Иммунитет пустоты

К 2240-м годам – к текущему моменту – Солнечная система на карте выглядела как тело в состоянии хронического воспаления. Двадцать три красных пятна, разбросанных от орбиты Венеры до пояса Койпера. Некоторые – старые, огромные, насыщенного багрового цвета: следы первых мощных передатчиков, которые работали десятилетиями и оставили незаживающие раны в метрике. Другие – молодые, бледные, только начинающие проявляться. И между ними – синее: области, где человечество молчало и где пространство-время оставалось здоровым, нетронутым, нормальным.

Из двадцати трёх аномалий девятнадцать точно совпадали с координатами известных когерентных источников. Четыре – не совпадали ни с чем в датасете Юна.

Лин набрала его.

– Четыре «пустые» зоны, – сказала она без предисловий. – Координаты: могу переслать. Три в поясе Койпера, одна – между Юпитером и Сатурном. Старые, от двадцати до сорока пяти лет. Можешь проверить, были ли в этих точках засекреченные военные объекты?

– Две я уже проверил, – ответил Юн. Его голос звучал не так, как обычно – не сдержанно, а глухо, как будто он говорил, прижимая руку к горлу. – Точка в поясе Койпера, координаты 34.2 а.е. – испытательный полигон «Булава». Военные тестировали когерентный боеголовочный лазер класса «Гамма». Два месяца непрерывной работы. Проект закрыли в 2204-м, данные под грифом «Обсидиан» – выше «Кобальта». Я нашёл ссылку в несекретном техническом отчёте по демонтажу полигона. Вторая точка – навигационный маяк дальней разведки, тоже засекреченный. Формально – не существовал.

– А вторые две?

– Пока не знаю. Но, Лин… – Он замолчал, и пауза длилась так долго, что Лин проверила, не оборвалась ли связь. – Двадцать один из двадцати трёх. Это не корреляция.

Лин не ответила. Она знала, что он имеет в виду. Корреляция – это когда два явления совпадают чаще, чем ожидалось бы по случайности. Двадцать один из двадцати трёх – это не «чаще, чем ожидалось». Это – система. Закон. Механизм.

– Ты видела карту целиком? – спросила она. – С временно́й развёрткой?

– Видел.

– И?

Снова пауза – совсем короткая.

– Похоже на сыпь.

Лин закрыла глаза. Сыпь. Юн, который не интересовался философией и не читал учебников по иммунологии, который думал схемами и потоками, – и он увидел то же самое. Не «аномалии расширения метрики», а сыпь. Воспалённое тело, покрытое пятнами.

– Я хочу проверить ещё одну вещь, – сказала Лин. – Мне нужно, чтобы ты перенастроил визуализацию. Убрать синие точки – только красные. И добавить масштабирование: показать не только Солнечную систему, а ближайшие звёздные системы. До пятидесяти световых лет. С данными гравитометрической сети Дальнего обзора.

– Дальний обзор – это другой формат. Они используют…

– Я знаю. Интерферометрическую базу на гелиопаузе. Чувствительность ниже, шума больше. Но аномалии такого масштаба они должны были зафиксировать – если аномалии есть за пределами Солнечной системы.

Юн помолчал, и на этот раз молчание было другим – не оценивающим, а каким-то хрупким, как будто он впервые за их четырнадцатилетнюю дружбу не знал, хочет ли услышать ответ на вопрос, который не задал.

– Ты думаешь, они есть, – сказал он. Не вопрос. Утверждение.

– Я думаю, что если пространство-время реагирует на когерентные сигналы в Солнечной системе, то оно реагирует на них повсюду. А если повсюду – то нам не нужно ждать ответа от других цивилизаций. Мы можем посмотреть, где метрика воспалена, и это будет… Юн, это будет карта. Карта всех, кто когда-либо кричал в пустоту достаточно громко.

Тишина в канале связи стала настолько плотной, что Лин слышала фоновый гул систем жизнеобеспечения Цереры – низкий, ровный, похожий на дыхание спящего великана.

– Дай мне двенадцать часов, – сказал Юн наконец. – Данные Дальнего обзора нужно переформатировать. И, Лин – поешь.

Связь оборвалась.

