Изотопы мёртвых богов

Эдуард Сероусов

Изотопы мёртвых богов

Часть I: Аномалия

Глава 1. Шум

Будильник не звонил – он менял давление.

Мембрана в потолке капсулы раздувалась, сжимая воздух вниз, и Рин Каулер просыпалась от ощущения, что кто-то аккуратно надавил ей ладонью на грудь. Не неприятно. Скорее как напоминание: ты ещё дышишь. Просыпайся, раз уж так.

Она лежала двенадцать секунд, пока давление не выровнялось. Потом открыла глаза.

Потолок капсулы был в метре от лица – ровная матовая поверхность, чуть желтоватая от светодиодов, имитировавших утренний спектр. Полный цикл: от 2700 кельвинов на рассвете до 6500 в полдень и обратно. Хронотерапия, обязательная для всех резидентов Цереанского кластера. Человеческий мозг, лишённый смены дня и ночи, сходил с ума медленно и необратимо – не драматично, не в одночасье, а как стальной трос, у которого рвутся нити одна за другой. Сначала сон. Потом настроение. Потом суждение. Рин знала три случая в институте за последние восемь лет. Один закончился увольнением, второй – госпитализацией, третий – тем, о чём не принято говорить в коридорах, но все помнят номер шлюза.

Она села. При 0,03 g – гравитации Цереры – «села» означало: оттолкнулась от матраса, зафиксировала стопы в петлях напольного крепления и выпрямила спину, чувствуя, как позвоночник хрустит в свободе, непредусмотренной эволюцией. Тело Рин за двадцать девять лет жизни на Церере – с перерывами – вытянулось на четыре сантиметра относительно земной нормы, и кости стали легче, пористее, уязвимее. Врачи называли это «остеоадаптацией» и считали нормой для внешников второго поколения. Рин называла это тем, чем оно было: медленным превращением в существо, которое никогда не сможет стоять на планете, где родился её вид.

Утренняя процедура: таблетка кальция, витамин D в инъекторе (укол в бедро, привычный, как чистка зубов), двадцать минут на резистивном тренажёре – чудовищной конструкции из пружин и ремней, которая имитировала нагрузку земной гравитации на мышцы и скелет. Двадцать минут ежедневной пытки, без которой через полгода она не смогла бы ходить даже здесь. Рин ненавидела тренажёр тихой, бытовой ненавистью – той, что не заслуживает упоминания, но разъедает, как кислота.

Пока тренажёр тянул её колени к полу, она смотрела в стену. Стена была голой, если не считать одного предмета: рамки с детским рисунком. Жёлтое солнце – с лучами-палочками, как его рисуют дети на Земле, хотя Эмма никогда не видела солнца иначе как яркую точку в иллюминаторе. Зелёная трава, которой Эмма тоже не видела. Два человечка, большой и маленький, держатся за руки. Подпись оранжевым фломастером: «МАМА И Я». Букву «Я» шестилетний ребёнок написал зеркально – привычная ошибка, которую она бы переросла.

Рин отвела глаза. Пружины тренажёра скрипнули.

Душ – рециркулирующий, конечно. Шестьдесят секунд тёплой воды, потом тридцать холодной, потом воздушная сушка. Роскошь по меркам внешних поселений: на Каллисто давали сорок секунд, на добывающих платформах в Койпере – вообще обходились влажными салфетками. Рин стояла под потоком, закрыв глаза, и чувствовала, как капли падают слишком медленно – здешняя вода не столько текла, сколько парила, обволакивая кожу мерцающей плёнкой. Одна из тех вещей, к которым привыкаешь, но не перестаёшь замечать. Гравитация – или её отсутствие – всегда была фоном, как тиннитус, как гул системы жизнеобеспечения в стенах.

Она оделась. Комбинезон института – тёмно-серый, с нашивкой ЦАИ на рукаве и идентификатором на груди: «Р. Каулер, отдел звёздной эволюции, допуск В-2». Допуск В-2 означал доступ к необработанным данным телескопических массивов. Ничего секретного – просто привилегия, ради которой она пять лет публиковала статьи, на которые никто не ссылался.

Завтрак – в общей столовой сектора, но Рин предпочитала есть в капсуле. Рационный пакет: протеиновая каша с привкусом, который производитель оптимистично называл «яблочным», и синтетический кофе, горький и плоский, как вода из-под ржавого крана. Она ела, уткнувшись в планшет с вчерашней почтой. Три письма: от координатора обзора – напоминание о дедлайне калибровочного отчёта, от бухгалтерии – пересчёт надбавки за условия, от Нико.

