Иммунитет пустоты

Эдуард Сероусов

Иммунитет пустоты

Часть I: Инкубация

Глава 1. Тридцать четыре

Данные не спали. Лин Мэй – тоже.

Она сидела в лаборатории B-12, на семнадцати метрах глубины под поверхностью кратера Шэклтон, и смотрела, как голографический массив разворачивает карту метрических аномалий за последний квартал. Часы на стене – механические, подарок Юна, бессмысленно прекрасные в эпоху атомных хронометров – показывали три часа четырнадцать минут ночи по лунному стандартному времени. Это означало, что она не ложилась уже тридцать один час, но это не означало ничего. Бессонница была не приступом, а режимом. Три года назад она спала нормально, и тридцать четыре человека были живы, и одно из этих утверждений казалось причиной другого, хотя Лин знала – знала статистически, нейрохимически, логически, – что связь корреляционная, а не каузальная.

Знание не помогало.

Лаборатория B-12 была одним из тех мест, которые становились красивы исключительно по функциональной необходимости. Семнадцать метров лунного реголита над головой экранировали гравитометры от поверхностного шума – приливных деформаций, микрометеоритного дождя, вибраций от термальных циклов. Стены – необлицованный лунный бетон, серый с редкими прожилками ильменита, – поглощали звук так жадно, что тишина становилась физически ощутимой, как давление на барабанные перепонки. Два стола. Шесть мониторов. Одно кресло. Лин провела в этом кресле столько часов, что обивка приняла форму её тела, и это было единственное место во всей колонии Шэньчжоу, где она чувствовала себя хотя бы приблизительно уместной.

Карта медленно вращалась в воздухе – развёрнутая проекция Меркатора, только вместо земных континентов на ней были размечены участки пространства-времени в радиусе пятидесяти астрономических единиц от Солнца. Цветовая кодировка: синий – нормальная метрика, зелёный – отклонение в пределах двух сигм, жёлтый – три сигмы. Красный – четыре и выше. Красных зон было немного: участок за орбитой Нептуна, где тринадцать лет назад испытали когерентный передатчик проекта «МАЯК»; россыпь пятен в поясе Койпера от навигационных пульсаров военного флота; хроническое пятно у Цереры – старый промышленный лазер, выведенный из эксплуатации, но метрика всё ещё не «остыла».

И одна точка между орбитами Марса и Юпитера. Координаты: 2.41 а.е. от Солнца, эклиптическая широта +4.7°, долгота 197.3°.

Лин смотрела на неё каждый день. Каждую ночь. Каждые тридцать один час, которые она не спала.

Это было место, где погиб «Мост Дирака».

Она не помнила запах. Это казалось неправильным – люди в мемуарах всегда описывали запахи; горелую изоляцию, или озон, или что-то ещё, осязаемое и конкретное. Но «Мост Дирака» погиб в вакууме, и Лин была на мониторной станции Шэньчжоу, в полутора астрономических единицах от точки аварии, и единственное, что она помнила с физиологической достоверностью, – это звук.

Не взрыв. Обрыв телеметрии.

Тридцать четыре канала биометрических данных – пульс, сатурация, кортизол в реальном времени – превратились в тридцать четыре плоские линии одновременно, и станция сгенерировала тон: ровный, на частоте 440 герц, стандартное ля первой октавы. Протокол требовал, чтобы аварийный сигнал был различим на фоне любого шума, и инженеры, составлявшие спецификацию, очевидно, не задумывались о том, каково это – слышать камертон, когда тридцать четыре сердца останавливаются.

Лин потом проверила. Звук продолжался одиннадцать секунд – время, за которое оператор на станции отключил оповещение. Она помнила его как вечность, и ей стоило некоторого усилия не исправлять собственную память, не говорить себе «но ведь на самом деле одиннадцать секунд», потому что это тоже была форма бегства – рационализация вместо проживания, подмена ощущения фактом. Её терапевт – бывший терапевт, она перестала ходить через восемь месяцев – говорил, что Лин использует интеллект как анестезию. Она не спорила. Она просто отметила, что метафора неточна: анестезия подразумевает бессознательность, а Лин была в сознании каждую секунду этих трёх лет, включая те тридцать один час, которые она сейчас не спала.