Она всё-таки поела. Сходила в столовую – в шесть утра, когда там почти никого не было, только ночная смена из технического сектора, которая не знала Лин в лицо и не интересовалась космологией. Взяла рис, соевый белок, водоросли и зелёный чай – стандартный лунный рацион, безвкусный и калорийный. Сидела в углу, лицом к стене, и ела медленно, заставляя себя жевать, потому что желудок, сжавшийся от голода и стресса, сопротивлялся каждому глотку.

За соседним столом двое техников обсуждали какую-то неисправность в системе вентиляции третьего жилого блока. Их голоса – спокойные, деловые, наполненные привычными терминами – были так далеки от того, что происходило в голове Лин, что казались иностранной речью. Она подумала: вот люди, которые живут в мире, где неисправность вентиляции – проблема, а расстояние между стенами – постоянная величина, и пространство-время – нейтральный фон, и сигналы – просто электромагнитные волны, уходящие в ничто. Через неделю, или месяц, или год они узнают, что всё это, возможно, не так. Что фон – не нейтральный. Что ничто – не пустое. Что каждый крик отзывается эхом, которое не затихает.

Или не узнают. Если Лин ошибается. Если корреляция – артефакт данных, или ошибка в коде, или совпадение, которое выглядит значимым только потому, что она хочет, чтобы оно было значимым. Confirmation bias – подтверждающее предубеждение, старейший враг учёного, невидимый, как газовая утечка, и столь же смертоносный.

Лин допила чай, убрала поднос и пошла обратно в лабораторию. Четыреста двадцать три шага – нет, больше: от столовой было четыреста девяносто один. Она считала.

Визуализация от Юна пришла через одиннадцать часов – на час раньше обещанного. Размер файла был огромным: данные Дальнего обзора, покрывающие сферу радиусом пятьдесят световых лет с центром в Солнце, преобразованные в формат, совместимый с голографическим массивом B-12.

Юн не приложил голосового сообщения. Только текст: «Включай сидя».

Лин включила. Стоя.

Солнечная система – уже знакомая, с двадцатью тремя красными пятнами – оказалась в центре. Вокруг неё развернулось пространство: звёзды – тысячи звёзд в радиусе пятидесяти световых лет – мерцали белыми точками на чёрном фоне. Проксима Центавра. Сириус. Тау Кита. Альтаир. Процион. Каждая – с пометкой, с расстоянием, с данными гравитометрической сети.

И красные пятна.

Не только в Солнечной системе.

Лин не села. Ноги не подогнулись – они просто перестали быть её приоритетом; всё, что она была, сконцентрировалось в глазах, которые двигались от точки к точке, от пятна к пятну, и каждое новое пятно было ударом – не в солнечное сплетение, не в сердце, а куда-то глубже, в ту область сознания, где обитают аксиомы, и аксиомы трещали.

Красные пятна были повсюду. Не равномерно – кластерами, группами, цепочками. Вокруг некоторых звёзд – плотные облака воспаления, как гнойные нарывы. Вокруг других – ничего, чистая синева нормальной метрики. Но общая картина…

Общая картина выглядела так, как будто кто-то взял здоровое тело и покрыл его оспинами. Некоторые – свежие, яркие. Некоторые – старые, бледные, почти зажившие. Некоторые – огромные, разлитые на парсеки, настолько старые, что их возраст было невозможно определить по имеющимся данным.

Данные Дальнего обзора были грубыми – разрешение гравитометрической сети падало экспоненциально с расстоянием, и на двадцати световых годах от Солнца можно было различить только крупные аномалии. Но и крупных хватало. Лин насчитала одиннадцать – нет, тринадцать – нет, пятнадцать зон аномального расширения за пределами Солнечной системы. Пятнадцать точек, где пространство-время было воспалено. Пятнадцать мест, где кто-то – или что-то – кричал в пустоту, и пустота отвечала.

Или пятнадцать мест, где естественные процессы – коллапсирующие звёзды, магнетары, квазары – создавали когерентное излучение достаточной мощности. Лин заставила себя подумать об этом. Контргипотеза. Природный источник. Не разумный сигнал, а астрофизический процесс.

Она проверила координаты крупнейших аномалий. Три из пятнадцати совпадали с известными пульсарами – естественными источниками когерентного излучения. Это было хорошо: это означало, что метрика реагировала на когерентность как таковую, а не на «разумность» сигнала, что было физически осмысленнее.

