Изотопы мёртвых богов

Она отправила и долго сидела в тишине, глядя на экран. Хронопанели давно перешли в вечерний режим. Институт затихал. Где-то стучал теплообменник.

Ответ пришёл через тридцать восемь минут.

Нико на экране был уже другим – расслабленнее, тише, как будто что-то отпустило его на время записи предыдущего сообщения и он позволил себе не собирать обратно.

– Мам, – сказал он. – Я просто… хочу, чтобы ты знала. Я здесь. На «Хироне». Если тебе… если что-то. Ладно? Просто – я здесь.

Запись закончилась. Экран погас.

Рин сидела в нише. Красные точки Язв мерцали на экране-стене – семьдесят три огня, рассыпанных по галактике, каждый размером в сотни световых лет. Нико был на расстоянии тридцати четырёх световых минут. Эмма – на расстоянии четырёх лет и семи секунд.

Зонд «Хаммер-16» летел к объекту, которого не должно существовать, и ему оставалось одиннадцать дней.

Рин выключила экран и закрыла глаза.

В темноте за веками плыли дуги – красные кривые на чёрном фоне, параллельные линии, расходящиеся от невидимого центра. Она не знала ещё, что они означают. Знала только, что мир – тот, в котором она спряталась от боли и одиночества в тихой рутине данных и формул, – этот мир заканчивался.

Что придёт на его место, она не могла представить.

Никто не мог.

Глава 5. Первый контакт

Данные пришли ночью.

Рин спала – впервые за двое суток, провалившись в сон прямо в рабочей нише, щекой на согнутой руке, с экранами, перешедшими в спящий режим. Планшет разбудил её в 03:17 по UTC – вибрация, заранее настроенная на приоритет «немедленно», три коротких толчка и один длинный. Она открыла глаза, и первые две секунды не понимала, где находится. Потолок слишком близко. Свет – красноватый, дежурный. Запах – нагретый пластик и собственное дыхание. Потом тело вспомнило: ниша, Церера, институт.

Она выпрямилась, и позвоночник ответил серией глухих щелчков. На планшете горело уведомление: «Хаммер-16. Фаза сближения завершена. Пакет данных 1 из N. Объём: 4,7 Тб. Время передачи: 6 ч 12 мин (завершено). Статус: принят, расшифрован, ожидает обработки».

Шесть часов. Данные передавались шесть часов, пока она спала. Зонд достиг KBO-7741 и начал первичное сканирование – радар, лидар, мультиспектральный имаджер, масс-спектрометр дистанционного зондирования. Стандартный протокол для пролёта мимо тёмных транснептуновых объектов. Ничего героического. Машина делала то, для чего была создана.

Рин открыла пакет.

Первым шёл радарный снимок – изображение, построенное по отражению радиолуча от поверхности объекта. Она ждала увидеть бесформенную глыбу – картофелину, как большинство малых тел Солнечной системы: неправильную, избитую кратерами, покрытую пылью. Пятнадцать лет она видела такие объекты десятками на снимках обзорных миссий, и каждый раз они были одинаково скучны – куски замёрзшей породы и льда, бессмысленно кувыркающиеся в темноте на окраине звёздной системы.

Она увидела другое.

Объект был длинным. Не округлым, не неправильным – длинным, с выраженной осевой симметрией, как веретено или игла. Сто сорок два метра по длинной оси, двадцать шесть – по короткой. Соотношение 5,5 к 1. Ни один известный объект Солнечной системы не имел такой пропорции. Астероиды бывали вытянутыми – Оумуамуа, пролетевший через систему в 2017 году, имел соотношение примерно 6 к 1, – но Оумуамуа был гостем, межзвёздным скитальцем. KBO-7741 сидел на стабильной орбите в поясе Койпера миллиарды лет.

Рин увеличила изображение. Разрешение радара было невысоким – зонд пролетел на расстоянии двухсот километров, и каждый пиксель покрывал около метра. Но этого хватало.

Поверхность не была гладкой. И не была шероховатой – не в том смысле, в каком шероховаты астероиды, избитые микрометеоритами. На ней были… структуры. Рин не могла подобрать лучшего слова. Линии, рёбра, впадины – расположенные не хаотично, а с повторяющейся геометрией, как ячейки сот или грани кристалла, но сложнее, многоуровневее, с вложенными паттернами, которые проступали на разных масштабах. Грани внутри граней. Ячейки внутри ячеек. Фрактальная структура – или нечто, похожее на фрактальную структуру, если не знать, что фракталы в природе не бывают такими правильными.

