Иммунитет пустоты

Она смотрела на эту картинку и думала о том, как выглядит рана, когда она не заживает. Когда организм не может решить, зарубцеваться или воспалиться, и делает и то, и другое – рубец, окружённый отёком, отёк, пронизанный рубцовой тканью. Незакрытая травма. Хроническое воспаление.

Она думала об этом не как физик, а как женщина, которая три года не могла перестать возвращаться к одной и той же точке в пространстве-времени, и расстояние между ней и этой точкой не увеличивалось и не уменьшалось, и это тоже было своего рода метрической аномалией, только не космологической, а нейрохимической.

Хватит. Работать.

Лин открыла новый файл и начала выстраивать корреляционную матрицу. Девять зон расширения. Шесть подтверждённых совпадений с когерентными сигналами. Три – неизвестные. Для полноценной корреляции нужно было больше данных: все мощные когерентные сигналы, которые человечество генерировало в пределах Солнечной системы за последние… сколько? Сорок лет – возраст самой старой зоны. Нет, больше. Нужно смотреть шире. Нужен Юн и его доступ к архивам.

Она потянулась к коммуникатору и остановилась.

Если она расскажет Юну – это станет реальным. Не наблюдением одинокой бессонной женщины в три часа ночи, а гипотезой, которую кто-то ещё воспримет всерьёз. И тогда придётся идти дальше – проверять, публиковать, объяснять. Объяснять, что пространство-время, возможно, реагирует на когерентные сигналы, как живой организм на инфекцию. Объяснять, что расстояния между звёздами, возможно, – не равнодушная геометрия, а барьер. Карантин.

И объяснять, что тридцать четыре человека, возможно, погибли не из-за ошибки во втором знаке экспоненциальной функции, а из-за чего-то, что существовало задолго до того, как Лин Мэй взяла в руки стилус.

Она убрала руку от коммуникатора.

Не сейчас. Сначала – проверить самой. Найти контрпримеры. Попробовать опровергнуть.

Потому что если это правда – тогда всё, что она знала о Вселенной, о физике, о вине, о тридцати четырёх именах, которые она помнила наизусть и повторяла перед сном, как молитву (хотя она не молилась; это был просто список, просто данные, просто тридцать четыре набора фонем), – всё это придётся пересобрать. Из осколков. В темноте. На ощупь.

Лин Мэй была к этому не готова.

Но данные не спали. И она – тоже.

Дневник Амиры аль-Кадир. «Аль-Бируни», запись 1.

13 мухаррама 1668 года по хиджре (4 сентября 2245 года по григорианскому)

Бортовой журнал говорит, что мы «стационарны». Мне нравится это слово – оно звучит так, будто мы где-то стоим. На парковке, например. Космической парковке между Юпитером и Сатурном, среди ледяных обломков, с видом на полосатый газовый гигант в иллюминаторе правого борта.

На самом деле мы не стоим. Мы двигаемся – двигатели работают, системы навигации онлайн, Нерей (бортовой ИИ, и нет, он не понимает шуток, я проверяла) подтверждает, что корабль функционирует штатно. Мы просто не можем уйти отсюда. Точнее – мы уходим, но расстояние до точки назначения не меняется.

Капитан Фаруки объяснил это команде сегодня утром. Сто двенадцать человек собрались в столовой – единственном помещении, где все помещаемся, если сильно потесниться и если трое забираются на стойку раздачи. Фаруки говорил спокойно, как всегда. Он бывший пилот грузовых рейсов Марс—Церера и относится к любой ситуации как к задержке рейса: неприятно, но решаемо. Мне нравится его спокойствие, хотя я подозреваю, что оно на восемьдесят процентов профессиональное и на двадцать – химическое (корабельный фармаколог, доктор Квон, в последние дни подозрительно часто заходит к нему в каюту).

Суть: наш прыжок – ну, не прыжок, а «метрическое ускорение», но все говорят «прыжок» – закончился неудачей. Двигатель Алькубьерре-Ван ден Брука выключился штатно, но мы оказались не там, где должны были. И пространство вокруг нас ведёт себя… неправильно. Оно расширяется. Не всё, не везде – только здесь. Только вокруг нас. Как будто мы в центре пузыря, который медленно, очень медленно надувается.