«Мост Дирака» был экспериментальным проектом по деформации метрики. Не сверхсветовой двигатель – сам термин вызывал у физиков кислую гримасу – а прототип генератора локального метрического напряжения: устройства, способного сжимать пространство-время перед кораблём и расширять позади, создавая эффект движения без ускорения массы. Принцип Алькубьерре, модификация Ван ден Брука, практическая реализация Чжана-Мэй. Последняя фамилия в этом списке была её.

Лин рассчитала параметры энергетического пузыря – тензор деформации, пороговую плотность экзотической материи, конфигурацию стабилизирующего поля. Шестнадцать месяцев работы. Четыре тысячи страниц вычислений. Двадцать семь рецензий, включая три независимых численных моделирования. Ошибка была во втором знаке экспоненциальной функции, описывающей зависимость метрического напряжения от плотности энергии. Не опечатка – системная ошибка: неверный предел интегрирования в одном из промежуточных выражений, который прошёл через все проверки, потому что итоговое значение отличалось от правильного на семнадцать процентов, а семнадцать процентов, при экспоненциальной зависимости, при тех значениях плотности… Энергия.

Результат: в точке 2.41 а.е. от Солнца пространство-время деформировалось не так, как предсказывала модель. Вместо стабильного пузыря Алькубьерре возник метрический коллапс – локальная складка, которая схлопнулась за четырнадцать миллисекунд. Корабль, тридцать два члена экипажа и два наблюдателя от Конфедерации перестали существовать в каком-либо физически значимом смысле этого слова.

Комиссия установила: ошибка в расчётах. Ответственный исследователь: Лин Мэй.

Комиссия не установила то, что Лин обнаружила потом – через месяцы, через годы, через бессонные ночи в лаборатории B-12, – потому что комиссию это не интересовало. Комиссию интересовала причина, а Лин интересовало следствие. Точнее – отсутствие того следствия, которое должно было быть, и присутствие того, которого не должно было быть.

По всем моделям – по её исправленным моделям, и по моделям Юна, и по моделям группы Хоффмана в Берлине – метрический коллапс должен был оставить след: кратковременное искажение, которое рассеется за часы, максимум за дни. Энергия, выделившаяся при коллапсе, была ничтожной по космологическим меркам – эквивалент средней сверхновой, делённой на десять в двадцатой степени. Пространству-времени не от чего было «запоминать» эту точку.

Но оно запомнило.

Лин потянулась к панели управления, не вставая с кресла – лунная гравитация позволяла такие манёвры, которые на Земле потребовали бы вывихнутого плеча, – и вывела на экран архив данных. Гравитометрическая сеть Конфедерации: тридцать семь станций от внутренней орбиты Меркурия до пояса Койпера, каждая оснащённая лазерными интерферометрами с чувствительностью до 10⁻²⁶ метров. Достаточно, чтобы зарегистрировать гравитационную волну от столкновения двух нейтронных звёзд в соседней галактике. Более чем достаточно, чтобы заметить метрическую аномалию в Солнечной системе.

Аномалия в точке гибели «Моста Дирака» не рассеялась. Три года – и она не только не ослабла, но усилилась. На четырнадцать процентов. Лин проверяла каждый месяц, потом каждую неделю, потом каждый день. Характер аномалии был странным – не остаточная деформация, не гравитационная яма, а ускоренное расширение. Маленький участок пространства, приблизительно шестьсот километров в диаметре, расширялся быстрее, чем окружающая метрика. Не стремительно – прирост составлял доли нанометра в секунду, – но устойчиво, и с тенденцией к росту.

Это не укладывалось ни в одну модель, которую Лин знала.

Она откинулась в кресле и потёрла глаза. Веки были зернистыми, как будто между ними и глазным яблоком насыпали мелкий реголит. В последний раз, когда она ела, на столе стояла чашка с бульоном, и Лин помнила, что бульон был из водорослевого экстракта – вкус, к которому лунатики третьего поколения привыкали с детства и который гости с Земли неизменно описывали как «жидкий пластик с намёком на рыбу». Чашка всё ещё стояла на столе. Бульон покрылся мутной плёнкой.

Лин посмотрела на неё. Затем на карту. Затем – на список аномалий, который она составляла последние три месяца, методично, как энтомолог, накалывающий бабочек на булавки.