Она открыла письмо сына последним.

«Мам, у меня новый контракт, Хирон, точка L4. Техник-системщик. Полгода. Вылетаю через две недели. Нико.»

Двадцать одно слово. Без вопросительных знаков, без «как ты?», без «давай созвонимся». Констатация факта. Рин перечитала письмо дважды, закрыла планшет и допила кофе.

«Хирон» – орбитальная станция в точке Лагранжа L4 Юпитера, одна из крупнейших научно-технических платформ Содружества. Хорошее назначение для молодого техника. Хорошая зарплата, отличный опыт. Рин могла бы написать это всё в ответ, и Нико прочитал бы, и они оба знали бы, что настоящий разговор так и не состоялся.

Она набрала: «Хорошая позиция. Береги себя.»

Стёрла.

Набрала: «Рада за тебя. Может, созвонимся перед вылетом?»

Стёрла.

Набрала: «Ок.»

Отправила.

Секунду смотрела на экран, потом убрала планшет, вымыла чашку и вышла из капсулы.

Коридоры Цереанского астрофизического института были узкими, низкими и функциональными – вырубленными в породе карликовой планеты, облицованными серым композитом и освещёнными теми же хронотерапевтическими панелями, что и жилые капсулы. Рин шла привычным маршрутом: жилой блок, переходной тоннель, исследовательский сектор. Пять минут. Два поворота. Мимо столовой, откуда тянуло запахом синтетического кофе и чего-то, что уже давно не пахло едой, а пахло институтом – тёплым пластиком, рециркулированным воздухом, человеческим присутствием, спрессованным в маленьком объёме.

У входа в сектор звёздной эволюции она столкнулась с Лиамом Чэном – младшим аналитиком, двадцать шесть лет, лунник, энергичный и раздражающе оптимистичный по утрам. Лиам был одним из четырёх человек в её группе, и единственным, кто здоровался с ней без видимого напряжения.

– Доброе утро, доктор Каулер. Калибровочные ряды за третий квартал готовы, я загрузил на ваш узел.

– Спасибо, Лиам. Сдвиг по ¹⁵⁴-му проверил?

– Э… какой сдвиг?

– Систематический сдвиг в линии ¹⁵⁴ европия относительно стандарта NIST. Я просила на прошлой неделе.

– А, да, я… – он замялся, и его улыбка чуть сдулась. – Я думал, это вы сами хотели посмотреть. Вы сказали – «я посмотрю».

Рин остановилась. Посмотрела на Лиама. Он был прав – она это говорила. Она это всегда говорила. «Я посмотрю» было её дефолтным ответом на любое предложение делегировать, потому что в глубине – той части сознания, которая управляла ею надёжнее, чем фронтальная кора – жило убеждение: если она не проверит лично, данные будут содержать ошибку. Не из-за некомпетентности Лиама. А потому что вселенная, по опыту Рин, была устроена так, что ошибки появлялись именно там, куда ты не посмотрел.

– Да. Я посмотрю, – повторила она и прошла мимо.

Рабочий узел Рин представлял собой нишу в стене два на три метра, отгороженную от общего зала сдвижной панелью. Стол, кресло с фиксаторами для невесомости (формально Церера имела гравитацию, но при 0,03 g без фиксаторов кресло уезжало при каждом движении), и четыре экрана, расположенные полукругом. Она села, пристегнулась, активировала систему и привычным жестом развернула на левом экране поток данных спектроскопического обзора GSES-4 – Galactic Spectroscopic Element Survey, четвёртый цикл.

GSES-4 был масштабным проектом: двадцать семь телескопических станций, распределённых по Солнечной системе – от околоземной орбиты до пояса Койпера, – образовывали базу интерферометра, способного проводить спектроскопию межзвёздной среды с разрешением, о котором астрономы прошлого века и не мечтали. Рин работала с одним кусочком этого колоссального потока: тяжёлые элементы. Европий, торий, уран, самарий, неодим – продукты r-процесса, рождённые в самых катастрофических событиях во вселенной. Слияния нейтронных звёзд. Коллапсарные сверхновые. Миллисекунды космического насилия, в которых нейтроны вколачивались в ядра атомов с такой скоростью, что те не успевали распасться, а просто раздувались – один захват за другим, пока не возникали монстры вроде ²³⁸U, атомы настолько тяжёлые и нестабильные, что их существование казалось геологической случайностью.