Я инженер-навигатор. Мне положено понимать, что это значит. Я понимаю. Это значит, что мы можем двигаться внутри пузыря, сколько хотим, – пузырь расширяется быстрее, чем мы летим. Как бегать по ленте беговой дорожки: ноги работают, пот течёт, а ты остаёшься на месте. Только дорожка становится длиннее.

Связь с Конфедерацией есть – узкий лазерный луч, направленный, низкой мощности. Папа вызывает каждые двенадцать часов. Его голос приходит с задержкой в сорок минут (расстояние), и в нём – то спокойствие, которое я научилась распознавать в детстве, когда мама болела и папа говорил «всё будет хорошо» тем особенным тоном, который означал, что ничего не будет хорошо, но он сделает всё, что в его силах, и сил может не хватить, но он всё равно сделает.

Я не плачу. Инженеры-навигаторы не плачут. Они рассчитывают параметры орбиты и проверяют системы жизнеобеспечения и не плачут.

Сто двенадцать человек. Запасов – на четырнадцать месяцев при стандартном расходе. Вода рециклируется. Кислород – тоже. Еда – нет. Через четырнадцать месяцев, если ничего не изменится, нам придётся перейти на рационирование. Через двадцать – мы начнём голодать.

Но мы не умрём от голода. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как звёзды медленно – нет, не медленно; незаметно, чудовищно медленно, градус за месяц – расходятся. Созвездия расползаются. Скорпион потерял клешню – Антарес уехал на полградуса влево. Или мы уехали вправо. Или пространство между нами и Антаресом стало чуть больше. Не знаю. Разница имеет значение, и я инженер, я должна знать.

Я не знаю.

Папа, если ты читаешь это: мне не страшно. Мне двадцать два года, я на борту исправного корабля, среди компетентных людей, и наш ИИ не понимает шуток, но отлично считает орбиты. Мы справимся.

(Мне страшно. Но это – между строк, и ты не читай между строк, ладно? Ты же адмирал. Адмиралы читают рапорты, а не между строк.)

Конец записи.

Дневник Амиры аль-Кадир. «Аль-Бируни», запись 7.

29 мухаррама 1668 года по хиджре (20 сентября 2245 года)

Сегодня я измерила расстояние от навигационной рубки до кормового отсека. Шестьдесят четыре метра. По проектной документации – шестьдесят один и три десятых. Разница – два метра семьдесят сантиметров.

Стены не двигались. Переборки на месте. Болты затянуты, сварные швы целы, Нерей подтверждает структурную целостность корпуса. Корабль не растянулся.

Пространство внутри корабля – растянулось.

Я прошла этот коридор четыре раза с лазерным дальномером. Шестьдесят четыре ноль-ноль метра. Плюс-минус два миллиметра. Потом попросила Нерея измерить. Нерей подтвердил.

Я стояла в коридоре, держала дальномер, и думала о том, что пространство – это не пустота между предметами. Это ткань. И эта ткань может растягиваться. И она растягивается – прямо сейчас, прямо здесь, между мной и кормовым отсеком. Два метра семьдесят сантиметров новой реальности, которой не было две недели назад.

На обед у нас был рис с соевым протеином. Доктор Квон сидела рядом и рассказывала, что у троих членов экипажа начались нарушения сна. Я не сказала ей, что я – четвёртая. Сложно спать, когда знаешь, что стены твоей каюты – на месте, а пространство между ними – нет.

Конец записи.

Глава 2. Корреляция

Юн Хэ ответил на третий вызов.

Это было необычно – обычно он брал на первый, в любое время суток, с той спокойной готовностью, которая свойственна людям, не придающим значения ритуалам вроде сна. Лин набирала его номер, зная, что на Церере сейчас раннее утро по местному времени, и что Юн, скорее всего, в мастерской, потому что Юн всегда был в мастерской – в том же смысле, в каком Лин всегда была в лаборатории: не по обязанности, а по устройству личности.

Экран мигнул, и появилось его лицо – широкое, с тяжёлой нижней челюстью и глазами, которые казались маленькими на фоне массивных скул, но были на самом деле обычного размера. Юн выглядел так, как будто его проектировали для работы в условиях повышенной гравитации: коренастый, плотный, с короткими мощными пальцами, созданными для того, чтобы держать инструменты, а не стилусы. Инженер квантовых систем, один из лучших в Солнечной системе, и единственный человек, с которым Лин могла молчать, не чувствуя необходимости заполнять тишину.

