Иммунитет пустоты

Карим кивнул и начал подключать электроды. Нейроинтерфейс, который использовала Тэсса, был инвазивным – не в том жёстком смысле, в каком инвазивны электроды, вживлённые в мозг, а в промежуточном: тонкие иглы транскраниальной стимуляции, проникающие сквозь кожу скальпа, но не сквозь кость. Шестнадцать игл – восемь по каждому полушарию, вдоль моторной и сенсорной коры. Каждая способна и считывать, и стимулировать. Каждая оставляла крошечную точку крови, которую Карим промокал марлей, и Тэсса чувствовала уколы – шестнадцать уколов, привычных, ожидаемых, и всё равно вздрагивала на тринадцатом, потому что тринадцатый приходился на левый висок, где кожа была тоньше, а нерв – ближе к поверхности.

– Базовая ЭЭГ, – сказал Карим, и его пальцы двигались по сенсорной панели, и на мониторе за его спиной побежали линии: шестнадцать каналов активности мозга Тэссы Орловой, тридцать шесть лет, нейробиолог, основательница ордена «Тишина». Линии были неровными, живыми, колеблющимися – альфа-ритм, бета-ритм, гамма-ритм, тета-ритм: обычный мозг обычного человека в состоянии спокойного бодрствования. – Базовая – в норме. Тэсса, когда будете готовы.

Она кивнула. Закрыла глаза.

И начала отпускать.

Протокол подавления кортикальной активности был разработан Тэссой шесть лет назад, в этой же лаборатории, на основе её собственных исследований нейробиологии сознания и на основе кое-чего, что исследованием не являлось – кое-чего, что она пережила однажды, случайно, на операционном столе, когда ей удаляли аппендикс, и анестезиолог на две секунды превысил дозу пропофола, и Тэсса на две секунды перестала быть Тэссой, а была… чем? Она потом четыре года пыталась ответить на этот вопрос, и ответ так и не пришёл – но след от него, отпечаток, ощущение-призрак, осталось, как остаётся вкус на языке после еды, которую невозможно описать.

Протокол имитировал те две секунды – растянутые, контролируемые, обратимые. Электроды не подавали наркотик; они подавали паттерн электрических импульсов, который, говоря нейрофизиологическим языком, индуцировал «burst suppression» – состояние, при котором кора мозга переходит от непрерывной активности к чередованию коротких вспышек и длинных пауз. Как радиостанция, которая вместо непрерывного вещания передаёт импульсы, а между ними – тишина. Как маяк, мигающий во тьме.

На мониторе ЭЭГ это выглядело так: линии, до этого непрерывно колеблющиеся, начинали «замирать» – амплитуда падала, частота снижалась, и через несколько минут на экране были уже не волны, а пунктир: короткая вспышка активности, затем плоская линия, затем вспышка, затем линия. «Burst suppression». Изоэлектрическая ЭЭГ с периодическими всплесками. Состояние, которое в клинической медицине наблюдается при глубокой коме или терминальной анестезии и которое любой нормальный врач интерпретировал бы как экстренное показание к реанимации.

Карим не реанимировал. Карим смотрел на монитор, на числа, на лицо Тэссы – бледное, расслабленное, с полуприкрытыми глазами, в которых зрачки были расширены до предела, – и держал палец на кнопке экстренного отключения. Он делал это каждый сеанс, пятьдесят два сеанса за три года, и палец каждый раз лежал на кнопке так, как будто это был первый раз.

Тэсса этого уже не видела.

Погружение не имело метафоры. Тэсса много раз пыталась описать его – себе, коллегам, Кариму – и каждый раз упиралась в то, что язык был создан для описания опыта, а «шёпот» был не опытом, а изменением субстрата, на котором опыт возникает. Как описать вкус человеку, у которого нет языка? Не «нет слов», а нет органа. Нет поверхности, на которую ложится ощущение.

Ближе всего было вот что: представьте, что вы слышите оркестр – все инструменты одновременно, от контрабаса до пикколо, – и это ваш мозг. Теперь представьте, что инструменты замолкают один за другим. Скрипки. Духовые. Ударные. Один за другим, пока не остаётся одна-единственная нота – низкая, на грани слышимости, – и вы не знаете, какой инструмент её играет, потому что никогда раньше не слышали его отдельно от оркестра. Эта нота – то, что остаётся от сознания, когда кора молчит. Подкорка. Субкортикальная активность. Древний мозг – рептильный, лимбический, тот, что появился за сотни миллионов лет до неокортекса и не нуждается в словах, потому что существовал до слов.

И в этой тишине – в тишине, которая была не пустотой, а пространством, – Тэсса слышала.