Рин любила r-процесс. Любила его жестокую элегантность, его чудовищную продуктивность. В момент, когда нейтронная звезда разрывала свою компаньонку, за долю секунды рождалось больше золота, чем содержалось во всех ювелирных магазинах Земли за всю её историю. Бессмысленная, безадресная щедрость космоса – как пощёчина идее, что вселенная что-то делает «для нас».

Сегодня на повестке была рутина: кросс-калибровка данных четвёртого и третьего циклов обзора. Каждый цикл длился три года; между ними меняли детекторы, обновляли софт, перенастраивали оптику. Это вносило систематические сдвиги, которые нужно было выявить и вычесть, прежде чем сравнивать результаты. Работа нудная, кропотливая и абсолютно необходимая. Рин, вопреки расхожему представлению об астрофизиках, проводила большую часть времени не в созерцании звёзд, а в борьбе с инструментальными артефактами. Вселенная была прекрасна; данные – грязны.

Она погрузилась в работу.

Три часа прошли незаметно – в том состоянии сосредоточенности, которое Рин ценила больше всего. Не медитация, не транс; скорее как настройка старого радиоприёмника, когда шум постепенно расступается и в нём проступает сигнал. Только здесь сигналом были закономерности в таблицах чисел: корреляции, тренды, артефакты, которые она узнавала по форме, по текстуре – после двадцати лет работы с данными у неё выработалось что-то вроде тактильного чувства для статистических аномалий. Она не могла это объяснить. Её пальцы чувствовали, когда график был «неправильным», раньше, чем глаза видели конкретное отклонение.

На четвёртом часу пальцы замерли.

Рин моргнула. Отодвинулась от экрана, потёрла глаза тыльной стороной ладони – жест, который с ней был с детства и который ничем не мог помочь, но успокаивал. Экран показывал диаграмму рассеяния: по горизонтали – соотношение ¹⁵⁴Eu/¹⁵³Eu (два стабильных изотопа европия), по вертикали – расстояние от Солнца в килопарсеках. Каждая точка – регион галактики, где межзвёздная среда была достаточно плотной для надёжной спектроскопии. Сотни точек. Облако. Шум.

Но облако было неправильным.

Стандартная модель нуклеосинтеза предсказывала, что соотношение ¹⁵⁴Eu/¹⁵³Eu должно слабо коррелировать с металличностью среды и не зависеть от положения в галактике. Точки должны были образовывать размытую каплю с гауссовым распределением вокруг теоретического значения. Вместо этого Рин видела… нечто другое. Не каплю. Не облако.

Там была форма.

Нет. Она тряхнула головой. Не форма. Артефакт. Систематическая ошибка в калибровке четвёртого цикла, наложенная на стохастический шум третьего, даёт ложную корреляцию – это азбука обработки данных, первый курс аспирантуры, тот самый пример, который используют, чтобы отучить студентов видеть паттерны там, где их нет. Человеческий мозг – эволюционный патерн-детектор, заточенный под распознавание хищников в кустах; он видит лица в облаках, змей в верёвках и структуру в шуме.

Рин переключила экран. Открыла файл калибровочных коэффициентов, который Лиам загрузил утром. Начала методично – строчка за строчкой – проверять, нет ли сдвига в линии ¹⁵⁴Eu. Детектор менялся между циклами; если чувствительность на длине волны 586,3 нм сместилась хотя бы на полпроцента, это объяснило бы всё.

Через сорок минут она нашла сдвиг. Он составлял 0,07% – в десять раз меньше, чем нужно, чтобы объяснить наблюдаемое отклонение. Она скорректировала данные на этот сдвиг и перестроила диаграмму.

Форма осталась.

Рин откинулась в кресле. Фиксаторы скрипнули. Она посмотрела на диаграмму так, как смотрят на рентгеновский снимок, на котором видно то, чего быть не должно: с профессиональной отстранённостью, за которой стоит глухой холод.

Ты видишь то, чего нет, сказала она себе. Это называется апофения. Ты знаешь это слово. Ты учила этому студентов.