– Ты выглядишь ужасно, – сказал он вместо приветствия. – Сколько часов?

– Тридцать шесть. Или тридцать восемь. Я сбилась после тридцати.

– Рекорд?

– Нет. Рекорд – сорок три. После «Моста».

Юн не стал делать паузу, не стал менять тон. Это было одной из причин, по которым Лин ему доверяла: он обращался с её виной так же, как с неисправным контуром – как с фактом, требующим учёта, а не как с раной, требующей осторожности.

– Что нашла?

Лин на секунду прикрыла глаза. Формулировка имела значение. Если сказать «я обнаружила корреляцию между когерентными сигналами и метрическими аномалиями», это будет звучать как гипотеза – аккуратная, предварительная, допускающая возражения. Если сказать «пространство-время реагирует на наши сигналы», это будет звучать как утверждение – преждевременное и, возможно, безумное. Между этими двумя формулировками лежала территория, которую Лин ещё не научилась называть.

– Мне нужен доступ к полному реестру когерентных излучений, – сказала она. – Все направленные источники мощностью выше гигаватта. За двести лет. Включая военные.

Юн поднял левую бровь. Правая осталась неподвижной – привычка, которую Лин знала четырнадцать лет и которая заменяла ему целый спектр выражений: от «интересно» до «ты рехнулась».

– Военные – это уровень допуска «Кобальт».

– У тебя есть «Кобальт».

– У меня есть «Кобальт» для работы над навигационными системами, а не для того, чтобы выгружать полный реестр излучений физику-теоретику, которая не спала двое суток.

Лин не улыбнулась. Она разучилась делать это убедительно примерно через полгода после аварии и перестала пытаться.

– Юн. Я нашла шесть из девяти. Совпадение координат и времени генерации когерентных сигналов с зонами аномального расширения метрики. Шесть из девяти, при апостериорной вероятности случайного совпадения порядка десяти в минус восьмой. Три оставшиеся зоны я не могу привязать ни к чему, потому что у меня нет данных. Мне нужны данные.

Юн молчал четыре секунды – она считала – и Лин видела, как за его лицом, за этой монументальной неподвижностью, работает что-то быстрое и точное, как его собственные квантовые контуры. Юн не был теоретиком. Он не думал формулами – он думал схемами, контурами, потоками. Но он понимал, что означает «шесть из девяти», и понимал, что означает «десять в минус восьмой», и не нуждался в том, чтобы Лин объясняла следствия.

– Включая «Мост»? – спросил он.

– Включая «Мост».

Снова пауза – короче, две секунды.

– Я пришлю данные через шесть часов. Формат?

– Стандартный астрометрический. Координаты, время, мощность, длительность, тип модуляции, если есть.

– Будет.

Он не спросил «зачем». Не спросил «что ты думаешь». Не спросил «ты уверена». Юн Хэ был человеком, который ремонтировал вещи, а не обсуждал их, и Лин была ему за это благодарна – благодарностью, которую она никогда не выражала словами, потому что слова были неточным инструментом для чувств, и Юн это знал, и они оба считали молчание достаточным.

– Юн.

– Да?

– Спасибо.

Он посмотрел на неё – тем медленным, оценивающим взглядом, которым проверял целостность сварного шва или герметичность вакуумного уплотнения.

– Поспи, Лин. Данные будут через шесть часов. Ты за это время не придумаешь ничего нового, а глупостей – придумаешь.

Связь оборвалась. Экран погас. Лин сидела в лаборатории и смотрела на тёмную поверхность монитора, в которой отражалось её лицо – размытое, бледное, с тёмными полукружьями под глазами, похожими на метрические аномалии: области, где ткань истончилась и сквозь неё проступало что-то тёмное.

Она не поспала. Вместо этого она провела следующие шесть часов, выстраивая аналитическую модель, в которую предстояло загрузить данные Юна.