Оставшиеся двенадцать не совпадали ни с какими известными природными источниками. Двенадцать зон воспалённого пространства вокруг ничем не примечательных звёзд – красных карликов, жёлтых карликов, оранжевых субгигантов. Звёзд, вокруг которых, по данным астрономических обзоров, вращались планеты.

Лин наконец села. Не потому, что ноги подогнулись, а потому, что стоять стало бессмысленным – как бессмысленным стало всё, что она делала последние три года, все ночи в этой лаборатории, все пересчёты данных, все витки вины, все четыреста двадцать три шага от B-12 до каюты и обратно. Бессмысленным – не в нигилистическом смысле; скорее, в том смысле, в каком бессмысленно чинить водопроводный кран, когда дом горит. Не то чтобы кран не важен. Просто масштаб изменился.

Она сидела в кресле, и карта висела вокруг неё – Солнечная система в центре, звёзды по краям, красные пятна повсюду, – и в голове у Лин Мэй, физика-теоретика, специалиста по аномалиям метрики, виновницы гибели тридцати четырёх человек, впервые за три года была не тишина и не шум, а нечто третье: ясность, от которой хотелось зажмуриться.

Она набрала Юна. Он ответил мгновенно – ждал.

– Ты это видишь? – спросила Лин, и в её голосе было что-то, чего Юн, вероятно, никогда от неё не слышал, потому что он ответил не как инженер, а как друг – тихо и осторожно, как будто она была чем-то хрупким:

– Вижу.

– Юн. Двенадцать аномалий у звёзд без известных когерентных источников. Все двенадцать – у звёзд с экзопланетами в зоне обитаемости.

Тишина.

– Я проверил. Все двенадцать, – подтвердил он. – Две я перепроверил вручную: Глизе 581 и Кеплер-442. Зоны обитаемости, скалистые планеты, условия для жидкой воды. И вокруг обеих – метрические аномалии, которым, судя по интенсивности, от нескольких столетий до нескольких тысяч лет.

Лин закрыла глаза, и карта осталась – выжженная на внутренней стороне век, как послеобраз от вспышки. Красные пятна на синем фоне. Воспалённая Вселенная. Не случайность. Не артефакт данных. Не ошибка.

Система.

– Юн, – сказала она, и голос был ровным, и руки не дрожали, потому что тело наконец нашло ответ на вопрос, который мучил его три года, и ответ был таким огромным, что тело не знало, как на него отреагировать, и выбрало единственный доступный вариант – спокойствие. – Юн, мне нужно, чтобы ты кое-что пересчитал. «Мост Дирака». Оригинальные параметры – мои расчёты, с ошибкой. И правильные параметры – исправленные комиссией. Я хочу знать: при правильных параметрах – при идеальных параметрах, без ошибки – какой была бы мощность когерентного излучения генератора в момент активации?

Юн понял. Лин слышала это по его дыханию – оно изменилось, стало глубже, тяжелее, как дыхание человека, который поднимает что-то тяжёлое.

– Дай мне час, – сказал он.

Он перезвонил через сорок минут.

– Мощность когерентного излучения генератора «Моста Дирака» при правильных параметрах – в идеальном сценарии, без ошибки, с полной стабилизацией поля – составила бы… – Он запнулся. Юн Хэ, который не запинался никогда, который говорил о квантовых схемах так же спокойно, как о завтраке, – запнулся. – Составила бы четыре целых семь десятых тераватт когерентного электромагнитного излучения в фазе с гравитационным полем генератора. Длительность – приблизительно восемь секунд, до выхода на стабильный режим. Восемь секунд когерентного крика мощностью четыре целых семь десятых тераватт.

Лин ничего не сказала. Она ждала.

– Это в сто восемнадцать раз больше, чем мощность передатчика «МАЯК», – продолжил Юн. – «МАЯК» вызвал аномалию, которая не затухает тринадцать лет. «Мост» – при правильных расчётах – создал бы импульс, при котором… Лин, я подставил эти параметры в твою корреляционную модель. Обратное предсказание: зона аномального расширения при такой мощности когерентного сигнала должна была составить от восьмисот до полутора тысяч километров в диаметре, с начальной скоростью расширения порядка…

– Порядка того, что мы наблюдаем, – закончила Лин. Голос был ровным, но внутри – внутри было что-то, для чего у неё не было ни слова, ни привычки, ни механизма обработки. Не облегчение. Не ужас. Не радость и не горе. Что-то, что включало все эти состояния и превышало каждое из них в отдельности, как океан превышает каплю.