Она переключилась на лидарные данные. Трёхмерная модель: облако точек, каждая – отражение лазерного импульса от поверхности. Модель подтверждала радар и добавляла детали. Объект имел форму, которую Рин могла описать только как асимметричное гексагональное веретено – вытянутый корпус с шестигранным сечением, слегка утолщённый к одному концу, с чем-то вроде вогнутой впадины на другом. Не идеально правильный – были повреждения, каверны, сколы, следы ударов микрометеоритов, накопившиеся за… за сколько?

Она открыла спектральные данные и забыла дышать.

Мультиспектральный имаджер зонда работал в диапазоне от ближнего ультрафиолета до среднего инфракрасного – двести каналов, перекрывающих длины волн от 200 до 5000 нанометров. Каждый канал фиксировал, сколько света поверхность отражает на данной длине волны. Для обычного астероида спектр представлял собой характерную кривую: пики поглощения силикатов, водяного льда, органики, минералов. По этим пикам можно было определить состав, как по отпечаткам пальцев.

Спектр KBO-7741 не имел пиков.

Линия была плоской. Абсолютно плоской – от ультрафиолета до инфракрасного, без единого признака поглощения или отражения, характерного для какого-либо вещества. Объект поглощал свет равномерно на всех длинах волн, как идеальное абсолютно чёрное тело – только абсолютно чёрных тел в природе не существует. Даже углеродные нанотрубки, самый чёрный из известных человечеству материалов, имели характерные спектральные особенности. Этот объект – не имел.

Рин набрала код экстренного вызова.

Через сорок минут в конференц-зале сидели четверо – непричёсанных, невыспавшихся, с кружками институтского кофе, от которого не было толку, но который давал рукам что-то держать. Экран-стена горел, и на нём медленно вращалась лидарная модель KBO-7741 – тёмная игла в пустоте, с гранёной поверхностью и впадиной на тупом конце.

Никто не говорил.

Рин стояла у экрана и методично прогоняла данные. Радар. Лидар. Спектры. Она показывала молча, переключая окна жестами, и давала цифрам говорить – потому что цифры говорили яснее, чем она могла бы.

Юн сидел в своём обычном месте – угловое кресло, чуть в стороне. Его лицо было неподвижным, как утёс, но Рин заметила, что он не записывает. Блокнот лежал закрытым. Впервые.

Амар стоял ближе всех к экрану – так близко, что отражение модели падало ему на лицо, рисуя по коже сетку граней. Его руки висели вдоль тела, расслабленные, и только большой палец правой ладони ритмично постукивал по бедру – жест, которого Рин у него раньше не видела.

Сивилл Морро сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела не на экран, а на людей – переводила взгляд с одного на другого, как диагност, считывающий показатели.

– Итого, – сказала Рин, когда последний слайд погас. – Объект осесимметричный, сто сорок два метра по длинной оси, шестигранное сечение. Поверхность – фрактальная или квазифрактальная структура с минимум тремя уровнями вложенности. Спектр – плоский от двухсот до пяти тысяч нанометров, без признаков какого-либо известного вещества. Альбедо – ноль целых четыре тысячных, подтверждено. Масса – оценка по гравитационному влиянию на зонд при пролёте – триста восемьдесят миллиардов тонн плюс-минус порядок.

Она замолчала.

– Это не камень, – сказала Морро.

Рин посмотрела на неё.

– Нет, – подтвердила она. – Это не камень.

– Это и не лёд, не металл, не силикат, – продолжила Морро. Её голос был ровным – слишком ровным, как у человека, который контролирует интонацию усилием воли. – Плоский спектр на таком диапазоне означает, что электронная структура поверхности не соответствует ни одному типу химической связи. Ни ковалентной, ни ионной, ни металлической. Это… – она запнулась, и Рин увидела, как её пальцы сжали кружку сильнее. – Это либо вещество, которого мы не знаем, либо состояние вещества, которого мы не понимаем.

– Масса, – подал голос Юн. Одно слово. Первое, что он произнёс за полчаса.

– Триста восемьдесят миллиардов тонн, – повторила Рин. – Средняя плотность – порядка десяти в одиннадцатой килограммов на кубический метр. Десять раз плотнее белого карлика. На два порядка ниже нейтронной звезды.