Модель была простой – намеренно простой, потому что Лин не доверяла сложным моделям. Сложность маскирует ошибки; простота их обнажает. В этом она расходилась с большинством коллег, предпочитавших строить многопараметрические конструкции с десятками переменных и сотнями допущений, в которых ошибка на третьем уровне абстракции компенсировалась ошибкой на пятом, и результат выглядел правдоподобно, но не был верным.

Лин строила иначе. Два набора данных. Первый – координаты и временны́е метки метрических аномалий: зон ускоренного расширения, зафиксированных гравитометрической сетью. Второй – координаты и временны́е метки когерентных сигналов. Операция: пространственно-временнáя корреляция. Вопрос: совпадают ли они чаще, чем можно объяснить случайностью?

Статистический аппарат она выбрала самый грубый – тест перестановок: случайным образом перемешать координаты сигналов десять миллионов раз и посчитать, как часто случайное распределение даёт столько же или больше совпадений, сколько реальное. Никаких предположений о распределении, никаких параметрических моделей, никаких возможностей для ошибки, кроме ошибки в данных.

Она написала код за три часа – на стандартном научном Python'е, без библиотек, без фреймворков, строчка за строчкой. Лин не любила чужой код по той же причине, по которой не любила сложные модели: она не могла доверять тому, чего не видела изнутри. Юн называл это «параноидальным стилем программирования» и однажды заметил, что она пишет код так, как средневековый монах переписывал бы Евангелие – буква за буквой, с ужасом перед ошибкой. Лин ответила, что средневековый монах по крайней мере верил в прощение, а она – нет, и это был, вероятно, единственный раз, когда Юн не нашёл, что сказать.

К исходу четвёртого часа код был готов, протестирован на синтетических данных и ждал настоящих. Лин откинулась в кресле и обнаружила, что её руки снова дрожат – не от страха, а от гипогликемии. Она не ела уже… она попыталась вспомнить и не смогла. Чашка с бульоном всё ещё стояла на столе, и плёнка на её поверхности превратилась в нечто, напоминающее кожу – мутную, морщинистую, с матовым блеском. Лин посмотрела на неё с отстранённым интересом энтомолога, изучающего мёртвое насекомое, затем встала, вылила содержимое в раковину и заварила новую порцию.

Водорослевый бульон из пакета. Вкус детства – или отсутствие вкуса, что в случае лунной кухни было одним и тем же. Лин пила его маленькими глотками, стоя у стены, и чувствовала, как тепло расходится по пищеводу – единственное физическое ощущение за последние часы, не связанное с дискомфортом. Она подумала, что должна бы сходить в столовую, взять что-нибудь с содержанием белка и углеводов, и что не пойдёт, потому что столовая – это люди, а люди – это взгляды, а взгляды – это вопросы, и не все из них произносятся вслух.

В Шэньчжоу знали, кто она. Не все – колония насчитывала одиннадцать тысяч человек, и не все они интересовались космологией, – но в научном секторе, где работала Лин, «Мост Дирака» был не абстракцией, а памятью. Четверо из тридцати четырёх погибших были сотрудниками Шэньчжоу. Их имена были выгравированы на мемориальной панели у входа в научный корпус – Лин проходила мимо каждый день и не смотрела, и это было заметно, и люди замечали, и никто ничего не говорил, что было хуже, чем если бы сказали.

Бульон закончился. Лин вымыла чашку, вернулась к столу, проверила время. Юн обещал данные через шесть часов. Прошло четыре с половиной. Она могла бы поспать – полтора часа, достаточно для одного цикла быстрого сна, – но знала, что не уснёт. Тело было измотано, но сознание работало в том режиме, который она про себя называла «сверхпроводимостью»: мысли текли без сопротивления, без трения о реальность, без потерь на здравый смысл. Опасный режим. Продуктивный.

Она открыла учебник. Не по физике – по иммунологии. Стандартный курс для медицинских факультетов, двадцать третье издание, загруженный из библиотеки Шэньчжоу в четыре часа утра, когда метафора «воспаление» перестала быть метафорой и начала превращаться в рабочую гипотезу.

Врождённый иммунитет. Первая линия обороны. Неспецифический – реагирует на любой патоген одинаково: воспалением, притоком лейкоцитов, повышением температуры. Не различает вирусы и бактерии. Не обучается. Не запоминает. Просто – реагирует. Отёк, покраснение, боль, жар. Четыре классических признака, описанных Цельсом две тысячи лет назад.

