Изотопы мёртвых богов

– Да?

– Не показывай это больше никому. Пока.

Шаги удалились. Рин осталась в темноте.

Она знала, что он прав. И знала – с той же тактильной, безъязыкой уверенностью, с которой чувствовала аномалии в данных, – что тишина не продлится долго. Что-то начиналось. Не потому, что она хотела, и не потому, что была к этому готова. Потому что данные были данными, а данные не спрашивают разрешения.

Она вышла из ниши в пустой коридор. Красный свет. Тишина. Церера вращалась медленно и молча, неся на себе маленький человеческий улей с его кислородом, светом, теплом – всеми хрупкими вещами, которые отделяли жизнь от вакуума.

Рин шла к капсуле и не думала ни о чём. Впервые за четыре дня голова была пуста – не спокойна, а именно пуста, как комната, из которой вынесли всю мебель. Она не знала ещё, чем заполнит эту пустоту. Знала только, что прежняя мебель не годится.

У двери капсулы она остановилась. Приложила ладонь к сканеру, дождалась щелчка. Вошла.

Рисунок Эммы на стене – жёлтое солнце, зелёная трава, два человечка, зеркальная «Я». Рин посмотрела на него. Прежде она отводила глаза – быстро, как от ожога. Сейчас – смотрела. Не потому что стало легче. Потому что мир изменился, и в новом мире даже старая боль выглядела иначе.

Эмма нарисовала солнце – яркое, тёплое, с лучами-палочками. Звезду, вокруг которой вращалась планета, на которой Эмма никогда не была. Звезду, которая – если Рин была права, если дуги на карте означали то, что они означали, – горела в топке вселенной, которая была жёстче, страннее и безжалостнее, чем Рин могла себе представить ещё неделю назад.

Она легла. Закрыла глаза. Заснуть не удалось до пяти утра.

Глава 3. Засекречено

Рин написала отчёт за шесть часов.

Это было быстро – неприлично быстро для документа такого рода. Стандартная процедура предполагала рецензию соавтора, согласование с руководителем группы, проверку форматирования, выдержку в двое суток «на отлежаться» и финальную вычитку. Рин пропустила всё, кроме первого пункта: Амар прочитал черновик, исправил два термина и добавил параграф о методологии кратерного анализа – тот, в котором проводилась аналогия с баллистикой. Он написал его сухо, аккуратно, языком, который мог сойти за чисто научный, если не знать, что за словами «пространственно-когерентное распределение источников с единой кривизной фронта» стоит: «кто-то стрелял».

Отчёт был адресован доктору Чэнь Вэйминю – руководителю отдела звёздной эволюции, формальному начальнику Рин. Четырнадцать страниц, сорок два графика, девять таблиц. Заголовок: «Аномальные корреляции изотопных соотношений r-процессных элементов с пространственным положением в данных GSES-3 и GSES-4: предварительный отчёт». Слово «предварительный» Рин вставила сознательно – оно давало ей пространство для манёвра, если окажется, что она всё-таки ошиблась. Хотя с каждым часом это пространство сжималось.

Она отправила отчёт в 07:12 по UTC и пошла завтракать.

В столовой было пусто – большинство сотрудников ещё спали или только просыпались. Рин взяла рационный пакет (овсянка, синтетическое молоко, кофе – тот же плоский горький вкус, что каждое утро, и каждое утро она обещала себе привезти с Земли настоящие зёрна и каждое утро понимала, что не была на Земле одиннадцать лет и вряд ли окажется в ближайшее время). Она села у окна – того самого иллюминатора, через который виднелась полоска неба, – и стала ждать.

Ждать она умела плохо. Ожидание было из той категории человеческой деятельности, которая требовала навыков, противоположных её собственным: терпения без объекта, спокойствия без данных, доверия к процессу, который ты не контролируешь. Рин доверяла процессам ровно настолько, насколько понимала их механику, а механику бюрократического ответа на научный отчёт она не понимала вообще.

Чэнь Вэйминь ответил в 09:38 – через два с половиной часа, которые Рин провела в своей нише, пытаясь работать над калибровочным отчётом и не способная написать ни строчки. Ответ пришёл не по почте – по внутренней линии, голосом, что само по себе было необычно. Чэнь предпочитал текст; он был из тех руководителей, которые верят, что письменное слово дисциплинирует мысль, а устная речь её размывает.