Не ушами. Слух подразумевает звук, а звука не было. И не мыслями – мыслей не было тоже; кора, генерирующая мысли, была подавлена до изоэлектрического уровня. Тэсса «слышала» тем, для чего не существовало глагола, – тем органом восприятия, который просыпался только тогда, когда все остальные засыпали. Гравитационным чувством? Квантовой когерентностью микротрубочек, взаимодействующей с метрикой пространства-времени, как предсказывала теория Пенроуза? Тэсса не знала. Она была нейробиологом, а не физиком, и механизм интересовал её меньше, чем результат.

Результат был таким:

Усталость.

Не её усталость. Не человеческая. Усталость, которая была больше, чем одно тело, больше, чем одна жизнь, больше, чем одно существо. Усталость, которая длилась так давно, что стала не чувством, а состоянием – как температура камня, как цвет неба, как расстояние между звёздами. Усталость не от чего-то конкретного, не от работы или горя, а от длительности. От того, что всё ещё продолжается.

«Кипарис». Тэсса дала это имя тому, с чем контактировала, – не потому, что оно подходило, а потому, что нужно было хоть какое-то слово, хоть какой-то крюк, на который можно повесить переживание, чтобы оно не упало в ту бездну, из которой приходило. Кипарис – дерево кладбищ, дерево терпения, дерево, которое растёт медленно и живёт долго. Неточная метафора. Но других не было.

«Кипарис» не говорил. Не передавал данных, не формулировал фраз, не использовал символы. «Кипарис» присутствовал – как присутствует океан, когда стоишь по колено в воде: не обращаясь к тебе, не замечая тебя, просто существуя, и его существование ощущается каждой клеткой кожи. Только здесь не было воды и не было кожи. Была когерентность – чужая, масштабная, старая, – и она соприкасалась с когерентностью Тэссы, и в точке соприкосновения возникало… знание? Нет, меньше знания. Ощущение. Состояние. Как будто на мгновение – на долю мгновения – ты становишься частью чего-то, что чувствует, и то, что оно чувствует, – усталость.

Тэсса каждый раз пыталась удержать это дольше – растянуть момент контакта, углубить его, развернуть ощущение в понимание. И каждый раз что-то мешало. Не стена – скорее, вязкость. Как будто среда, через которую она тянулась к «Кипарису», сопротивлялась, густела, и чем сильнее Тэсса тянулась, тем гуще становилась. Она интерпретировала это как ограничение метода – недостаточная глубина подавления, или помехи на станции, или собственный мозг, не способный полностью заглушить кортикальный шум. Она не думала о том, что вязкость может быть не помехой, а защитой.

Сегодня – пятьдесят третий сеанс – было иначе.

Усталость пришла быстрее, чем обычно, – не через минуты, а через секунды после достижения изоэлектрического порога. И она была не такой, как прежде. Не однородной, не гладкой. В ней были… складки. Рельеф. Как если бы усталость была не озером, а ландшафтом, и Тэсса впервые смотрела на неё не с берега, а с высоты, и видела контуры, которых раньше не различала.

Контуры были множественными.

Не один «Кипарис». Много. Или – один, но состоящий из многих, как хор состоит из голосов, как лес состоит из деревьев. Тэсса ощущала их – не по отдельности (различить отдельные «голоса» в этом хоре было невозможно, как невозможно различить отдельные капли в дожде), а как множественность, как фактуру: усталость была не однородной, потому что её источник был не одним. Был множеством, которое когда-то было множеством, а теперь было чем-то промежуточным – не одним и не многими, а чем-то, для чего в человеческом языке не было слова, потому что человечество никогда не сталкивалось с таким способом существования.

Существа TRAPPIST-1. Тэсса знала – из предыдущих сеансов, из обрывков, из осторожных интерпретаций, – что «Кипарис» находился далеко. Сорок световых лет. Система красного карлика с семью планетами, три из которых – в зоне обитаемости. Она не знала, как выглядели эти существа, не знала их биохимию, не знала их историю. Она знала только то, что чувствовала: они были, и они устали, и усталость их была неотличима от терпения, а терпение – от смирения, а смирение – от чего-то, что на человеческий язык переводилось бы как «мы забыли, зачем ждём, но продолжаем ждать».

Сегодня Тэсса ощутила ещё кое-что. Впервые за пятьдесят три сеанса.

Они были разными.