– «Мост Дирака» погиб бы и при правильных расчётах, – сказала она, и каждое слово было отдельным, тяжёлым, как камни, которые она выкладывала в ряд. – Моя ошибка изменила конфигурацию коллапса – он стал быстрее, жёстче. Но реакция метрики… реакция была бы в любом случае. При любых параметрах. При идеальных расчётах – тоже. Пространство-время не отреагировало на ошибку, Юн. Оно отреагировало на сигнал.

Тишина в канале связи. Гул систем жизнеобеспечения Цереры – далёкий, утробный, как дыхание чего-то, что старше обоих.

– Это не снимает… – начал Юн, и Лин перебила его – впервые за четырнадцать лет:

– Я знаю. – Она знала. Ошибка была. Ошибка убила их быстрее, жёстче, больнее, чем убило бы пространство. Но пространство убило бы их тоже. Она не перестала быть виновной – но природа вины изменилась, сместилась, как тектоническая плита, и то, что казалось монолитом, оказалось двумя слоями, лежащими друг на друге. Вина за ошибку – и вина за незнание. Вторая была тяжелее, потому что её нельзя было искупить пересчётом.

Она не заплакала. Лин не плакала – не из стоицизма, а из неспособности: слёзы требовали эмоционального канала, который у неё был сужен, как стеноз артерии, – и то, что должно было выйти слезами, осталось внутри, горячим, плотным, безвыходным, как магма под корой.

Она просто сидела и смотрела на карту. На красные пятна. На Солнечную систему, покрытую оспинами. На двенадцать звёзд с экзопланетами, вокруг которых пространство было воспалено – тысячелетия, века, десятилетия. Следы чужих сигналов. Следы чужих попыток. Следы того, что кто-то – где-то – делал то же, что человечество: кричал в пустоту и получал в ответ не тишину, а воспаление.

Вселенная не молчала.

Вселенная была больна.

Глава 3. Карантин

Публикация заняла одиннадцать дней. Не потому, что Лин писала медленно – она писала быстро, безжалостно, вырезая из текста всё, что не было данными или логическими следствиями данных, – а потому, что трижды останавливалась, удаляла написанное и начинала заново.

Первый вариант был слишком осторожным. Шестнадцать страниц оговорок, пять страниц результатов. Лин перечитала и увидела человека, который боится собственных выводов и прячется за «возможно» и «при определённых допущениях» – и этот человек был ею, и она его ненавидела, потому что осторожность, которую она принимала за научную строгость, была на самом деле трусостью. Данные говорили то, что говорили. Двадцать одно из двадцати трёх совпадений внутри Солнечной системы. Двенадцать аномалий у звёзд с экзопланетами. p < 10⁻⁷. Прятаться за «возможно» означало лгать.

Второй вариант был слишком смелым. Лин поймала себя на том, что использует слово «иммунитет» без кавычек – не как метафору, а как термин – и что строит гипотезу не о корреляции, а о механизме, для которого у неё не было ни модели, ни уравнений, ни хотя бы аналогии, достойной научного журнала. Учебник по иммунологии не считался. Она удалила второй вариант и два часа сидела перед пустым экраном, слушая тишину лаборатории B-12 и собственное дыхание.

Третий вариант получился правильным – или, по крайней мере, честным. Двадцать две страницы. Раздел первый: данные. Раздел второй: статистический анализ. Раздел третий: результаты. Раздел четвёртый: обсуждение. Никаких «возможно» там, где данные были однозначны. Никаких механизмов там, где она их не знала. Факты – голые, сухие, пронумерованные – и один вывод, от которого у неё самой холодели руки, когда она его печатала:

Наблюдаемая корреляция между генерацией когерентного электромагнитного излучения и локальным ускорением расширения пространства-времени статистически не может быть объяснена случайностью. Мы предполагаем, что метрика пространства-времени обладает механизмом реакции на когерентные сигналы, природа которого на данном этапе неизвестна. Если данная гипотеза верна, аномалии метрики вокруг звёзд с экзопланетами в зонах обитаемости могут являться следами когерентной деятельности внеземных цивилизаций, а расстояния между звёздными системами следует рассматривать не как исключительно геометрическое свойство пространства, но как возможное следствие систематической реакции метрики на когерентную активность разума.