– Рин. Зайди ко мне.

Три слова. Без «пожалуйста», без «когда удобно». Рин встала и пошла.

Кабинет Чэнь Вэйминя был одним из немногих помещений в институте, имевших дверь – не сдвижную панель, а настоящую дверь с механическим замком, пережиток эпохи, когда руководители ещё ценили физическое пространство как символ иерархии. За дверью обнаружилась комната четыре на четыре метра – по церерианским меркам, дворец, – с настоящим гравитационным креслом (вращающийся каркас, создающий локальное центробежное поле, имитирующее 0,3 g – достаточно, чтобы бумаги не уплывали со стола), стеллажом с образцами метеоритов и одним живым растением: бонсай, который Чэнь привёз с Земли двадцать лет назад и который каким-то чудом выжил. Дерево было кривым, жилистым, с мелкими тёмными листьями, и в невесомости его ветви тянулись не вверх, а во все стороны, образуя подобие нервной системы, застывшей в воздухе.

Чэнь Вэйминь сидел за столом. Невысокий, плотный, с круглым лицом и очками – не корректирующими (медицина XXII века давно справлялась с близорукостью), а фильтрующими: он страдал от хронической светочувствительности, побочного эффекта лунного детства. Его руки лежали на столе – сцепленные, неподвижные. Перед ним на экране был открыт отчёт Рин.

– Закрой дверь, – сказал он.

Рин закрыла. Механический замок щёлкнул – звук, отрезавший её от коридора, от института, от всего мира за пределами четырёх стен.

– Садись.

Она села. Гравитационное кресло мягко обхватило её – центробежная сила, прижавшая к сиденью, ощущалась непривычно после невесомости коридоров. Как будто планета вспомнила о ней.

Чэнь молчал. Он смотрел на экран – не на Рин, на экран – и его лицо ничего не выражало. Рин знала этот вид: она видела его у хирургов перед операцией, у пилотов перед стыковкой, у людей, которые приняли решение и ещё не сообщили о нём остальным.

– Рин, – начал он наконец. Голос – ровный, контролируемый. – Я прочитал твой отчёт. Дважды. Я также связался с Женевской группой и запросил независимую верификацию данных по торию-урану. Они подтвердили: их данные совпадают с твоими.

Пауза. Он снял очки, протёр их краем рукава – жест, который Рин видела у него только в моменты сильного внутреннего напряжения.

– Я передал отчёт наверх.

– Кому – наверх?

– Директорату ЦАИ. Копию – в Совет по науке Содружества.

Рин почувствовала, как что-то сдвинулось в груди – не метафорически, физически, будто межрёберные мышцы спазмировали на долю секунды. Совет по науке Содружества – это не институтское начальство. Это политический орган. Учёные, бюрократы, представители правительств. Люди, которые принимают решения о финансировании, о приоритетах, о том, что публикуется, а что – нет.

– Вэйминь, – сказала она. Впервые за пять лет назвала его по имени. – Я не просила этого. Отчёт предварительный. Мне нужно ещё как минимум —

– Рин. – Он поднял руку. – Я понимаю. Но ты не понимаешь – и это не упрёк, это констатация. Ты мыслишь как учёный. Для тебя это данные, которые нужно проверить. Для людей, которым я отправил отчёт, это кое-что другое.

– Что?

Чэнь надел очки. Посмотрел на неё – впервые с начала разговора – и Рин увидела в его глазах что-то, чего не ожидала: жалость. Не снисходительную, не покровительственную. Жалость человека, который знает, что жизнь другого человека вот-вот изменится необратимо, и ничего не может с этим сделать.

– Это вопрос безопасности, – сказал он. – С этого момента все данные, связанные с твоим открытием, классифицированы. Уровень – «красный», что, если ты не знакома с системой, означает: доступ только по персональному разрешению координатора Совета Безопасности.

Рин слушала, и слова входили в неё как инъекции – по одному, каждое со своим уколом.

– Ты не можешь публиковать результаты, обсуждать их с коллегами, которые не имеют допуска, или передавать данные вне защищённых каналов. Нарушение – уголовное дело, юрисдикция Содружества.

– Это мои данные, – сказала Рин, и собственный голос показался ей чужим – тоньше, чем обычно, с нотой, которую она ненавидела, потому что нота означала: я теряю контроль.