Она встала, вышла из ниши. Прошлась по общему залу. Лиам сидел за своим узлом, погружённый в работу; двое других аналитиков – Феррейра и Ким – занимались собственными секторами обзора. Никто не поднял головы. В зале пахло кофе и нагретой электроникой.

Рин подошла к окну.

«Окно» на Церере – вещь условная: толстый иллюминатор из многослойного композита, выходящий в коридор между породой и внешней обшивкой. Смотреть не на что – серая порода, трубопроводы, монтажные кронштейны. Но за ними, если знать куда смотреть, открывалась щель: полоска неба, абсолютно чёрного, с неподвижными звёздами. Солнце отсюда было яркой точкой – заметнее Юпитера, но не настолько, чтобы его можно было назвать «солнцем» в земном смысле. Оно не грело. Не слепило. Оно просто было – далёкое, равнодушное, тусклое.

Рин стояла у окна и думала о том, что её пальцы почувствовали, а мозг отказывался принять.

Проблема была не в том, что отклонение существовало. Отклонения существуют всегда. Вселенная – грязное место, полное аномалий, выбросов, статистических флуктуаций. Проблема была в том, что отклонение было пространственно когерентным. Точки с аномальным соотношением европия не были разбросаны случайно, как предписывала статистика. Они группировались. Не просто группировались – выстраивались. Не хаотически, а… направленно. Как будто что-то провело линию через галактику, и вдоль этой линии – и только вдоль неё – европий рождался по другим правилам.

Это невозможно. Изотопные соотношения определяются физикой ядерных реакций, а физика – одна и та же в любой точке вселенной. Атом европия в туманности Ориона подчиняется тем же законам, что и атом европия в лаборатории на Земле. Никакой «линии», вдоль которой законы физики отличаются, быть не может.

Значит, дело не в физике. Дело в условиях. Что-то создало одинаковые условия вдоль протяжённой структуры в галактике, и эти условия породили одинаковую изотопную подпись.

Рин знала, что создаёт одинаковые условия вдоль протяжённых структур. Ударные волны от сверхновых. Джеты активных ядер. Столкновения галактик. Всё это – катастрофы, масштабы которых измеряются килопарсеками. Всё это оставляет следы в изотопном составе межзвёздной среды.

Но ни одна из этих катастроф не давала такую подпись. Рин моделировала их все – это была её диссертация, десять лет назад, тема, которая не принесла ей ни славы, ни цитирований, но дала кое-что ценнее: интуицию. Она знала, как выглядят следы сверхновых. Она знала текстуру галактических столкновений. И то, что она видела на диаграмме, не было ни тем, ни другим.

Она стояла у окна и чувствовала, как внутри, ниже желудка, что-то медленно сжимается – холодное, как глоток ледяной воды натощак. Не страх. Не возбуждение. Что-то более примитивное. Ощущение, которое, возможно, испытывали её далёкие предки, когда в саванне шуршала трава и они ещё не знали – ветер или хищник, – но тело уже решило: замри.

Она вернулась к рабочему узлу.

– Лиам.

Лиам обернулся.

– Загрузи мне полную выборку по ¹⁵⁴-¹⁵³ из третьего цикла. Все регионы, не только наш сектор.

– Весь обзор? Это… – он быстро прикинул, – порядка семисот тысяч спектров.

– Я знаю, сколько.

– Калибровочный отчёт…

– Подождёт.

Лиам посмотрел на неё – короткий оценивающий взгляд, из тех, что младшие сотрудники бросают на старших, пытаясь решить: стоит ли спорить. Решил, что не стоит. Кивнул. Развернулся к экрану.

Рин села, пристегнулась и открыла новую рабочую область. Пальцы легли на панель ввода – привычным жестом, как пианист кладёт руки на клавиши перед тем, как начать разминку.

Она не знала ещё, что играет.

Оставшаяся часть дня утонула в данных.

Рин работала так, как работала всегда, когда что-то цеплялось за край её восприятия: тотально, безжалостно к себе, забывая о времени, еде и необходимости мигать. Она загрузила полную выборку третьего цикла – 712 400 спектров, каждый из которых представлял собой разложение света далёкой области галактики на тысячи компонентов, от инфракрасного до ультрафиолетового. Из каждого спектра она извлекала одно число: отношение интенсивностей двух линий европия, ¹⁵⁴ и ¹⁵³, разделённых десятью нанометрами и миллиардами лет эволюции.