– Промежуточное состояние, – сказал Амар. Все повернулись к нему. Он стоял у экрана и смотрел на модель – вращающуюся иглу с гранёной поверхностью, – и в его голосе не было привычного спокойствия. Было что-то другое: благоговение, сдерживаемое дисциплиной разума. – Между обычной материей и нейтронной. Кварковая материя, возможно. Или что-то с участием странных кварков. Теоретически предсказано, экспериментально не подтверждено. Странная звёздная материя – гипотетическое состояние, в котором кварки не заперты внутри протонов и нейтронов, а образуют… – он замолчал, подбирая слово. – Кашу. Кварковый суп, стабилизированный странными кварками. Самая стабильная форма материи во вселенной, если верить некоторым моделям. Стабильнее железа. Стабильнее вообще всего.

– Насколько стабильная? – спросил Юн.

– Вечная, – ответил Амар. – В буквальном смысле. Странная материя не распадается. Она не может распасться – она уже в основном состоянии. Если этот объект сделан из странной материи или чего-то подобного…

– То ему может быть сколько угодно лет, – закончила Рин.

– Не может быть. Есть. – Амар повернулся к ней, и его глаза в свете экрана были тёмными и глубокими, как колодцы. – Посмотри на лидарную модель. Каверны, сколы, следы микрометеоритов. Слой повреждений. Я могу оценить возраст по плотности кратеров – грубо, очень грубо, но порядок дам.

– И?

– Поверхность обновлялась. Не вся одновременно, а участками. Самые старые участки – с максимальной плотностью кратеров – соответствуют экспозиции в открытом космосе продолжительностью не менее четырёх с половиной миллиардов лет. Возможно, значительно больше, но у меня нет калибровки потока микрометеоритов для эпох, предшествующих формированию Солнечной системы.

Четыре с половиной миллиарда лет. Возраст Солнечной системы. Этот объект лежал в поясе Койпера по меньшей мере столько же, сколько существовали Земля, Марс, Юпитер – вся архитектура мира, который человечество считало домом.

– Но вы сказали «обновлялась», – произнесла Сивилл. Она поставила кружку на стол, и жест был окончательным – словно она решила, что время для кофе прошло. – Участками. Это значит – разные зоны поверхности имеют разный возраст?

– Да. – Амар вывел на экран карту плотности кратеров, наложенную на лидарную модель. Объект стал разноцветным: старые участки – тёмно-красные, молодые – синие. Синих было немного, они располагались группами, преимущественно на гранях, ближайших к впадине на тупом конце. – Самые молодые – около двух миллиардов лет. Но «молодые» – относительный термин.

– Два миллиарда лет назад, – сказала Рин, обращаясь не к кому-то конкретно, а к пространству, к данным, к самой себе. – На Земле в то время были только одноклеточные. Многоклеточная жизнь ещё не возникла. И этот объект уже лежал здесь.

– Он старше Солнечной системы, – сказал Амар. Негромко, без нажима, но каждое слово весило столько, что, казалось, воздух в комнате стал плотнее. – Он был здесь до того, как облако газа и пыли, из которого сконденсировались Солнце и планеты, вообще начало сжиматься. Он не образовался вместе с поясом Койпера. Он был захвачен. Или… – Амар помолчал, – оставлен.

Тишина.

Юн Дэ-хо встал. Он делал это медленно – не лениво, а сознательно, как человек, который не хочет, чтобы его движение было прочитано как порыв. Подошёл к экрану. Разноцветная игла вращалась перед ним – древнее веретено, исколотое микрометеоритами, облепленное космической пылью, с гранёной поверхностью, похожей на застывшую рябь на поверхности неизвестного моря.

– Значит, кто-то был здесь до нас, – произнёс он.

Он не повысил голос. Не придал словам особого веса. Он сказал это так, как говорят вещи, которые меняют всё: просто, негромко, как констатацию факта, который уже невозможно отменить.

– Мы не знаем этого, – сказала Рин. – Мы знаем, что объект существует, что он аномален, что его возраст —

– Доктор Каулер. – Юн повернулся к ней. – Шестигранное сечение. Фрактальная поверхность. Масса, не соответствующая ни одному природному объекту. Состояние вещества, которое ваши коллеги называют «гипотетическим». Вы учёный, и вам нужны доказательства. Я стратег, и мне нужны выводы. Вот мой вывод: этот объект не является результатом естественного процесса. Он создан. И тот, кто его создал, сделал это до того, как возникла наша звёздная система.

