Эй, – сказал он тихо. – Ты в порядке?

Ася выдернула руку.

– Да. Комар.

– Угу. Очень убедительно.

– Отвали.

Марк не обиделся. Он вообще редко обижался – Ася это заметила за месяцы сидения рядом. Просто пожал плечами и вернулся к своей тетради, где рисовал что-то, подозрительно похожее на комикс.

Ася посмотрела на свою руку. Костяшки – красные, завтра будет синяк. Не первый за эту неделю. Она носила длинные рукава, чтобы мама не заметила, но рано или поздно…

Рано или поздно.

Она перевернула страницу тетради. Чистый лист. Начала снова – с первой строки, с первой замены. Может быть, если зайти с другой стороны…

Но мысль не возвращалась. Рыба уплыла. Ответ – по ту сторону стены, недосягаемый, насмехающийся.

Ася закрыла тетрадь.

Полчаса до конца урока. Целая вечность.

*я знаю что знаю но знание – за стеклом вижу его контуры не могу коснуться

стена из несказанного стена из почти-да стена из того-что-было- секунду-назад

бью кулаками – больно бью головой – больнее а стена стоит и смеётся прозрачным смехом над девочкой которая слишком много хочет*

После уроков Ася сидела на ступеньках перед входом в лицей и ждала, пока схлынет толпа. Она ненавидела толпы – слишком много голосов, слишком много взглядов, слишком много всего. Проще подождать десять минут, пока все разойдутся по автобусам и трамваям, и потом идти одной.

Наушники. Музыка – что-то электронное, с тяжёлым басом, который заглушал мысли. Она закрыла глаза и позволила звуку заполнить голову, вытесняя всё остальное: неудавшееся решение, взгляды одноклассников, красные костяшки.

– Эй.

Она открыла глаза. Марк стоял перед ней – рюкзак на одном плече, руки в карманах джинсов.

– Чего? – Ася вынула один наушник.

– Пойдём вместе? Мне в ту же сторону.

– Откуда ты знаешь, в какую мне сторону?

– Ты садишься на шестой трамвай. Я тоже. Арифметика.

Ася хотела сказать «отвали» – снова, для надёжности. Но почему-то не сказала. Может, потому что Марк не смотрел на неё с жалостью или любопытством. Просто – смотрел. Как на человека. Не на «одарённую девочку с проблемами», не на «дочь той известной математички», не на «странную с синими волосами».

– Ладно, – сказала она и встала.

Они пошли к остановке. День был серый, но не холодный – март в Цюрихе, когда зима уже сдалась, но весна ещё не пришла. Пахло мокрым асфальтом и чем-то цветочным – какие-то кусты у дороги уже выбросили почки.

Марк шёл рядом, молча. Ася ценила это – он не заполнял тишину бессмысленной болтовнёй, как делали другие. Не спрашивал «о чём думаешь» и «почему такая грустная». Просто шёл.

– Слышала новый альбом Bicep? – спросил он наконец.

– Что?

– Bicep. Электроника. Вышел на прошлой неделе.

– Нет. – Ася посмотрела на него с удивлением. – Ты слушаешь Bicep?

– А что, не похож?

– Ты похож на человека, который слушает русский рэп и жалуется на жизнь.

Марк рассмеялся – коротко, искренне.

– Окей, попала. Но русский рэп – только когда пью. В трезвом виде – техно.

– Пьёшь?

– Иногда. На вечеринках. Ты не ходишь на вечеринки?

– Нет.

– Почему?

Ася пожала плечами. Как объяснить? Что вечеринки – это слишком много людей, слишком много шума, слишком много необходимости притворяться нормальной? Что она предпочитает сидеть дома с задачником и музыкой, чем танцевать в толпе потных тел под дурацкие песни?

– Не моё, – сказала она коротко.

– Понятно. – Марк не стал допытываться. – Ну, если когда-нибудь захочешь – скажи. Знаю пару мест, где играют нормальную музыку.

– Угу.

Они подошли к остановке. Трамвай должен был прийти через семь минут – табло мигало жёлтым. Ася села на скамейку; Марк остался стоять, прислонившись к столбу.