Лин читала и проводила параллели, осторожно, как сапёр прощупывает почву. Метрика пространства-времени – не иммунная система. У неё нет клеток, нет медиаторов, нет генетического кода. Но если абстрагироваться от механизма и смотреть только на паттерн поведения…

Раздражитель – когерентный сигнал. Реакция – локальное ускорение расширения. Характеристики реакции: пропорциональна интенсивности раздражителя, нарастает со временем, не затухает после прекращения воздействия. Последнее было ключевым отличием от классического воспаления, которое стихает, когда устранён патоген. Метрические аномалии не стихали. Они хронифицировались.

Хроническое воспаление. Лин перелистнула страницу учебника. Хроническое воспаление возникает, когда иммунная система не может полностью устранить раздражитель. Аутоиммунные заболевания. Инородные тела. Персистирующие инфекции. Или – и здесь Лин замерла, палец завис над экраном – когда иммунная система реагирует на то, что не является угрозой, но воспринимается как таковая.

Аллергия. Иммунитет, атакующий безвредное.

Она закрыла учебник. Аналогия зашла слишком далеко, и Лин это чувствовала – не логически, а тем безымянным чутьём, которое подсказывало ей, когда модель перестаёт описывать реальность и начинает описывать саму себя. Метрика – не организм. Расширение – не воспаление. Когерентный сигнал – не патоген. Но паттерн…

Паттерн совпадал. И это было либо поразительно, либо бессмысленно, и Лин пока не знала, что именно.

Данные пришли через пять часов сорок минут – раньше обещанного, что для Юна означало «срочно». Файл был большим: двести семнадцать лет когерентных излучений человечества, от первых межзвёздных передатчиков середины двадцать первого века до текущих навигационных систем Конфедерации. Тысячи записей. Координаты, время, мощность, длительность.

Юн приложил записку – текстовый файл в одну строку: «Военные данные за 2180–2220 – неполные. Часть засекречена выше "Кобальта". Я сделал, что мог. Не забудь поесть».

Лин загрузила файл в аналитическую модель и запустила код.

Первый прогон – грубый, без фильтров, все сигналы мощностью выше одного гигаватта наложены на все метрические аномалии за тот же период. Монитор заполнился точками: синие – сигналы, красные – аномалии. Двести семнадцать лет человеческой активности, спроецированные на трёхмерную карту Солнечной системы.

Лин смотрела на экран и ждала, пока алгоритм завершит перестановочный тест. Десять миллионов итераций. На серверах Шэньчжоу это занимало около двадцати минут – и эти двадцать минут были, возможно, самыми длинными в её жизни после тех одиннадцати секунд, когда станция пела ля первой октавы.

Она использовала это время, чтобы вымыть чашку, сходить в туалет и выпить стакан воды. Три действия, которые она выполнила в указанном порядке, с механической точностью, как выполняла всё, что не относилось к работе: быстро, без удовольствия, с единственной целью – поддержать функционирование организма, необходимого для продолжения работы.

Когда она вернулась, на мониторе мигал результат.

Тест перестановок. Десять миллионов случайных распределений. Количество итераций, давших число совпадений, равное или большее наблюдаемому: ноль.

p < 10⁻⁷.

Лин перечитала цифру. Затем перечитала ещё раз, медленнее. Затем проверила код – строчку за строчкой, двадцать минут монотонной верификации, от которой резало воспалённые глаза. Ошибки не было. Она запустила тест повторно, с другим начальным зерном генератора случайных чисел.

Результат: ноль из десяти миллионов. p < 10⁻⁷.

Она запустила его в третий раз.

Ноль. Ноль. Ноль.

Ни одно случайное распределение когерентных сигналов не давало такого количества совпадений с зонами метрических аномалий, какое давало реальное распределение. Не «маловероятно». Не «статистически значимо». Ни одного раза из тридцати миллионов попыток.