Рин хотела возразить. Она всегда хотела возразить – это была фундаментальная черта, встроенная в неё глубже характера, на уровне метода: любое утверждение должно быть подвергнуто сомнению, любой вывод – проверке, любая «очевидность» – деконструкции. Она была учёным не потому, что носила этот титул, а потому что иначе не умела думать.

Но она посмотрела на экран – на вращающуюся иглу, на грани её поверхности, на их пугающую регулярность, – и впервые за четыре недели, прошедших с той ночи, когда пальцы замерли над диаграммой рассеяния, не нашла возражения.

Не потому что его не было. А потому что каждое возможное возражение требовало допущений, менее вероятных, чем вывод, которому она противилась.

– Мне нужно проверить ещё одну вещь, – сказала она вместо ответа.

Она вернулась к своему узлу. Остальные остались в конференц-зале – она слышала голоса Юна и Морро, приглушённые стеной, но не разбирала слов. Ей было не до слов. Ей нужны были данные.

Зонд «Хаммер-16» нёс на борту помимо камер и лидара масс-спектрометр дистанционного зондирования – прибор, способный анализировать частицы, выбитые с поверхности объекта солнечным ветром или микрометеоритами. Газопылевая «атмосфера», слишком разрежённая, чтобы называться атмосферой, но достаточно плотная, чтобы масс-спектрометр мог уловить отдельные атомы и ионы. Данные прибора были в пакете – Рин пропустила их при первом просмотре, потому что радар и лидар кричали громче.

Она открыла файл.

Масс-спектр был бедным – зонд пролетел слишком далеко для надёжного забора, и большинство пиков тонуло в шуме. Но несколько линий были отчётливы: кислород, углерод, кремний – обычные элементы, присутствующие повсюду. И ещё одна линия, узкая и высокая, в области тяжёлых масс. Рин увеличила масштаб.

Европий.

Она задержала дыхание. Руки двигались быстрее, чем мысли – привычная последовательность действий: выделить пик, определить центроид, сравнить с референсными значениями. Пик был двойной – два изотопа, ¹⁵³Eu и ¹⁵⁴Eu, разделённые одной атомной единицей массы. Разрешение масс-спектрометра «Хаммера» было достаточным, чтобы различить их. Достаточным, чтобы вычислить соотношение.

Рин вычислила. Пересчитала. Ещё раз пересчитала – вручную, на бумаге (бумаги не было; она нашла обратную сторону распечатки Юна и писала карандашом, который всегда носила в нагрудном кармане), потому что не доверяла себе, не доверяла программе, не доверяла ничему, кроме собственных рук и арифметики.

Результат не изменился.

Соотношение ¹⁵⁴Eu/¹⁵³Eu в газопылевом облаке вокруг KBO-7741 составляло 0,87 ± 0,09.

Стандартное значение для Солнечной системы – 0,92. Стандартное значение для межзвёздной среды – от 0,89 до 0,97, в зависимости от региона. Значение, которое Рин обнаружила в аномальных зонах – «Язвах» – четыре недели назад: 0,84 ± 0,03.

0,87. Прямо посередине. В пределах погрешности от аномальной подписи «Язв».

Рин положила карандаш. Встала. Распечатка осталась лежать на столе – мятая, с цифрами, написанными мелким почерком, который становился всё небрежнее к концу, потому что руки дрожали.

Она вернулась в конференц-зал. Юн стоял у экрана, Морро сидела за столом с планшетом, Амар изучал лидарную модель с близкого расстояния, наклонив голову, как птица, разглядывающая нечто непонятное.

– Масс-спектрометрия, – сказала Рин. Голос был ровный. – Зонд уловил выбитые с поверхности частицы. Среди них – европий. Оба стабильных изотопа. Соотношение ¹⁵⁴ к ¹⁵³ – ноль восемьдесят семь. Плюс-минус девять сотых.

Амар медленно выпрямился.

– Язвы, – сказал он.