Когда-то. Давно. Так давно, что «давно» теряло смысл, превращалось из слова в направление – не «сколько», а «откуда». Они были разными: отдельными, несовпадающими, каждый – со своими контурами, со своей формой усталости. Тэсса ощущала призрак этой множественности, как ощущают фантомную боль в ампутированной конечности: чего-то уже нет, но нервные окончания помнят. Они помнили себя – отдельных, разных, живых по-своему. И они были теперь – почти одно. Не слитые (слияние подразумевает границу, которая растворилась), а слёгшиеся, как снежные хлопья в сугробе: каждый хлопок ещё существует, но его форма утрачена, и вытащить его из сугроба, не разрушив, нельзя.

Тэсса хотела спросить – не словами, а тем же невербальным каналом, который передавал ей усталость и множественность и призрак бывшей индивидуальности, – хотела спросить: что с вами случилось? Как вы стали этим? Почему вы ждёте?

Она потянулась – и вязкость, обычная вязкость среды, которая всегда ограничивала контакт, – на секунду стала прозрачной. Как будто окно, заросшее изморозью, на мгновение оттаяло.

В эту секунду Тэсса ощутила нечто, что не могла вместить.

Не усталость. Не множественность. Масштаб.

«Кипарис» был не маленьким. Не группой существ на далёкой планете, не коллективным разумом одной цивилизации. «Кипарис» был… Тэсса не нашла слова, и мозг, лишённый кортикальной активности, не мог его найти, потому что слова жили в коре, а кора молчала. Она ощутила масштаб телом – как ощущают масштаб горного хребта, стоя у его подножия: не измеряя, не считая, а просто понимая, что это больше тебя, больше всего, что ты знаешь, и что слово «больше» – не гипербола, а констатация.

Потом окно затянулось изморозью. Вязкость вернулась – плотнее, чем прежде. Тэсса почувствовала, как контакт слабеет, как «Кипарис» удаляется, или она удаляется, или среда между ними густеет, – и последнее, что она ощутила, перед тем как мир вернулся, было не усталость и не масштаб, а нечто совсем простое, совсем знакомое.

Тоска.

Та самая – по-русски «тоска», без перевода, без эквивалента в английском или китайском. Не грусть, не печаль, не меланхолия. Тяга к чему-то, чего нет. Пустое место, которое болит. Сорок световых лет пустого места, которое болело.

Она пришла в себя на полу.

Не на полу – в воздухе, рядом с полом; в невесомости «лежать на полу» было невозможно, и тело Тэссы плавало в двадцати сантиметрах от белой поверхности, медленно вращаясь, как лист в пруду. Карим держал её за плечо – крепко, профессионально, – и второй рукой прижимал фонарик к её левому глазу. Свет был невыносимым: зрачки, расширенные до предела во время сеанса, сжались, и боль хлестнула от глаза к затылку, как электрический разряд.

– Тэсса. Слышите меня? – Голос Карима: ровный, контролируемый, но с той тонкой трещиной, которая появлялась только тогда, когда он по-настоящему волновался.

Она моргнула. Открыла рот. Язык был сухим и деревянным, как будто она не пользовалась им очень долго.

– Слышу, – сказала она, и слово вышло хрипло, неразборчиво, и Тэсса повторила, медленнее: – Слышу. Да. Я здесь.

Карим не убрал руку с её плеча. Фонарик – убрал. Тэсса видела его лицо: тёмная кожа, коротко стриженные волосы с проседью на висках, аккуратная бородка, глаза – карие, внимательные, с тем выражением, которое она видела пятьдесят два раза до этого и которое каждый раз было немного более встревоженным.

– Тэсса, я выключил стимуляцию двенадцать секунд назад. Вы не реагировали. Зрачки фиксированы, дыхание поверхностное, ЭЭГ – изоэлектрическая. Двенадцать секунд без кортикальной активности после прекращения протокола. Это новый рекорд, и мне он не нравится.

Тэсса попыталась сесть – в невесомости это означало подтянуть колени к груди и оттолкнуться от ближайшей поверхности. Тело слушалось плохо: мышцы были вялыми, координация – нарушенной, и первая попытка отправила её в медленное вращение, которое Карим остановил, поймав её за локоть.

– Двенадцать секунд, – повторила Тэсса. Не вопрос – подтверждение. Она пыталась восстановить хронологию: погружение, усталость, множественность, окно, масштаб, тоска… и потом – ничего. Пробел. Чёрная полоса на плёнке, проглоченная кем-то секунда за секундой, двенадцать раз.

– Я не помню, как закончился сеанс, – сказала она.

Карим стянул губы в тонкую линию. Это было его эквивалентом крика.

– Вы не закончили сеанс, – сказал он. – Я его закончил. Протокол подавления отключился штатно, по таймеру. Ваш мозг должен был начать восстановление активности в течение двух-трёх секунд. Он не начал. Двенадцать секунд. Мне пришлось стимулировать пробуждение вручную.