Почему европий? Потому что европий – капризный элемент. Его два стабильных изотопа рождаются в разных ядерных процессах: ¹⁵³Eu – преимущественно в s-процессе, медленном захвате нейтронов в недрах красных гигантов; ¹⁵⁴Eu – исключительно в r-процессе, быстром захвате в катастрофических условиях. Соотношение между ними – это, по сути, отпечаток пальца: оно говорит тебе, какая доля тяжёлых элементов в данном регионе пришла из мирного звёздного горения, а какая – из катастроф. Космический аналог анализа изотопов углерода в костях, по которому археолог может определить, что ел человек тысячи лет назад: зерно или мясо, земледелие или охота.

Рин не искала охотников. Она искала ошибку в своих данных.

Через два часа она нашла три.

Первая – ошибка округления в алгоритме фоновой коррекции, затрагивавшая 0,3% спектров. Она её исправила.

Вторая – некорректная привязка координат для двенадцати регионов вблизи галактического центра, где плотная среда искажала лучи видимости. Она их исключила.

Третья – два дубликата в базе, вероятно результат повторной загрузки. Она их удалила.

Потом она перестроила диаграмму.

Форма осталась.

Рин ещё раз прогнала данные через статистический тест. p-значение – вероятность того, что наблюдаемая корреляция между изотопным отношением и пространственным положением возникла случайно – составило 2,3 × 10⁻⁷. Один шанс из четырёх миллионов. Для публикации в рецензируемом журнале хватило бы 3 × 10⁻³. Для объявления открытия частицы в физике высоких энергий – 3 × 10⁻⁷. Она была практически на пороге.

Но Рин Каулер не верила p-значениям. Не потому, что статистика лгала – статистика не лгала, статистика отвечала на тот вопрос, который ты задавал. Проблема была в вопросе. p-значение говорило: «вероятность получить эти данные при условии, что корреляции нет». Оно ничего не говорило о том, какова вероятность корреляции при условии этих данных. А между этими двумя вопросами лежала пропасть, в которую проваливались карьеры.

Она откинулась в кресле, помассировала виски. Хронотерапевтические панели сменили спектр на вечерний – мягкий, оранжевый, сонный. Рин не хотела спать. Рин хотела ещё три контрольных теста, независимый набор данных и неделю наедине с моделью.

Вместо этого она получила звонок от Нико.

Экран планшета мигнул – входящий вызов, маркер «личный». Рин посмотрела на имя. Посмотрела на часы. 21:40 по UTC – на Церере это ничего не значило, но биоритм говорил: поздно. Нико звонил редко; сообщениями – реже. Двадцать одно слово утром – и теперь звонок. Что-то случилось, или что-то не давало ему покоя, или – и это был вариант, который Рин считала наиболее вероятным – Тобиас позвонил ему и сказал: «Позвони матери».

Она приняла вызов.

Лицо Нико на маленьком экране – худое, с резкими скулами, которые он унаследовал от неё, и тёмными глазами Тобиаса. Двадцать три года. Он выглядел старше. Все внешники выглядели старше: что-то в освещении, в сухости кожи, в выражении глаз, которые привыкли к тесноте и знали, что за стеной – вакуум.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Пауза. Рин ждала. Нико смотрел куда-то в сторону – камера была слева от его экрана, и создавалось впечатление, что он разговаривает с кем-то за кадром.

– Ты получила сообщение?

– Да. «Хирон» – хорошее назначение.

– Угу.

Ещё пауза. Рин чувствовала, как тишина заполняется тем, о чём они не говорили уже четыре года: именем, которое ни один из них не произносил вслух, и датой, которую оба помнили с точностью до минуты, и тем, что Рин не была на Церере в тот день – она была здесь, в этом кресле, перед этими экранами, погружённая в данные, которые не имели значения.

– Папа сказал, ты работаешь над чем-то большим, – Нико произнёс это ровно, без интонации. Констатация. – Какой-то новый обзор.

– GSES-4. Кросс-калибровка. Ничего интересного.

– Ладно.

Рин открыла рот, чтобы сказать что-то – она не знала что. Что-то о том, что ей не всё равно. Что она рада за него. Что «Хирон» – это далеко, но она привыкла к «далеко», они все привыкли, расстояние – это не препятствие, а среда обитания, и она могла бы это сказать, могла бы сказать красиво, потому что в её голове фраза уже сложилась, как уравнение, элегантная и бесполезная.