Аномалия у «Моста Дирака» была не единственной. В этом-то и заключалась проблема.

Гравитометрическая сеть фиксировала девять зон ускоренного расширения в пределах Солнечной системы. Девять. Лин выписала координаты каждой, определила размеры, измерила скорость расширения, построила графики зависимости от времени. Чистая рутина – работа, которую она выполняла не потому, что ожидала результата, а потому, что работа была единственным известным ей способом не думать о 440 герцах и плоских линиях на мониторе.

Девять зон. Разные размеры – от ста километров до двух тысяч. Разный возраст – от нескольких месяцев до сорока лет. Разная интенсивность. Лин заносила параметры в таблицу, столбец за столбцом, и не искала закономерности, потому что искать закономерности было бы признанием того, что она подозревала нечто, а она не подозревала, она просто работала.

Но паттерны не требуют, чтобы их искали. Они проступают сами, как водяные знаки на просвет.

Лин увидела первое совпадение в три часа сорок одну минуту ночи, между тридцать первым и тридцать вторым часом бессонницы, и это было именно то состояние – размытое, расфокусированное, на грани сна, – в котором её мозг лучше всего различал сигнал в шуме. Она потом подумает, что это ирония: механизм, эволюционно предназначенный для того, чтобы замечать хищника в саванне, – расфокусированное внимание, периферическое зрение, – включился в лаборатории на Луне, перед голограммой метрических данных, и показал ей нечто, от чего следовало бежать.

Она не побежала. Она придвинулась ближе.

Зона номер четыре. Координаты: 5.14 а.е. от Солнца, эклиптическая широта -2.1°, долгота 83.7°. Размер: приблизительно восемьсот километров в диаметре. Скорость расширения: 0.003 нанометра в секунду, с ростом 0.7% в год. Возраст: предположительно семнадцать лет.

Семнадцать лет назад, в координатах 5.14 а.е. от Солнца, эклиптическая широта -2.1°, долгота 83.7°, Конфедерация испытала прототип когерентного передатчика «Голос» – направленный лазер с фазовой модуляцией, предназначенный для межзвёздной связи. Передатчик проработал четырнадцать часов, отправив в сторону Тау Кита структурированный сигнал мощностью сорок гигаватт. Ответа не последовало. Передатчик демонтировали.

Совпадение координат было точным до третьего знака.

Лин моргнула. Сухие глаза обожгло, как будто кто-то плеснул кислотой под веки. Она потянулась к стакану с водой, обнаружила, что стакан пуст, и не стала вставать за новым. Вместо этого она вызвала архив проекта «Голос» и наложила координаты испытания на карту аномалий.

Красная точка легла точно поверх жёлтой зоны расширения. Два набора данных, собранные разными инструментами, в разные годы, для разных целей – и они совпадали, как отпечаток пальца на стекле и палец, который его оставил.

Один раз – совпадение. Лин произнесла это вслух, тихо, в пустоту лаборатории, и её голос прозвучал так, как будто принадлежал кому-то другому – слишком хрипло, слишком тонко. Она не разговаривала вслух уже несколько дней.

Она вызвала параметры зоны номер семь. Координаты: 32.6 а.е. от Солнца, пояс Койпера. Возраст: предположительно тринадцать лет.

Проект «МАЯК». Тринадцать лет назад. Испытания когерентного передатчика второго поколения. Мощность – двести гигаватт. Координаты испытания…

Лин положила руки на край стола и медленно, с усилием, которое не имело отношения к лунной гравитации, выпрямила спину. Глаза жгло. В висках стучало – или не стучало; она давно перестала различать реальный пульс и фантомный, порождённый тревогой.

Второе совпадение. Координаты «МАЯКА» и зоны номер семь – идентичны.

Два из девяти. Ещё не закономерность. Ещё можно было сказать «совпадение», и это было бы даже статистически допустимо – вероятность случайного совпадения двух точек из девяти, при таком объёме пространства… Лин начала считать в уме, по привычке, автоматически, и споткнулась на полуфразе, потому что знала, к чему ведёт этот расчёт, и не хотела знать.

Она провела следующий час, проверяя остальные семь зон.

Шесть из девяти совпали.