– Это данные обзора GSES, который финансируется Содружеством. – Чэнь произнёс это мягко, почти извиняясь. – Рин, я не враг. Я подчиняюсь процедуре. Процедура существует не для того, чтобы мешать учёным. Она существует потому, что иногда учёные находят вещи, которые могут вызвать панику.

Рин хотела ответить – резко, прямо, в своей манере, которая за двадцать лет в институте создала ей репутацию человека, с которым неприятно спорить. Хотела сказать, что панику вызывает не информация, а её отсутствие. Что засекречивание научных данных – это оксюморон, который убивает науку. Что она не подписывалась на военную карьеру, когда пришла в институт.

Вместо этого она спросила:

– А Амар?

Чэнь кивнул.

– Доктор Сингх включён в список допуска. Он единственный, с кем ты обсуждала результаты?

– Да.

– Хорошо. – Чэнь выдохнул – короткий, контролируемый выдох, как у человека, который только что закончил неприятную часть разговора и переходит к ещё более неприятной. – Сегодня вечером к тебе прибудет… консультант. Из Совета Безопасности. С командой. Они хотят видеть данные. Лично.

– Консультант? Какого рода?

– Военного.

Слово упало между ними – тяжёлое, инородное, как камень в стерильной лаборатории. Военный консультант в астрофизическом институте. Рин пыталась вспомнить, бывало ли такое раньше, и не могла. Институт сотрудничал с военными, конечно, – любая структура, зависящая от государственного финансирования, сотрудничала с военными, – но это были формальные контакты: отчёты, заседания, протоколы. Не визиты «с командой». Не «лично».

– Как быстро? – спросила она. – Отсюда до ближайшей крупной базы – Марс, три недели лёта. Или Юпитер, пять недель.

Чэнь покачал головой.

– Корвет Объединённых космических сил, разгонный профиль «Браво». Шесть дней от марсианской орбиты. Они вылетели вчера.

Рин замерла.

Вчера. Она отправила отчёт сегодня утром. Чэнь передал его «наверх» – по его словам – два часа назад. Но корвет вылетел вчера.

– Вэйминь, – сказала она медленно. – Я отправила тебе отчёт в семь утра. Ты говоришь, что передал его в Совет два часа назад. Но военные вылетели вчера. Это значит, что они вылетели до того, как ты получил мой отчёт.

Чэнь не ответил. Он снял очки – второй раз за десять минут – и начал протирать их с тщательностью, которая не имела отношения к чистоте линз.

– Кто ещё знал? – спросила Рин. Голос стал жёстче. Она не контролировала это – и не пыталась.

– Женевская группа, – сказал Чэнь, не поднимая глаз. – Когда я запросил верификацию, они… сообщили, что аналогичные аномалии были замечены их аналитиком три месяца назад. Он подал внутренний рапорт. Рапорт был… обработан.

Три месяца. Кто-то в Женеве увидел то же, что Рин, на три месяца раньше. Подал рапорт. Рапорт «обработали». Военные узнали. И молчали, и ждали, и когда Рин – независимо, на другом конце Солнечной системы – обнаружила то же самое, корвет уже был в пути.

– Они ждали подтверждения, – сказала Рин. Не вопрос.

Чэнь кивнул.

– Независимого. Одно наблюдение – случайность. Два – закономерность. Ты – второй источник.

Рин смотрела на бонсай. Кривое дерево, растущее в невесомости, тянущее ветви в пустоту. Живое вопреки всему – вопреки отсутствию почвы, гравитации, дождя, смысла. Просто живое, потому что таков его код.

– Форму допуска, – сказала она. – Где подписать?

Следующие шесть дней Рин провела в состоянии, для которого не могла подобрать точного названия.

Не тревога – для тревоги нужен конкретный объект страха, а она не боялась ничего конкретного. Не ожидание – потому что она продолжала работать: расширяла выборку, добавляла новые изотопные пары (самарий, неодим – и каждая новая пара подтверждала аномалию, ложилась на те же дуги, как ноты в мелодию, которую она не хотела слышать). Скорее это было похоже на то чувство, которое она испытывала в детстве на лунной базе, когда вечером, перед сном, ложилась на пол обсервационного купола и смотрела на Землю: огромную, сияющую, невозможную – и знала, что между ней и этим светом нет ничего, кроме стекла. Ощущение хрупкости. Ощущение, что защита, в которую она верила, – стены, системы, протоколы, физика, – тоньше, чем казалась.