Она перечитала. Перечитала ещё раз. Наклонилась к экрану и добавила последнее предложение – то, которое превращало научную статью в гранату с выдернутой чекой:

Следствие: наблюдаемая космическая изоляция разумных видов может представлять собой не стохастическое свойство Вселенной, а функцию активного механизма – карантин.

Юн прочитал черновик за сорок минут и перезвонил.

– Ты понимаешь, что будет?

– Понимаю.

– Нет, – сказал он. – Не понимаешь. Ты понимаешь научные последствия. А будет политика. Лин, ты только что сказала двенадцати миллиардам людей, что Вселенная их не выпустит.

Лин промолчала. Юн был прав – она не думала о политике, и это было не достоинство, а слепое пятно, профессиональная деформация человека, который четырнадцать лет жил в семнадцати метрах под поверхностью Луны и общался с данными чаще, чем с людьми.

– Я не могу не публиковать, – сказала она наконец.

– Я не прошу не публиковать. Я прошу быть готовой.

Она не была. Но опубликовала.

Статья вышла в «Астрофизикал Джорнэл» – старейшем научном издании, пережившем бумагу, интернет, три смены издательских платформ и перенос редакции с Земли на Марс. Рецензирование заняло рекордно короткие пять дней – редактор, Маргарита Чэнь с марсианского Оксфорда, лично связалась с Лин после первого прочтения и сказала, что если данные верны, статья будет опубликована вне очереди, а если неверны, она хочет знать об этом до того, как статья уничтожит карьеру обеих. Два рецензента подтвердили данные. Третий – специалист по тёмной энергии из токийского филиала, фамилию которого Лин не запомнила – написал, что результаты «вызывают серьёзные сомнения в адекватности стандартной космологической модели» и что это либо величайшее открытие века, либо тончайшая систематическая ошибка, и он не в состоянии определить, что именно.

Маргарита Чэнь опубликовала с примечанием редактора: «Данные прошли независимую верификацию. Интерпретация остаётся предметом дискуссии».

Тридцать шесть часов после публикации Лин не выходила из лаборатории. Не потому, что боялась – а потому, что коммуникатор не замолкал, и каждый вызов требовал её внимания, и она физически не могла отвечать всем.

Первыми позвонили из Берлинского института – группа Хоффмана, те самые, которые рецензировали расчёты «Моста Дирака». Хоффман – грузный немец с лицом, похожим на прошлогоднее яблоко, – говорил двадцать минут, и девятнадцать из них задавал технические вопросы, на которые Лин отвечала без затруднений, а на двадцатой минуте замолчал и сказал: «Фрау Мэй, если вы правы, у нас проблема». «Я знаю, – ответила Лин. – Какая именно из проблем вас беспокоит?» Хоффман не улыбнулся.

Потом – Тяньцзиньский университет, кафедра теоретической физики. Потом – Олимпийская обсерватория на Марсе. Потом – лаборатория космологии станции «Лагранж-4». Потом – военная разведка Конфедерации, и этот звонок Лин приняла с некоторым удивлением, потому что до сих пор не думала, что военные читают «Астрофизикал Джорнэл».

Офицер – молодая женщина с бритой головой и знаками различия, которые Лин не умела интерпретировать, – задала один вопрос: «Доктор Мэй, ваша гипотеза подразумевает, что навигационные пульсары Объединённого флота вызывают метрическую реакцию?» Лин ответила: «Если мощность когерентного излучения превышает пороговое значение – да. Точный порог я пока не определила». Офицер поблагодарила, отключилась, и через два часа Лин получила уведомление о присвоении её исследованию статуса «стратегический приоритет» с допуском «Кобальт» – того самого, которого у неё раньше не было и который Юн добывал для неё полулегально.

На вторые сутки позвонила Маргарита Чэнь и сообщила, что статья набрала больше скачиваний за сорок восемь часов, чем любая публикация журнала за последние двадцать лет, и что слово «карантин» уже используется в новостных лентах без кавычек.