Лин положила обе руки на стол – ладонями вниз, пальцы растопырены – и медленно, размеренно вдохнула через нос. Задержала дыхание на четыре секунды. Выдохнула через рот. Повторила. Техника, рекомендованная бывшим терапевтом для управления острой тревогой, и сейчас Лин использовала её не потому, что хотела успокоиться, а потому, что иначе не могла думать: тело мешало, сердце стучало слишком быстро, в ушах гудело, и всё вместе это напоминало приближение панической атаки – состояния, с которым Лин была знакома и которого не стыдилась, но и не могла себе позволить. Не сейчас.

Она набрала Юна.

Он ответил на первый вызов.

– Ну?

– Мне нужна твоя помощь с визуализацией, – сказала Лин, и её голос был ровным, как изоэлектрическая ЭЭГ, и примерно таким же живым. – Стандартный массив не справляется. Слишком много точек, слишком много временных слоёв. Мне нужно видеть всё одновременно – все сигналы, все аномалии, за весь период. С временно́й развёрткой.

– Это четырёхмерная визуализация. Пространство плюс время. Обычный голографический массив…

– Не справляется. Я пробовала. Нужен фазовый рендер – тот, который ты делал для навигационного моделирования. С послойной развёрткой и цветовой кодировкой по временным эпохам.

Юн помолчал – секунду.

– Пришли мне датасет. Я соберу визуализацию и зашлю обратно.

– Юн. – Она замялась, что случалось с ней редко и всегда означало, что следующие слова будут стоить ей усилия. – Когда увидишь данные… Просто посмотри на карту. Целиком. Не анализируй. Просто посмотри.

Он не спросил, почему. Он сказал «хорошо» и отключился, и Лин отправила датасет, и следующие три часа провела в состоянии, которое не было ни сном, ни бодрствованием, ни работой, а чем-то, для чего в языке не было слова – полусознательным ожиданием, в котором мысли двигались по кругу, как планеты по орбитам, не приближаясь к центру и не удаляясь от него.

Визуализация пришла в 14:17 по лунному стандартному, и Юн приложил к ней голосовое сообщение – тридцать две секунды, из которых первые пять были тишиной.

«Лин. Я посмотрел. Перезвони, когда развернёшь».

Лин развернула визуализацию на полный голографический массив, и лаборатория B-12 превратилась в Солнечную систему.

Не в масштабе – масштаб был логарифмическим, иначе внутренние планеты слились бы в точку, – но с достаточной детализацией, чтобы видеть архитектуру. Солнце в центре, жёлтое. Орбиты планет – тонкие эллипсы. Пояс астероидов – россыпь серых крапинок. Пояс Койпера – туманное кольцо на периферии. И на этом фоне – данные.

Синие точки: когерентные сигналы. Каждый – вспышка определённой яркости (мощность) и определённой продолжительности (длительность). Двести семнадцать лет человеческого крика в пустоту. Межзвёздные передатчики. Навигационные пульсары. Экспериментальные варп-генераторы. Военные лазеры. Тысячи вспышек, разбросанных по всему объёму Солнечной системы, от орбиты Меркурия до границ гелиосферы.

Красные пятна: метрические аномалии. Зоны ускоренного расширения пространства-времени. Не точки – области, с размытыми краями и неоднородной интенсивностью, каждая – уникальной формы и размера. Их было не девять, как Лин думала раньше. С полным датасетом Юна, включающим военные данные, их оказалось двадцать три.

Двадцать три.

Лин включила временну́ю развёртку, и карта ожила.

Время двинулось – ускоренное в тысячу раз, год за секунду. Синие вспышки загорались и гасли: передатчик включён, передатчик выключен. И после каждой вспышки – не сразу, с задержкой от нескольких часов до нескольких недель – в той же точке начинало проступать красное свечение. Тусклое сначала, едва заметное. Потом – ярче. Потом – расширяющееся, как чернильное пятно на промокательной бумаге. И не исчезающее. Никогда не исчезающее.

Синяя вспышка – пауза – красное свечение. Вспышка – пауза – свечение. Раз за разом, год за годом, десятилетие за десятилетием.

Лин смотрела, как двести семнадцать лет человеческой истории проходят перед её глазами – не в виде дат и событий, а в виде сигналов и реакций. Каждый когерентный крик, который человечество посылало в космос, оставлял след – не в эфире, где радиоволны рассеивались и гасли, а в самой ткани пространства-времени, которая отвечала на крик расширением, как кожа отвечает на ожог – волдырём.