Зона расширения – и когерентный сигнал. Мощный, направленный, структурированный. Военный навигационный пульсар, межзвёздный передатчик, экспериментальный варп-генератор. Каждый раз – одно и то же: в точке, где человечество излучало когерентный сигнал достаточной мощности, пространство-время начинало расширяться. Не мгновенно – с задержкой от часов до недель. Не одинаково – интенсивность зависела от мощности и длительности сигнала. Но устойчиво. Необратимо. И с нарастанием, которое не затухало.

Три оставшиеся зоны Лин не смогла привязать к известным событиям. Две – в дальних областях пояса Койпера, где архивы были неполными. Одна – старейшая, возрастом около сорока лет – в точке, где, по данным Конфедерации, никогда ничего не испытывалось.

Лин записала это в рабочий журнал, и рука, державшая стилус, дрожала – мелкой, противной дрожью, которую она помнила по утрам после аварии «Моста», когда просыпалась, забыв, и вспоминала заново, каждое утро, тридцать четыре раза подряд – нет, один раз подряд, это тридцать четыре человека, а вспоминание было одно, но вмещало их всех, – и потом сидела на краю койки и ждала, пока руки перестанут дрожать.

Она записала:

Шесть из девяти зон аномального расширения метрики в пределах Солнечной системы коррелируют с координатами и временем генерации мощных когерентных электромагнитных сигналов. Вероятность случайного совпадения: < 10⁻⁸ (предварительная оценка, требует уточнения). Гипотеза: когерентное излучение является триггером локального ускорения расширения пространства-времени.

Написала – и перечитала. И снова перечитала. И поняла, что не может перестать перечитывать, потому что каждое следующее прочтение делало слова реальнее, а реальнее означало страшнее, а страшнее означало ближе к тому вопросу, который стоял за словами и который она пока не позволяла себе сформулировать.

Если когерентный сигнал вызывает расширение метрики… то «Мост Дирака» – генератор метрического напряжения, самый мощный когерентный источник, который когда-либо создавало человечество, – тоже вызвал расширение. И аномалия в точке 2.41 а.е. – не остаточный след коллапса. Это реакция. Пространство не «запомнило» аварию. Оно отреагировало на сигнал.

Но если пространство отреагировало на сигнал «Моста», то коллапс метрики, уничтоживший корабль и тридцать четыре человека, мог быть… не следствием ошибки в расчётах. А чем-то другим. Чем-то, что произошло бы и при правильных расчётах. Чем-то, что было не в формуле, а в самой ткани пространства-времени.

Лин встала. Это заняло некоторое время – ноги затекли, поясница стреляла болью в левый бок, а лунная гравитация, обычно милосердная, на этот раз казалась издевательством: тело весило слишком мало, чтобы чувствовать себя настоящим. Она дошла до раковины в углу лаборатории, открыла кран и подставила ладони под тонкую струю рециклированной воды. Вода была прохладной – не холодной, на Луне не тратили энергию на то, что не было жизненно необходимым, – и Лин поднесла мокрые ладони к лицу и держала так, пока прохлада не стала теплом, а потом повторила. Старый фокус. Не медитация, не терапевтическая техника – простая физиология: активация парасимпатической нервной системы через тройничный нерв. Она узнала об этом не от терапевта, а из статьи о рефлексе ныряния у млекопитающих.

Она стояла у раковины и думала – нет, не думала; мысль была слишком оформленной – ощущала на периферии сознания нечто, что пока не имело формы, но имело вес. Если её расчёты не были причиной гибели «Моста»… если не ошибка во втором знаке экспоненциальной функции, а реакция пространства на когерентный сигнал… Нет. Она не готова. Ещё не время.

Вопрос был не в том, виновата ли она. Вопрос был в том, почему пространство-время ведёт себя так, как будто ему не нравится, когда в нём кричат.

Тошнота подступила внезапно – волной, от диафрагмы к горлу, – и Лин наклонилась над раковиной, упершись лбом в холодный край. Её не вырвало. Это тоже был знакомый симптом: соматическая реакция на мысли, которые она запрещала себе думать. Тело честнее разума. Тело не умеет интеллектуализировать.

Она простояла так минуту, может быть, две. Потом выпрямилась, вытерла лицо одноразовым полотенцем и вернулась к столу.