Форму допуска она подписала электронно в тот же день: тридцать две страницы юридического текста, который она не стала читать полностью (позже – позже она пожалеет об этом, но «позже» ещё не наступило). Биометрическая привязка, генетический маркер, ретинальный скан. С момента подписания её рабочий узел был переведён на защищённый канал – экраны получили физическую экранировку от считывания, клавиатура – шифрование нажатий, а сетевой доступ был ограничен внутренним контуром, отрезанным от общей инфосферы Содружества. Рин ощутила это как ампутацию: тридцать лет она жила в потоке данных, которые текли свободно – от станции к станции, от института к институту, от человека к человеку, – и вдруг поток иссяк. Стены, которых не было, возникли.

Амар приходил к ней каждый вечер. Они почти не разговаривали – сидели в нише, каждый за своим экраном, работали. Иногда Амар показывал ей что-нибудь: корреляцию с каталогом древних звёздных скоплений, наложение дуг на карту магнитных полей галактики. Каждое новое наложение добавляло деталь к картине, и каждая деталь делала картину тревожнее. Магнитные поля были искажены вдоль тех же дуг – слабо, едва заметно, но измеримо. Как если бы по галактике прошла волна такой мощности, что она оставила след даже в магнитной структуре межзвёздной среды.

– Это как отпечаток на простыне, – сказал Амар однажды, и его голос был спокоен, как у человека, описывающего результат раскопок, а не открытие, способное переписать историю вселенной. – Кто-то лежал. Давно встал. Но складки остались.

Лиам Чэн чувствовал, что происходит нечто необычное – он не был глуп, и внезапное появление шифрованного канала на рабочем узле его руководителя было трудно не заметить. Но он не спрашивал. Рин была ему за это благодарна – молча, по-своему, тем видом благодарности, который не выражается в словах, а проявляется в том, что она стала здороваться с ним первой.

На шестой день пришло сообщение: корвет «Саратога» прибудет на орбиту Цереры в 14:00 UTC. Делегация – четыре человека – будет доставлена шаттлом к стыковочному узлу института в 15:30. Рин Каулер и Амар Сингх должны обеспечить доступ к данным и быть готовы к брифингу.

Слово «брифинг» резануло. Это было военное слово, из военного мира, и оно не принадлежало стенам астрофизического института. Но стены уже перестали быть только её.

Рин надела чистый комбинезон – единственную уступку, которую она сделала формальности. Причесалась – второй. Посмотрела на себя в зеркальную панель санитарного блока: худое лицо, седые волосы, подстриженные коротко (она стриглась сама, машинкой, раз в три недели – парикмахерская на Церере была, но Рин не выносила чужих рук у своего лица), тёмные глаза с красными прожилками хронического недосыпа.

Она выглядела ровно так, как чувствовала себя: уставшей, настороженной и злой.

В 15:27 Рин и Амар стояли в конференц-зале института – единственном помещении, достаточно большом для «брифинга» и достаточно изолированном для «красного» уровня допуска. Зал был невелик: овальный стол на восемь мест, экран-стена, два иллюминатора, заглушённых шторками. Воздух пах свежим фильтром – кто-то заменил картридж вентиляции к приезду гостей, и химически чистый воздух был неприятно сух, царапал горло.

В 15:34 дверь открылась.

Их было четверо. Двое – молодые, подтянутые, в гражданском, но с выправкой, которую не спрячешь под свитером (военные аналитики, решила Рин, или разведка – различие, которое, как она выяснит позже, в Объединённых космических силах было скорее терминологическим, чем практическим). Третий – женщина лет сорока, тоже в гражданском, с планшетом и взглядом юриста.

Четвёртый вошёл последним.

Он был крупный – не толстый, а широкий, из тех людей, чьё тело было спроектировано для того, чтобы занимать пространство. Рост – метр восемьдесят пять, может, чуть больше; в церерианских потолках он выглядел великаном. Тяжёлое лицо: широкий лоб, квадратная челюсть, прямой нос. Коротко стриженные виски – седые, серебристые, как инструментальная сталь. Глаза – тёмные, внимательные, с тем выражением спокойной оценки, которое Рин видела у людей, привыкших быстро решать, кому в комнате можно доверять. Левая рука – Рин заметила не сразу – была протезом: идеальным, биомиметическим, почти неотличимым от настоящей, если бы не едва заметный шов на запястье и чуть слишком ровные движения пальцев, лишённые микродрожания живой руки.