– Я вчера смотрел фильм, – сказал он. – Старый. «Бегущий по лезвию». Слышала?

– Ридли Скотт?

– Угу. Режиссёрская версия. Без голоса за кадром.

– Она лучше.

– Согласен. – Марк смотрел куда-то в сторону озера. – Там есть момент… когда репликант говорит про «слёзы в дожде». Знаешь?

– «Все эти моменты исчезнут во времени, как слёзы в дожде».

– Да. – Он повернулся к ней. – Круто, что ты знаешь. Никто из моих одноклассников в Москве не знал.

Ася не ответила. Смотрела на его лицо – обычное, ничем не примечательное лицо семнадцатилетнего парня. Никаких сверхспособностей. Никакого гениального IQ. Просто – человек. Который смотрит старые фильмы и слушает техно.

Это было… странно. Приятно. Она не привыкла разговаривать с людьми, которые не были математиками или одарёнными детьми. Не привыкла к тому, что разговор мог быть про фильмы и музыку, а не про теоремы и олимпиады.

– У тебя краска, – сказал Марк вдруг.

– Что?

– На виске. – Он шагнул ближе, поднял руку. – Синяя. Наверное, с волос.

Ася замерла. Его пальцы коснулись её виска – легко, почти невесомо. Потёрли. Она чувствовала его прикосновение – тёплое, аккуратное.

– Вот, – сказал он, показывая синее пятнышко на подушечке пальца. – Готово.

Ася не дышала. Не могла – что-то сжалось в груди, не давая воздуху пройти. Это было глупо. Он просто стёр краску. Обычный жест. Ничего особенного.

Но его глаза – карие, тёплые – были так близко. И она чувствовала запах его одеколона – что-то древесное, ненавязчивое. И его пальцы только что касались её кожи.

Трамвай подъехал. Двери открылись.

– Идём? – Марк уже отступил, убрал руку в карман.

– Да, – сказала Ася. Голос прозвучал хрипло. Она кашлянула. – Да, идём.

Они вошли в трамвай. Сели рядом – он у окна, она с краю. Ехали молча, и это молчание было другим, чем раньше. Заряженным. Полным чего-то невысказанного.

Ася смотрела в окно на проплывающий город – серые здания, голые деревья, люди с зонтами – и думала. Не об уравнениях. Не о стене. О Марке. О его пальцах на её виске. О том, как странно было чувствовать себя просто девочкой. Не вундеркиндом. Не дочерью знаменитостей. Просто – девочкой с синими волосами, которую провожает до дома парень из класса.

Нормально. Это было нормально.

И нормальность – как оказалось – была тем, чего ей не хватало больше всего.

Дома пахло карри – папа снова экспериментировал на кухне. Ася скинула кроссовки в прихожей, бросила рюкзак на пол и прошла в гостиную, планируя подняться к себе и закрыться до ужина.

Не вышло.

Мама сидела на диване с ноутбуком. Подняла голову, когда Ася проходила мимо.

– Подожди.

Ася остановилась. Не обернулась.

– Что?

– Иди сюда.

Тон был тем самым – «разговор, которого не избежать». Ася вздохнула, развернулась, подошла к дивану. Мама смотрела на неё – серые глаза, те же, что у Аси, только старше. Усталые. С чем-то тёмным в глубине.

– Покажи руки.

– Зачем?

– Ася.

Нет смысла спорить. Ася вытянула руки. Мама взяла их, повернула ладонями вниз. Посмотрела на костяшки.

Синяки. Старые – жёлто-зелёные. Новые – багровые. Сегодняшний – ещё красный, не успел потемнеть.

– Что это? – Мамин голос был ровным. Слишком ровным.

– Упала.

– Ася.

– Дверь. Ударилась о дверь.

– Четыре раза за неделю?

Ася выдернула руки.

– Я неуклюжая.

Мама молчала. Смотрела – тем взглядом, который Ася ненавидела больше всего: анализирующим, препарирующим, раскладывающим на составляющие. Так мама смотрела на уравнения. Так она теперь смотрела на дочь.