Карта всё ещё висела в воздухе, медленно вращаясь. Красные и жёлтые пятна на синем фоне – как воспаления на коже. Лин поймала себя на этой мысли и остановилась.

Воспаления.

Метафора была неточной, ненаучной, из тех, которые она обычно подавляла, не позволяя образному мышлению мутить рабочий процесс. Но сейчас, на тридцать втором часу бессонницы, с привкусом желчи во рту и зернистым жжением в глазах, метафора не подавлялась. Она стояла в сознании, как мебель: не элегантная, но основательная.

Пространство-время реагировало на когерентные сигналы. Реагировало расширением – локальным, устойчивым, нарастающим. Как ткань вокруг занозы – отёком, притоком лимфы, воспалением. Как иммунная система организма реагирует на чужеродное вторжение: не уничтожением, а изоляцией. Разведением. Увеличением расстояния между раздражителем и остальным телом.

Лин медленно села обратно в кресло. Обивка приняла её, как старая перчатка – руку.

Это не было гипотезой. Ещё нет. Это было ощущение – преднаучное, предъязыковое, из тех, которые возникают на границе сна и яви, когда мозг перестаёт сортировать входящие данные по категориям «важное» и «шум» и позволяет всему существовать одновременно. Опасное ощущение. Из таких рождаются либо открытия, либо паранойя, и Лин не была уверена, что способна отличить одно от другого в три часа ночи, без сна, без еды, с трясущимися руками и тридцатью четырьмя мертвецами за спиной.

Она закрыла рабочий журнал. Выключила голографический массив. Карта погасла, и лаборатория погрузилась в полутьму – только индикаторы оборудования мерцали в углах, как зелёные глаза ночных животных.

Нужно поспать. Хотя бы четыре часа. Потом – проверить ещё раз. Наложить данные заново. Поискать контрпримеры: зоны, где когерентный сигнал был, а расширения – нет. Или зоны расширения без известного источника. Три из девяти – возможно, контрпримеры. Или – возможно – сигналы, о которых она не знает. Военные, засекреченные, неучтённые.

Лин встала и потянулась – позвоночник хрустнул в двух местах, и она подумала, что сорок один год на Луне – это не то же самое, что сорок один год на Земле, и что пониженная гравитация, предохраняя суставы, ослабляет кости, и что через двадцать лет она, вероятно, не сможет посетить Землю, даже если захочет, потому что её скелет к тому времени станет слишком хрупким для земного «g». Впрочем, она не хотела на Землю. Она была на Земле один раз, в девятнадцать лет, на конференции в Женеве, и запомнила три вещи: тяжесть, влажность и невозможное количество неба. На Луне небо было чёрным и предсказуемым, и это её устраивало.

Она двинулась к выходу из лаборатории – металлическая дверь с пневматическим уплотнителем, старая модель, ещё китайского производства – и остановилась. Обернулась.

Массив был выключен, но данные никуда не делись. Они лежали в памяти серверов Шэньчжоу, и завтра утром – через четыре часа, если она действительно уснёт, – они будут ждать её. Шесть совпадений из девяти. Вероятность случайности – меньше одной стомиллионной.

И одно из этих шести совпадений – точка, где погиб «Мост Дирака». Точка, которую она считала своей ошибкой. Точка, вокруг которой пространство-время расширялось, медленно и неумолимо, как будто отодвигало что-то от себя.

Лин вышла из лаборатории. Коридор за дверью был длинным, пустым и серым – лунный бетон, светодиодные панели на потолке, приглушённые до ночного минимума. Её шаги были почти беззвучны: при одной шестой земной гравитации ступни едва касались пола, и каждый шаг превращался в скольжение, похожее на танец – если бы кто-нибудь решил танцевать в три часа ночи в пустом подземном коридоре с привкусом желчи во рту и мыслями, которые не вмещались в голову.

Её каюта была в жилом блоке C – семь минут ходьбы. Она шла и считала шаги, как считала всё: машинально, компульсивно, превращая мир в числа. Четыреста двадцать три шага от B-12 до жилого блока. Она знала это, потому что считала каждый раз, и каждый раз результат был одинаковым, и в этом была утешительная стабильность – хотя бы расстояние между лабораторией и койкой оставалось постоянным. Хотя бы здесь метрика вела себя прилично.