Он двигался экономно – короткие, точные шаги, как у человека, привыкшего перемещаться в тесных пространствах скафандров и шлюзовых камер. И при этом в нём не было скованности: каждое движение казалось осознанным, но не напряжённым, как у мастера единоборств, который знает, где его тело, и не тратит энергию на лишнее.

– Доктор Каулер, – сказал он, и его голос оказался неожиданно мягким для такого телосложения – низкий, ровный, с лёгким корейским акцентом. – Полковник Юн Дэ-хо. Объединённые космические силы, отдел стратегического анализа.

Он протянул руку – правую, живую. Рин пожала. Его ладонь была сухой, жёсткой, тёплой.

– Доктор Сингх. – Юн повернулся к Амару. Рукопожатие – такое же, ровное, без демонстрации силы.

– Полковник, – ответил Амар.

Юн оглядел конференц-зал – быстрый, цепкий взгляд, который за три секунды зафиксировал всё: расположение выходов, экран-стену, заглушённые иллюминаторы, вентиляционные решётки. Привычка, подумала Рин. Не паранойя – рефлекс. Как её привычка проверять калибровку перед каждым запуском анализа: бессмысленно, если всё в порядке, и спасительно, если нет.

– Можем начинать, – сказал Юн. Не вопрос. Констатация. Он сел – не за стол, а в угловое кресло, слегка в стороне от остальных, и Рин отметила это: он не хотел быть центром внимания. Он хотел наблюдать.

Двое аналитиков расположились за столом, раскрыв планшеты. Женщина-юрист осталась стоять у двери – не демонстративно, но заметно, как напоминание: эта комната теперь принадлежит другим правилам.

– Я прочитал ваш отчёт, доктор Каулер, – сказал Юн. – Внимательно. У моих аналитиков есть технические вопросы, которые мы обсудим позже. Но сначала я хочу, чтобы вы показали мне данные. Не отчёт. Данные.

Рин встала и подошла к экрану-стене. Активировала его – огромная поверхность, два на три метра, вспыхнула мягким голубым свечением. Она загрузила рабочую визуализацию: ту самую, которую показывала Амару неделю назад, только обновлённую, с новыми изотопными парами – европий, торий-уран, самарий, неодим. Четыре независимых маркера. Четыре подтверждения.

На экране развернулась галактика.

Млечный Путь – призрачная спираль, двести тысяч световых лет от края до края. Рукава – длинные, закрученные, как руки танцующего дервиша, полные звёзд, газа, пыли, тяжёлых элементов. Аномальные зоны подсвечивались красным – сто сорок три точки при пороге в три сигмы, двадцать семь при восьми.

– Это диаграмма аномальных регионов, – начала Рин. – Каждая точка – область межзвёздной среды, в которой соотношения изотопов тяжёлых элементов, рождённых в r-процессе, систематически отклоняются от всех известных моделей нуклеосинтеза. Отклонение согласовано: четыре различных элемента – европий, торий, уран, самарий – показывают коррелированные аномалии. Вероятность случайного совпадения, если использовать наиболее консервативную статистическую оценку —

– Пропустите статистику, – сказал Юн. Не грубо. Деловито. – Я читал. Меня интересует карта.

Рин замолчала на полуслове. Ей потребовалось сознательное усилие – статистика была её языком, её бронёй, и просьба «пропустить» звучала как приказ раздеться.

Она повернула карту. Вид сбоку: дуги проступили – параллельные кривые, расходящиеся веером.

– Соедини ближайших соседей, – подсказал Амар от стола. Тихо, как подсказывают суфлёры – только для неё.

Рин активировала связи. Белые линии протянулись между красными точками, и дуги стали неоспоримыми: четыре, пять, шесть параллельных кривых, каждая длиной в килопарсеки, каждая – с единой кривизной, как рёбра исполинской грудной клетки, обнимающей пустоту.

В зале было тихо. Двое аналитиков замерли, планшеты забыты. Женщина-юрист у двери чуть подалась вперёд.

Юн Дэ-хо смотрел на карту.