– Ты бьёшь себя, – сказала мама наконец. Не вопрос – утверждение.

– Нет.

– Ася, я видела похожее. Я сама…

– Ты не знаешь, что ты видела.

– Тогда объясни.

Как? Как объяснить человеку – даже матери, даже математику – что такое стена? Прозрачная, невидимая, непробиваемая. Что такое – знать ответ и не мочь его ухватить. Что такое – чувствовать, как что-то крадёт твои мысли, что-то большое и безымянное, и единственный способ не сойти с ума – это ударить. По столу. По стене. По собственным рукам. Потому что боль – настоящая, а стена – нет. Боль можно контролировать, а стену – нельзя.

– Я справляюсь, – сказала Ася.

– Это не выглядит как «справляюсь».

– А как это выглядит?

– Как… – Мама осеклась. Потёрла переносицу – жест, который Ася знала с детства. Мама так делала, когда не находила слов. Редко. Очень редко. – Ася, я волнуюсь.

– Не надо.

– Ты – моя дочь. Я не могу «не надо».

– Можешь. Просто перестань смотреть на меня как на задачу, которую нужно решить.

Удар – ниже пояса. Ася увидела, как мама вздрогнула. Как что-то в её лице – дрогнуло, сломалось, собралось обратно.

– Я не… – начала мама.

– Смотришь. Всегда смотрела. Я для тебя – не человек. Я – объект. Данные. Переменная в твоих уравнениях. «Ася плохо спала – как это повлияет на её результаты? Ася бьёт себя по рукам – какая корреляция с её успеваемостью?»

– Это неправда.

– Правда. – Ася отступила на шаг. Два. – Ты любишь меня, я знаю. Но ты любишь меня как… как проект. Инвестицию. «Одарённый ребёнок, нужно оптимизировать».

– Ася, пожалуйста…

– Я справляюсь. – Голос дрогнул, но Ася удержала его. – Справляюсь по-своему. Не по-твоему. Не так, как ты бы хотела. Но справляюсь. И если ты не можешь принять это – это твоя проблема, не моя.

Она развернулась и ушла. Лестница, коридор, дверь своей комнаты – захлопнулась за спиной, отрезая мамин голос, мамины глаза, мамину боль.

Ася села на кровать. Руки дрожали.

Это было жестоко. Она знала. Мама – не монстр. Мама просто… не умела по-другому. Она выросла в мире уравнений, где всё можно посчитать, измерить, оптимизировать. Люди для неё – тоже уравнения. Сложные, многомерные, но всё равно – уравнения.

И Ася – её самое сложное уравнение.

Она посмотрела на свои руки. Синяки. Маленькие катастрофы на коже. Следы войны с невидимой стеной.

Может, мама права. Может, это ненормально. Может, нужен психолог, терапевт, таблетки, какая-нибудь «когнитивно-поведенческая терапия», о которой все говорят.

Но как объяснить психологу то, что она сама не понимает?

Ася легла на кровать, уставилась в потолок. Трещина в штукатурке – она знала её наизусть, каждый изгиб. Эта трещина была с ней с детства, когда она ещё не знала, что одарённая, когда уравнения были просто картинками в маминых книжках, когда мир был простым.

Сейчас мир простым не был.

Сейчас в мире была стена. Прозрачная, невидимая. И что-то по ту сторону – что-то, что не давало ей думать, что крало её мысли, что смеялось над каждой попыткой прорваться.

И никто – ни мама, ни папа, ни Марк с его фильмами и техно – не мог помочь.

Потому что никто не знал.

Потому что она не могла рассказать.

Потому что даже если бы рассказала – кто бы поверил?

*стена стоит стена молчит стена не двигается когда бью

за стеной – ответы за стеной – я настоящая за стеной – всё, что могла бы и никогда не смогу

руки в синяках сердце в синяках голова – один большой синяк от ударов изнутри

иногда думаю: если ударю достаточно сильно стена треснет и я провалюсь туда где меня ждут уравнения которые поют

(мама говорит: это ненормально мама говорит: поговорим мама не знает что нормально – это скучно что петь хочу я а не уравнения за меня)*

Стук в дверь. Лёгкий, осторожный.