Мысль вызвала подобие улыбки – сухой, горькой, невидимой в пустом коридоре.

Четыреста двадцать три шага. Постоянная Мэй.

Каюта была маленькой – шесть квадратных метров, стандарт для одиночного размещения в Шэньчжоу. Койка, откидной стол, гигиенический блок за перегородкой, и стена, на которой Лин когда-то повесила распечатку «Звёздной ночи» Ван Гога, а потом сняла, потому что завихрения на картине стали напоминать ей метрические деформации, и это было слишком, даже для неё. Теперь на стене была пустая рамка – Лин не нашла, чем заменить Ван Гога, и оставила так. Пустая рамка казалась ей честнее, чем любая картина.

Она не разделась. Легла поверх покрывала, подтянув колени к груди – поза, которую терапевт назвал бы «фетальной» и которую Лин называла «термодинамически оптимальной»: минимальная площадь поверхности, минимальная теплоотдача. На Луне было не холодно – система жизнеобеспечения поддерживала двадцать два градуса с отклонением в полградуса, – но Лин мёрзла всегда, и это не было метафорой, а было следствием хронического недосыпа и, вероятно, пониженного уровня тиреоидных гормонов, который она не проверяла, потому что проверка означала бы визит к врачу, а визит к врачу означал бы разговор с человеком, а разговор с человеком…

Она закрыла глаза.

За закрытыми веками – карта. Красные пятна на синем поле. Воспаления. Слово не уходило, и Лин перестала с ним бороться. Пусть будет. Рабочая метафора. Завтра – проверка. Контрпримеры. Статистический анализ. Может быть, звонок Юну – он в лаборатории Цереры, и у него есть доступ к военным архивам, который есть не у неё, и Юн не задаёт вопросов, которые не относятся к делу.

Сон не пришёл. Вместо него пришло то промежуточное состояние, которое Лин знала слишком хорошо: тело расслаблено, глаза закрыты, дыхание ровное, но сознание не отключается – работает вхолостую, перебирая обрывки, как неисправный поисковый алгоритм, который не может сформулировать запрос и потому возвращает всё подряд.

Четыреста сорок герц. Плоские линии. Тридцать четыре. Второй знак экспоненциальной функции. Красные пятна. Совпадение координат. Семнадцать процентов. Шесть из девяти. Расширение. Метрика. Воспаление. Иммунитет.

Последнее слово зацепилось за край сознания и осталось – как заусенец, как неправильная нота, как камешек в ботинке. Иммунитет. Лин не произносила его вслух. Она его даже не думала – в том строгом, дефинициональном смысле, который она предпочитала. Слово просто было, и в полусне оно казалось правильным, и это было плохим знаком, потому что правильные ощущения в полусне – ненадёжный ориентир, и Лин это знала, и знание не помогало.

Она лежала в темноте, в шести квадратных метрах, в семнадцати метрах под поверхностью Луны, и расстояние до ближайшей звезды составляло четыре и двадцать четыре сотых световых года, и это расстояние казалось ей сейчас не пустотой, а чем-то, что имеет назначение. Не пустотой, а изоляцией. Не случайностью, а дизайном.

Она не уснула. Через два часа и четырнадцать минут она встала и пошла обратно в лабораторию.

Четыреста двадцать три шага.

Данные ждали.

Лин включила массив и сделала то, чего не делала ночью – не из осторожности, а потому что ночью у неё не хватило духу: она вызвала детальную карту зоны расширения номер один. Точка 2.41 а.е. от Солнца. «Мост Дирака».

На детальной карте зона выглядела иначе, чем на обзорной. Не пятно – структура. Расширение было неоднородным: центральная область, радиусом около ста километров, расширялась быстрее всего; вокруг неё – концентрические кольца убывающей интенсивности, как рябь на воде от брошенного камня. Только рябь на воде затухает, а эта – нет. За три года внешний край зоны расширился от четырёхсот до шестисот километров.

Лин наложила на карту координаты последней телеметрии «Моста Дирака» – последний зафиксированный сигнал, за четыре секунды до обрыва всех каналов. Красная точка легла в геометрический центр зоны расширения с точностью до двенадцати километров, что было пределом разрешения гравитометрической сети на таком расстоянии.