Тэсса медленно кивнула. Она чувствовала: остаточный звон, как послезвучие колокола, вибрирующее где-то между затылком и грудиной – не боль, не звук, а присутствие, слабое, угасающее, похожее на запах, оставшийся в комнате после того, как человек ушёл. «Кипарис». Или то, что она называла «Кипарисом». Оно всё ещё было здесь, на самом краю восприятия, как слово на кончике языка, которое вот-вот вспомнишь – но не вспоминаешь, и оно мерцает, дразнит, тает.

– Карим, – сказала Тэсса. Голос вернулся – тише, чем обычно, но ровный. – Сегодня было по-другому. Глубже. Я ощутила… – Она остановилась. Подбирала слова, как подбирают осколки: осторожно, чтобы не порезаться. – Они были многими. Когда-то. Отдельными. Теперь – почти одно, но не совсем. Как пальцы руки, сжатые в кулак: каждый ещё существует, но двигаться по отдельности уже не может.

Карим слушал. Он не перебивал – никогда не перебивал во время постсеансовых отчётов, – но его рука, всё ещё державшая Тэссу за локоть, чуть сжалась.

– И масштаб, – продолжила она. – На секунду… на мгновение… я ощутила масштаб того, с чем контактирую. Карим, это не группа существ. Это не колония. Это что-то… – Она замолчала, и молчание длилось дольше, чем пауза, – оно длилось столько, сколько нужно, чтобы понять, что слово, которое ты ищешь, не существует. – Большое, – сказала она наконец, и слово было жалким, как спичка в пещере, но другого не было. – Очень большое. И очень старое. И очень усталое.

Карим отпустил её локоть, подплыл к монитору, вывел на экран запись ЭЭГ за последний час.

– Вот, – сказал он, ткнув пальцем. – Двенадцать секунд после отключения протокола. Изоэлектрическая ЭЭГ. Никакой активности. Тэсса, ваш мозг не просто «не проснулся». Он продолжал находиться в состоянии, в которое его вогнал протокол, после того как протокол был отключён. Как будто что-то удерживало его в этом состоянии.

Тэсса посмотрела на экран. Двенадцать секунд плоской линии. Двенадцать секунд, в которые она не существовала – или существовала иначе, чем привыкла, и разница между этими двумя утверждениями была вопросом, который она задавала себе четыре года, с тех пор как анестезиолог превысил дозу пропофола и две секунды изменили её жизнь.

– Или, – сказала она тихо, – как будто мозг не хотел возвращаться.

Карим посмотрел на неё. В его глазах была забота – и страх. Тэсса видела и то, и другое, и была ему благодарна за оба, потому что забота означала, что он видит в ней человека, а страх – что он видит, что с этим человеком происходит что-то, чего он не может остановить.

– Я рекомендую перерыв, – сказал он. Это не было просьбой. Карим никогда не просил – он рекомендовал, и рекомендации его имели вес приказа, потому что он был единственным врачом на станции и его этический долг стоял выше субординации. – Минимум две недели без сеансов. Полная нейровизуализация – МРТ, ПЭТ-скан, оценка когнитивных функций. Двенадцать секунд – это слишком долго, Тэсса. Это территория необратимых повреждений.

Тэсса не ответила сразу. Она плавала в белом пространстве лаборатории, и послезвучие «Кипариса» всё ещё вибрировало в ней – тише, тише, – и часть её – та часть, которая была учёным, – понимала, что Карим прав, а другая часть – та, которая стояла на краю чего-то огромного и старого и уставшего, – не хотела уходить от края.

– Хорошо, – сказала она. – Две недели.

Она не была уверена, что сдержит обещание. Но Карим заслуживал того, чтобы его хотя бы произнесли.

Новость об открытии Лин Мэй дошла до станции «Тишина» тем же вечером.

Тэсса прочитала статью в своей каюте – маленькой белой ячейке, где из мебели были только спальный мешок, прикреплённый к стене, и складной экран. Она читала медленно, дважды возвращаясь к разделу с данными, трижды – к выводам. Двадцать две страницы, и с каждой страницей что-то внутри неё – не мысль, а конструкция, каркас, на котором держалось всё, что она делала последние шесть лет, – начинало вибрировать, перестраиваться, обретать новую форму.

Когерентный сигнал вызывает расширение метрики. Метрика реагирует на когерентность. Пространство-время изолирует источники когерентного излучения.

Тэсса отложила экран и закрыла глаза. В темноте, в невесомости, в тишине станции, которая сама была инструментом тишины, она думала – медленно, ощупью, как ходят по незнакомой комнате без света.