– Это была ваша формулировка, – сказала Чэнь, и в её голосе Лин различила одновременно упрёк и восхищение.

– Это была единственная формулировка, которая точно описывала данные, – ответила Лин. Она не лукавила. Она не думала о заголовках и не рассчитывала на медийный эффект. Она просто написала то, что видела: метрика пространства-времени реагировала на когерентные сигналы разума так, как иммунная система реагирует на инфекцию. Изоляция. Карантин. Слово было точным – и, как выяснилось, взрывоопасным.

К исходу вторых суток Лин начала понимать, что имел в виду Юн.

Научный совет Конфедерации собрался экстренно – впервые за семь лет, с момента кризиса на марсианских водных станциях. Двадцать три члена совета, представляющие все крупные научные центры Солнечной системы: Шэньчжоу, Олимпийскую обсерваторию, Европейскую космическую лабораторию, Берлинский институт, три марсианских университета, четыре орбитальные станции. Заседание – виртуальное, с задержками связи от полусекунды до сорока минут в зависимости от расстояния.

Лин присутствовала как приглашённый докладчик. Она сидела в лаборатории B-12, перед камерой, в чистой форменной рубашке, которую надела впервые за две недели – и которая висела на ней свободнее, чем раньше, потому что за эти дни она потеряла три килограмма, не заметив. Волосы – чёрные, с ранней проседью на висках, которую лунатики третьего поколения получали к сорока из-за пониженной защиты от космического излучения – были собраны в тугой узел. Лицо – бледное, осунувшееся, с тёмными полукружьями под глазами – выглядело, как сказал бы Юн, «как фотография с места аварии». Но голос был ровным, и руки не дрожали, и данные были безупречны.

Она говорила сорок минут – столько, сколько отвели регламентом. Показала карту. Показала статистику. Показала корреляцию по временным эпохам: как каждый новый когерентный источник в Солнечной системе вызывал новую зону аномального расширения, снова, и снова, и снова, с неумолимостью закона природы. Показала двенадцать аномалий у чужих звёзд – молча, без комментария, позволив членам совета увидеть самим. Показала расчёт по «Мосту Дирака» – и здесь её голос дрогнул, на одно слово, на одну секунду, и она справилась, но те, кто знал её историю, заметили.

Когда она закончила, тишина длилась восемнадцать секунд. Лин считала.

Первым заговорил Хоффман – старшинство по возрасту и темпераменту.

– Доктор Мэй. Если ваша интерпретация верна – и я подчёркиваю «если» – какие практические последствия вы видите для текущей программы межзвёздной экспансии?

Лин посмотрела в камеру – не в глаза Хоффману, а в объектив, чёрный зрачок, за которым были двадцать три человека, от которых зависела научная политика цивилизации.

– Программа межзвёздной экспансии основана на предпосылке, что расстояния между звёздами – инженерная задача. Что при достаточном развитии технологий мы сможем их преодолеть. Если моя интерпретация верна, расстояния – не инженерная задача. Это… – Она замялась. Не от неуверенности – от необходимости выбрать правильное слово. – Это реакция среды. Чем интенсивнее мы пытаемся преодолеть расстояния, тем интенсивнее среда их увеличивает. Любая попытка сверхсветового перемещения – любой достаточно мощный когерентный сигнал – вызывает локальное расширение метрики. Практическое следствие: программа экспансии в её нынешнем виде не просто невозможна. Она контрпродуктивна. Каждая попытка «прорыва» усугубляет изоляцию.

Снова тишина. Короче – девять секунд.

– Вы предлагаете нам прекратить попытки? – Это была Аиша Мванза, директор Олимпийской обсерватории. Невысокая женщина с седыми косами и голосом, привыкшим к высоким залам, – Лин слышала её на конференциях и знала, что за мягкостью тона скрывается ум, способный вскрыть слабое место в аргументе, как нож – устрицу.

– Я не предлагаю ничего, – ответила Лин. – Я констатирую факт. Интерпретация и рекомендации – ваша прерогатива. Моя работа – данные.

– Данные, которые вы назвали «карантином», – сказала Мванза. – Это не нейтральный термин, доктор Мэй. Карантин предполагает заболевание. Кто болен – мы?