– Нико, – начала она.

– Мне пора, – перебил он. – Ранний подъём. Инструктаж.

– Хорошо.

– Пока.

– Пока.

Экран погас.

Рин сидела в тишине рабочего узла. Хронотерапевтические панели перешли в ночной режим – тусклые, красноватые, щадящие мелатонин. Институт вокруг затихал: шаги в коридорах стали редкими, гул вентиляции проступил из-под дневных звуков, как дно реки, когда вода уходит. Она слышала своё дыхание и далёкий ритмический стук – насос теплообменника в двух секциях отсюда.

Она должна была идти спать. Калибровочный отчёт был должен через два дня, завтра – совещание отдела, послезавтра – видеоконференция с земной группой обзора, задержка сигнала двадцать две минуты в одну сторону, разговор превращающийся в обмен монологами. Нормальная жизнь. Нормальная работа. Нормальный вечер, заканчивающийся так, как заканчивались все её вечера: тишиной в маленьком пространстве, далеко от всех.

Вместо этого она повернулась к экрану.

Диаграмма рассеяния висела на экране, как рентгеновский снимок, который забыли снять с негатоскопа. Семьсот тысяч точек. Облако, которое не было облаком.

Рин протянула руку и медленно, почти нежно провела пальцем по сенсорной панели, поворачивая проекцию. Данные были двумерные – изотопное отношение vs. расстояние – но координаты каждого региона хранились в базе. Она могла построить трёхмерную карту. Она не хотела – потому что если в трёх измерениях форма станет яснее, отмахнуться от неё будет сложнее. А если не станет – значит, она потратила день впустую и апофения победила.

Оба варианта были неприятны.

Она открыла визуализатор. Построила объёмную модель: галактика, вид сверху. Плоскость Млечного Пути – схематическая спираль, набросанная тусклыми штрихами. На неё – точки аномальных регионов. Только аномальных, тех, где отклонение превышало три стандартных отклонения.

Их было сто сорок три.

Рин медленно вращала карту. Точки проступали из темноты, как веснушки на бледной коже – рассыпанные неровно, без очевидного порядка. Она смотрела и ждала, когда мозг увидит змею в верёвке.

Мозг не увидел змею.

Мозг увидел дугу.

Не одну – несколько. Короткие, обрывочные, но совпадающие по кривизне, как фрагменты одной окружности, разбросанные по полу. Они не лежали в плоскости галактики – они пронизывали её под углом, уходя вверх и вниз от диска. Некоторые загибались, описывая кривые, которым Рин не могла с ходу подобрать аналитическое описание, но которые выглядели слишком плавными, слишком непрерывными для случайного процесса.

Она замерла. Пальцы застыли над панелью.

Внутри – ниже желудка, глубже страха – что-то сдвинулось. Как тектоническая плита, которая миллионы лет стояла на месте и вдруг тронулась, и ты понимаешь, что землетрясение уже началось, просто волна ещё не дошла до поверхности.

Рин медленно развернула карту так, чтобы смотреть на неё сбоку – вдоль плоскости галактического диска. Дуги стали виднее. Они изгибались от центра галактики к периферии, расходясь веером, как… как…

Как трещины в стекле.

Нет. Не трещины. Трещины хаотичны. Эти кривые были слишком гладкими, слишком однородными, слишком – Рин ненавидела это слово, но мозг подсунул его раньше, чем она успела отфильтровать – целенаправленными.

Она выдохнула. Медленно, через сжатые губы. Потом сохранила файл, закрыла визуализатор, выключила экран.

Темнота рабочей ниши была абсолютной – только мерцание индикатора спящего режима на системном блоке. Красная точка, пульсирующая раз в две секунды.

Рин сидела в темноте и слушала, как стучит теплообменник.

Сто сорок три точки, образующие дуги. Изотопное соотношение, не соответствующее ни одной известной модели. Пространственная когерентность, которой не должно быть.

Завтра она проведёт ещё десять тестов. Проверит данные второго цикла, первого, проверит привязку координат, проверит модель фонового поглощения, проверит всё, что можно проверить. Она найдёт ошибку. Она всегда находила ошибки. Данные врут чаще, чем вселенная удивляет, и двадцать лет в этом бизнесе научили её не доверять красивым паттернам.