Когерентный шёпот. То, что она делала в лаборатории каждые десять дней. Подавление кортикальной активности до изоэлектрического уровня. Субкортикальная квантовая когерентность – тихая, слабая, невидимая на фоне шума коры. Гравитационный резонанс с чем-то далёким, чувствующим, множественным.

Когерентность. Слабая. Очень слабая. Настолько слабая, что…

Тэсса открыла глаза.

Настолько слабая, что метрика не реагирует.

Вот почему «шёпот» работал. Вот почему можно было контактировать с «Кипарисом» – сорок световых лет когерентной связи – и не вызывать аномалий расширения, не создавать «зон лихорадки», не провоцировать реакцию пространства-времени. Потому что «шёпот» был ниже порога. Ниже той мощности когерентного сигнала, на которую метрика реагировала. Крик вызывал воспаление. Шёпот – нет.

Она нашла лазейку. Не ища. Не зная, что ищет. Просто – делая то, что делала: подавляя кору, слушая тишину, касаясь чужой усталости самым тихим, самым слабым, самым уязвимым местом своего сознания.

Иммунная система реагирует на патогены. Но не на все. Есть такие, которые слишком малы, слишком тихи, слишком незаметны, чтобы вызвать ответ. Они проникают не силой, а молчанием. Не через стену – через щель.

Тэсса лежала в своей каюте и чувствовала, как знание – не данные, не гипотеза, а знание, то самое, телесное, дорациональное, похожее на вкус – формируется в ней, как кристалл формируется в пересыщенном растворе: медленно, неизбежно, с геометрической точностью.

Можно было кричать. И пространство отвечало воспалением, расширением, изоляцией.

Можно было молчать. И ничего не происходило.

А можно было шептать. И тогда – кто-то слышал. Кто-то усталый, старый, множественный, тоскующий – слышал. И отвечал не словами, не данными, не информацией – а присутствием. Своей усталой, терпеливой, огромной когерентностью, прикасающейся к крошечной когерентности одного человеческого мозга, как океан прикасается к пальцу, опущенному в воду.

Лин Мэй нашла болезнь. Тэсса нашла лазейку.

Вопрос был в том, куда эта лазейка вела.

Глава 5. Три стратегии

«Левиафан» был некрасивым кораблём.

Лин увидела его из иллюминатора транспортного шаттла – на подлёте, когда пилот скорректировал курс и крейсер вплыл в обзорное поле, как кит вплывает в луч прожектора: медленно, массивно, с достоинством существа, которому не нужно торопиться. Семьсот двадцать метров от носа до кормы. Корпус – сварная сталь, без обтекаемости, без попытки выглядеть чем-то, кроме того, чем он являлся: машиной, построенной для того, чтобы перевозить две тысячи человек и достаточно энергии, чтобы при необходимости расплавить астероид средних размеров. Стальные рёбра – силовой каркас – проступали сквозь обшивку, как кости сквозь кожу исхудавшего животного, и в этой обнажённости конструкции было что-то вызывающее, почти непристойное: честность, доведённая до эстетики.

Гравитационная центрифуга – единственная уступка комфорту – торчала из мидсекции, как колесо телеги из бока повозки: кольцо диаметром двести метров, вращающееся со скоростью два оборота в минуту, дающее 0.7g – достаточно, чтобы не терять костную массу, недостаточно, чтобы чувствовать себя на Земле. Лин, привыкшая к лунным 0.16, ступила на палубу центрифуги и почувствовала, как тело стало в четыре раза тяжелее, – не как удар, а как объятие, плотное и неожиданно интимное, как будто невидимые руки прижали её к полу и сказали: стой.

Её встретил офицер – лейтенант, имени которого Лин не запомнила, потому что не запоминала имён людей, с которыми не собиралась работать. Он проводил её по коридорам «Левиафана» – узким, низким, с трубопроводами вдоль потолка и запахом, который Лин не сразу определила: масло, металл и что-то ещё – человеческое, тёплое, запах двух тысяч тел, живущих в замкнутом пространстве. На Луне так не пахло. На Луне пахло бетоном и рециклированным воздухом. Здесь – людьми.

Конференц-зал располагался на третьей палубе центрифуги – помещение размером с лабораторию B-12, но обставленное иначе: длинный стол из композитного материала, стулья с ремнями (на случай аварийной остановки центрифуги), панорамный экран на стене и – деталь, которую Лин заметила не сразу – настоящее растение. Небольшое деревце в горшке, закреплённом к полу магнитными зажимами. Оливковое, судя по листьям. Живое.