– Ася? – Папин голос. – Ужин.

– Не хочу.

Пауза. Потом – скрип: папа привалился к двери с той стороны.

– Карри, – сказал он. – Твой любимый. С курицей и кешью.

– Я сказала – не хочу.

Ещё пауза. Длиннее.

– Можно войти?

Ася села на кровати. Вытерла лицо – она не плакала, но глаза были мокрые, не спрашивайте как.

– Ладно.

Папа вошёл. Большой, мягкий, с карими глазами и бородой, в которой застряла куркума – жёлтое пятно у подбородка. Он всегда выглядел немного нелепо, и это было… успокаивающим. Папа не был опасным. Папа был как огромный плюшевый медведь, который случайно научился нейробиологии.

Он сел на край кровати. Не слишком близко – он всегда чувствовал дистанцию.

– Мама рассказала.

– Ага.

– Она волнуется.

– Знаю.

– Я тоже.

Ася посмотрела на него. Папа не смотрел в ответ – разглядывал свои руки, большие, с длинными пальцами.

– Я не буду спрашивать, что происходит, – сказал он. – Ты расскажешь, когда будешь готова. Или не расскажешь – твоё право. Но… – Он замолчал, подбирая слова. – Но если тебе нужна помощь – мы здесь. Оба. Как бы это ни выглядело. Понимаешь?

Ася кивнула. Горло сжалось.

– Пап…

– Да?

Она хотела сказать. Прямо сейчас. Про стену, про соскальзывание, про то, как мысли уходят в момент, когда она почти достигает чего-то важного. Про то, что она чувствует себя рыбой, которую кто-то всё время выдёргивает из воды за секунду до того, как она успевает нырнуть глубже.

Но слова не шли. Как будто – и это было страшнее всего – стена работала и здесь. Не давала ей описать себя. Не давала рассказать.

– Ничего, – сказала она. – Спасибо.

Папа кивнул. Встал. Пошёл к двери.

– Карри на плите, – сказал он, уже выходя. – Если передумаешь.

Дверь закрылась.

Ася снова легла. Смотрела в потолок. Трещина. Изгибы. Знакомый узор.

Где-то внизу – голоса родителей. Тихие, приглушённые. Они говорили о ней – она знала. Обсуждали, анализировали, беспокоились.

Она должна была злиться. Или радоваться – что её любят, что о ней заботятся.

Но она чувствовала только усталость. И где-то глубоко – страх.

Потому что стена была реальной. И она не знала, что это. И не знала, как бороться.

И никто не мог ей помочь.

Вера стояла на кухне, глядя в окно на ночное озеро. Даниил убирал со стола – тарелка Аси осталась нетронутой, карри остыл, покрылся плёнкой.

– Она не спустилась, – сказала Вера.

– Я знаю.

– Что она тебе сказала?

– Ничего. – Даниил поставил тарелки в раковину. – Но она слушала. Это уже что-то.

Вера молчала. В окне отражалось её лицо – бледное, с тенями под глазами. Она выглядела старше своих сорока двух. Она чувствовала себя старше.

– Она сказала, что я смотрю на неё как на уравнение, – произнесла она наконец.

Даниил не ответил. Молчание было красноречивее слов.

– Она права?

– Вера…

– Права или нет?

Он подошёл. Встал рядом, глядя в то же окно.

– Иногда, – сказал он мягко. – Иногда – да. Ты анализируешь. Это твоя природа. Ты так устроена.

– Это плохо?

– Это… сложно. Для неё – сложно. Она хочет, чтобы её любили безусловно. Без анализа. Без оптимизации.

– Я люблю её безусловно.

– Я знаю. – Даниил коснулся её плеча. – Но она не всегда это чувствует. Потому что твоя любовь выглядит как… наблюдение. Изучение. Забота, выраженная в данных.