Рин наблюдала за ним и видела, как его глаза двигаются – не хаотично, а методично, слева направо, сверху вниз, как человек, читающий страницу. Он считывал карту – не как учёный (учёный начал бы с центральной области, с максимальной плотностью данных), а как тактик: от периферии к центру, от границ к ядру. Его взгляд задержался на одной из дуг – самой длинной, протянувшейся от рукава Персея через рукав Ориона к окраине рукава Стрельца. Потом переместился к промежуткам между дугами – тёмным пространствам, где аномальных точек не было.

Его лицо не изменилось. Ни мышца не дрогнула. Но Рин заметила – потому что она умела замечать – как его левая рука, протез, чуть сжалась, и пальцы впились в подлокотник кресла с силой, которую живая рука не рассчитала бы, а протез не ограничил. На композитном подлокотнике остались вмятины.

– Масштаб линейки, – сказал он.

– Два килопарсека на деление.

– Углы кривизны дуг. Они одинаковые?

Рин посмотрела на него. Вопрос был неожиданно точным – не для военного, для кого угодно. Это был вопрос, который она сама задала себе три дня назад и на который потратила полтора дня, чтобы ответить.

– Нет, – сказала она. – Кривизна различается. Ближние к галактическому центру дуги сильнее изогнуты, дальние – более пологие. Разница согласуется с моделью, в которой все дуги порождены… – она запнулась, подбирая слова, – одним и тем же типом воздействия, распространяющимся от нескольких источников различной мощности.

Юн кивнул. Один короткий кивок, как подтверждение принятия информации.

– Покажите Солнечную систему, – сказал он.

Рин развернула карту, увеличила масштаб. Галактика заполнила экран. Она навела курсор на маленькую жёлтую точку – ничем не примечательную, затерянную в рукаве Ориона, на расстоянии восьми килопарсек от центра. Одна звезда среди двухсот миллиардов.

– Здесь, – сказала Рин.

Юн встал. Подошёл к экрану. Рин видела, как его глаза зафиксировались на жёлтой точке – и потом медленно, как объектив, меняющий фокус, расширили поле зрения, включая ближайшие дуги. Одна проходила через рукав Ориона – в двух килопарсеках от Солнца. Другая – через рукав Персея, в пяти. Солнечная система располагалась между ними, в промежутке, как деревня между двумя рядами воронок.

Юн стоял вплотную к экрану. Его лицо – освещённое красным и голубым, дуги и звёзды – было неподвижным. Рин видела его в профиль: тяжёлая челюсть, прямой нос, складка между бровей, которая могла быть хронической, а могла появиться только что.

– Полковник? – произнёс один из аналитиков.

Юн не ответил. Он смотрел на карту – на жёлтую точку между дуг, на маленькое солнце в промежутке между линиями, которые, если верить данным, были следами чего-то, что ни один человек не мог вообразить ещё месяц назад.

Потом он повернулся к Рин.

Его глаза были спокойны. Не холодны – спокойны, тем особым спокойствием, которое бывает у людей, видевших худшее и научившихся не показывать его на лице. Рин узнала это выражение. Она видела его в зеркале.

– Я видел такое раньше, – сказал он.

Тишина.

– На поле боя. После артподготовки. – Его голос был ровным, будничным, как если бы он обсуждал погоду или расписание шаттлов. – Параллельные дуги. Промежутки между ними. Зоны поражения и мёртвые зоны. Интервалы, определяемые характеристиками оружия: мощность заряда, угол рассеивания, плотность огня.

Он помолчал. Потом, тише:

– Вы находитесь в мёртвой зоне, доктор Каулер. Между линиями огня. Вы. Я. Солнце. Земля. Всё.

Рин стояла перед экраном. За её спиной – галактика, перечёркнутая дугами. Перед ней – человек, который смотрел на следы в изотопных соотношениях тяжёлых элементов и видел то, что привык видеть всю жизнь: поле боя.

– Вопрос один, – продолжил Юн, и его голос не поднялся, не упал, остался точно таким же – ровным, контролируемым, безупречно спокойным. – Бой закончился или мы в паузе между залпами?

Никто не ответил. Амар сидел за столом, его руки лежали на коленях, и в тишине было слышно, как дышат шесть человек в комнате, вырубленной в породе карликовой планеты, в четырёхстах миллионах километров от дома, под светом звезды, которая – если верить красным дугам на экране – горела в промежутке между выстрелами.