– Да. В пределах погрешности – та же подпись. Тот же аномальный сдвиг, который я вижу вдоль дуг на карте галактики. – Рин подошла к экрану и коснулась поверхности, вызывая карту Язв. Знакомая голубая спираль, красные точки, белые дуги. Рядом – вращающийся силуэт объекта. Две картинки, два масштаба: галактика и игла. – Вещество этого объекта содержит изотопную подпись, идентичную подписи аномальных зон. Это не может быть совпадением.

Тишина. Та разновидность тишины, когда молчат не потому что нечего сказать, а потому что произносить вслух означает сделать реальным.

Сивилл Морро нарушила её первой.

– Рин, – сказала она, и в её голосе юмор отсутствовал впервые за все дни, что они знали друг друга. – Ты говоришь, что эта штука сделана из того же, из чего… – она указала на красные точки, – из чего это.

– Из того, что образовалось в результате процесса, создавшего эти аномалии, – поправила Рин. – Аккуратнее: объект содержит вещество с изотопной подписью, характерной для аномальных зон. Это может означать, что он был создан в одной из этих зон, из вещества, синтезированного тем же процессом. Или что он сам – продукт этого процесса. Или —

– Или что он – часть того, что этот процесс вызвало, – сказал Юн.

Рин остановилась. Она не думала об этом варианте. Не потому что он был невозможен, а потому что он вёл в направлении, от которого её научная подготовка шарахалась, как лошадь от огня: если объект не продукт аномального процесса, а его источник – или часть источника, – тогда перед ними лежал фрагмент чего-то, что было способно изменить изотопный состав вещества на масштабах килопарсеков. Оружие. Инструмент. Машина.

– Слишком рано для таких выводов, – сказала она, и это было правдой, и правда ничем не помогла.

Амар подошёл к ней. Они стояли рядом перед экраном – два учёных и карта, на которой мерцали следы чего-то, о чём ещё вчера не подозревали четырнадцать миллиардов человек.

– Ему нужно имя, – сказал Амар. – Нельзя продолжать называть его кодом каталога. Если мы будем с ним работать – а мы будем, – нам нужно слово. Одно.

– «Артефакт» – слишком предполагает, – сказала Рин. – «Объект» – слишком нейтрально.

– «Послание»? – предложила Морро. – Если вы правы насчёт связи с дугами, оно может быть —

– Мы не знаем, что оно может быть, – перебила Рин.

– «Эхо», – сказал Амар.

Все посмотрели на него. Он смотрел на экран – на иглу, медленно вращающуюся в пустоте, древнюю, невозможную, терпеливую.

– Эхо, – повторил он тише. – Отзвук чего-то, что произошло давно. Мы слышим не событие – мы слышим то, что от него осталось. Дуги – эхо в изотопах. Этот объект – эхо в веществе. Мы не видим источник. Мы видим только рябь, расходящуюся от него через миллиарды лет.

Слово осело в комнате – тихо, как пыль, и так же неизбежно.

– «Эхо», – повторил Юн. Попробовал на вкус. Кивнул. – Работает. Короткое, безоценочное, легко произносить в рапортах.

– Рада, что мы нашли поэтическое название, удовлетворяющее требованиям бюрократии, – сказала Морро, и в её голосе мелькнула тень привычной иронии, слабая, как свет далёкой звезды.

Рин не улыбнулась. Она стояла перед экраном и смотрела на два изображения, висящих рядом. Слева – галактика с дугами. Справа – «Эхо», гранёная игла из вещества, которого не должно существовать.

И между ними – число: 0,87. Изотопное соотношение, связывающее объект в поясе Койпера с ранами на теле галактики. Нить, протянутая через масштабы – от ста сорока двух метров до ста тысяч световых лет. Одна и та же подпись. Один и тот же процесс. Одна и та же история.

Она думала о r-процессе. О мгновениях космического насилия, в которых рождались тяжёлые элементы. О нейтронах, вколачиваемых в ядра атомов с чудовищной скоростью. О европии – капризном, двуликом, с двумя стабильными изотопами, каждый из которых нёс на себе отпечаток обстоятельств своего рождения. О том, что эти обстоятельства – всегда катастрофа: слияние нейтронных звёзд, коллапс сверхновой, конец чего-то.

И о том, что катастрофа, породившая «Язвы» и оставившая «Эхо» в поясе Койпера, была не природной.

Она думала об Эмме. О жёлтом солнце на рисунке – звезде, которая горела в промежутке между дугами. О зелёной траве, которой Эмма не видела. О зеркальной букве «Я», которую шестилетний ребёнок написал неправильно и которую никогда не напишет правильно.