Вера закрыла глаза. Данные. Всегда – данные. Всю жизнь она доверяла только им. Числам, графикам, уравнениям. Люди врали, чувства обманывали, но данные – никогда.

И вот – её дочь. Её единственный ребёнок. Самый важный человек в её жизни. И она – Вера – смотрит на неё как на набор переменных.

– Я не знаю, как по-другому, – сказала она тихо.

– Я знаю.

– Это можно исправить?

– Можно. – Даниил обнял её – осторожно, как обнимают что-то хрупкое. – Но не сразу. И не в одиночку.

Вера стояла в его объятиях, смотрела на своё отражение в окне. Женщина, которая умела решать уравнения, но не умела разговаривать с собственной дочерью. Учёный, который понимал устройство вселенной лучше, чем устройство собственной семьи.

Она не справлялась.

Впервые в жизни – по-настоящему не справлялась.

И это было страшнее любых соскальзываний, любых аномалий, любых тайн мироздания.

Потому что это была её дочь.

И она не знала, как ей помочь.

Глава 4: Статистика невозможного

Данные не врали.

Вера сидела за компьютером уже шестой час подряд. На экране – таблицы, графики, кривые распределения. За окном давно стемнело; институт опустел; только охранник внизу смотрел футбол – она слышала приглушённые вопли комментатора, когда выходила за кофе.

Кофе остыл. Пепельница переполнена. Глаза слезились от напряжения.

Но она не могла остановиться.

Термоядерный синтез. Первые работы – 1920-е годы. Первый токамак – 1954-й. «Промышленная реакция через двадцать лет» – этой фразе исполнилось семьдесят лет, и она всё ещё была верна. Всегда двадцать лет. Никогда – меньше. Бюджеты росли, технологии совершенствовались, физики становились умнее – а срок оставался тем же. Как если бы кто-то двигал финишную ленточку с той же скоростью, с которой бегуны к ней приближались.

Квантовая гравитация. Шестьдесят лет попыток объединить теорию относительности и квантовую механику. Тысячи статей. Десятки подходов: петлевая гравитация, теория струн, причинная динамика триангуляций. Ни один не работал полностью. Каждый упирался в стену – математическую, концептуальную, экспериментальную. И стена была всегда в одном и том же месте: там, где решение казалось близким.

Болезнь Альцгеймера. Вера нашла три независимые исследовательские группы, которые в разное время объявляли о «прорыве» – и потом замолкали. Не отказывались от теории. Не признавали ошибку. Просто – замолкали. Публикации обрывались. Грантовые заявки отзывались. Учёные переходили на другие темы. Как будто что-то гасло – не в науке, а в самих исследователях.

Теорема Ферма. Эту историю Вера знала лучше других – математика была её территорией. Эндрю Уайлс доказал теорему в 1995-м, после семи лет одиночной работы. Но Вера копнула глубже и нашла записи других математиков – Куммера, Ламе, Коши – которые в девятнадцатом веке были «в шаге» от решения. У них были инструменты. У них были идеи. Они почти видели путь. И каждый раз – что-то шло не так. Ошибка в вычислениях. Болезнь. Смерть. Или – просто молчание, необъяснимое, как туман.

Вера откинулась на спинку кресла. Потёрла глаза.

Паттерн был очевиден – если смотреть с правильного угла. Человечество не решало задачи с максимальной эффективностью. Оно решало их с максимальным усилием. Скорость прогресса была оптимизирована – но не для результата. Для процесса.

Как мельница, подумала она. Река крутит колесо. Мельник собирает муку. Но что, если мельник – не главный? Что, если кто-то ещё использует энергию реки – и ему всё равно, сколько муки получится в конце?

Она открыла новый документ. Начала печатать – быстро, не заботясь о стиле:

Гипотеза: скорость решения фундаментальных задач определяется не только их сложностью и ресурсами исследователей, но и внешним фактором, оптимизирующим процесс когнитивного усилия.

Следствие 1: «соскальзывания» – не случайные сбои, а механизм оптимизации. Задача остаётся нерешённой ровно столько, сколько нужно для максимизации когнитивного труда.