Эмма была сделана из того же, из чего эта игла, из чего эти дуги, из чего вся жизнь на Земле: из тяжёлых элементов, рождённых в катастрофах. Из мёртвых звёзд. Железо в её крови, кальций в её костях, фосфор в её ДНК – всё это когда-то было частью звезды, которая взорвалась. Или была взорвана.

– Рин? – голос Сивилл, откуда-то далеко.

Она моргнула. Комната вернулась – конференц-зал, экран, четверо людей, тишина. Амар смотрел на неё с тем выражением тихого внимания, которое он направлял на породы, на артефакты, на всё, что требовало терпения.

Юн ждал. Его блокнот был по-прежнему закрыт, и руки – живая и протезная – лежали на коленях одинаково неподвижно.

– Оно сделано из того же, – сказала Рин, и собственный голос показался ей чужим – глуше, тише, как будто слова шли не из горла, а из той точки внутри, где четыре года назад поселилась пустота и с тех пор не уходила. – Из того же, из чего мы.

Она посмотрела на свои руки – тонкие, бледные, с выступающими венами, с пальцами, которые двадцать лет жили в данных и три недели назад нащупали в них нечто, чему не было имени. Руки, в которых текла кровь, в которой было железо, в котором были нейтроны, которые были захвачены ядрами в момент чудовищного насилия, миллиарды лет назад, в катастрофе, расчертившей галактику дугами.

– Из мёртвых звёзд, – закончила она.

Конференц-зал молчал. «Эхо» вращалось на экране – медленно, безмолвно, терпеливо. Оно ждало миллиарды лет. Оно могло подождать ещё.

Часть II: Поле боя

Глава 6. Доставка

Перелёт от Цереры до точки Лагранжа L4 Юпитера занял одиннадцать дней – на военном транспорте «Кальвин», разогнавшемся до тридцати двух километров в секунду на термоядерных двигателях, работавших с монотонным низким гулом, который проникал через переборки и вибрировал в зубных пломбах. Рин провела эти дни в каюте размером с шкаф, с откидной койкой и экраном, на который она загрузила полный массив данных по «Эху», и работала, работала, работала – потому что это было единственное, что она умела делать с тревогой: конвертировать её в анализ.

Команда «Палимпсест» летела в полном составе. Юн и его аналитики – в офицерских каютах на верхней палубе. Амар – через переборку от Рин, и иногда она слышала, как он двигается по своей каюте – тихо, размеренно, как человек, который привык жить в тесных пространствах и научился не создавать лишних звуков. Сивилл Морро – двумя палубами ниже, в медицинском блоке транспорта, где она наладила временную нейромониторинговую станцию и тестировала оборудование, которое привезла с Марса: портативные ЭЭГ-массивы, транскраниальные стимуляторы, автономные датчики вегетативной нервной системы – весь арсенал нейроинженера, готовящегося к встрече с неизвестным.

«Эхо» летело отдельно.

Его не погрузили на «Кальвин» – объект массой в сотни миллиардов тонн и плотностью, при которой кубический сантиметр весил больше авианосца, нельзя было погрузить ни на что. Его перемещали дистанционно: четыре автоматических буксира, каждый с собственной термоядерной установкой, захватили «Эхо» гравитационным тралом – не механическим контактом, а координированным полем тяги, удерживавшим объект в фокусе четырёх пересекающихся силовых лучей. Технология, разработанная для перемещения астероидов к добывающим станциям и впервые применённая к объекту, который не был астероидом.

Это создавало проблемы.

Рин узнавала о проблемах из сводок, которые Юн рассылал команде каждые двенадцать часов – сухих, фактографических, лишённых эмоций и оттого ещё более тревожных. На третий день транспортировки буксир-2 зафиксировал аномалию: при изменении ускорения – переходе от разгонной фазы к крейсерской – «Эхо» сместилось относительно расчётной позиции на семнадцать сантиметров. Семнадцать сантиметров – ничтожное расстояние для объекта в открытом космосе, и буксирные системы компенсировали его за доли секунды. Но объект не должен был смещаться вообще. Гравитационный трал удерживал его симметрично; при изменении ускорения все четыре буксира корректировали тягу синхронно. Смещение означало, что «Эхо» реагировало на изменение ускорения несимметрично – как будто его масса перераспределялась внутри.