Громкость тишины

Она помнила, что писала это. Помнила каждое слово, каждое предложение, каждую правку, которую вносила в рукопись в три часа ночи, сидя за кухонным столом в квартире, где тогда ещё жил Тобиас. Слова были на месте. Определения были на месте.

Чувства не было.

Маре стояла перед «Криком» – и не понимала, почему фигура кричит.

Факт оставался: фигура изображена с раскрытым ртом, руки прижаты к щекам, тело – волнистая линия. Классификация: экспрессионизм, визуализация внутреннего состояния, проекция субъективного переживания на окружающую среду. Она могла прочитать целую лекцию – читала, дважды, для студентов-лингвистов, в рамках курса «Семиотика эмоций». Могла объяснить, разложить, каталогизировать.

Но не могла почувствовать.

Раньше – когда? месяц назад? два? она не помнила точно, и это тоже было тревожным – раньше «Крик» вызывал в ней реакцию, которую она записала в блокноте под номером 342 в своём каталоге: «экзистенциальное смятение». Цвет – тёмно-багровый с чёрными разводами, текстура рваная, как край обгоревшей бумаги. Неприятный цвет, тяжёлый, от которого хотелось отвернуться – но невозможно было, потому что он приходил изнутри, и отвернуться от внутреннего некуда. Экзистенциальное смятение: осознание абсурдности существования, ужас от беспричинности бытия, чувство незащищённости перед лицом мира, в котором нет гарантий. Семь строк определения, один цвет, одна текстура.

Сейчас – ничего.

Она смотрела на фигуру и видела рисунок. Линии на бумаге. Человек (или нечеловек – Мунк намеренно деформировал фигуру) с открытым ртом. Вокруг – волнистые линии. Два силуэта вдали. Мост.

Красиво? Да. Нет. Она не была уверена. «Красиво» тоже стало каким-то скользким – слово, которое раньше отсвечивало перламутром, переливаясь в зависимости от контекста (красота цветка, красота доказательства, красота жестокости – три разных цвета), теперь было просто словом. Пять букв. Оценочное суждение. Маре поймала себя на том, что произносит его про себя и прислушивается – как врач, который стучит по колену молоточком и ждёт рефлекса. Красиво. Красиво. Красиво. Молоточек стучал. Колено не дёргалось.

Охранник кашлянул – три комнаты дальше, глухо, неуверенно, как человек, который не уверен, один ли он. Звук долетел до Маре приглушённым и бесцветным. Она повернулась и пошла к выходу.

В вестибюле было теплее – воздух кондиционированный, с лёгким привкусом пластика и дезинфицирующего средства. Маре надела куртку – тёмно-серая, с капюшоном, без декоративных элементов; она не любила вещи, которые кричали о себе, предпочитая одежду, которая молчала. Достала телефон, проверила – три пропущенных, все рабочие, ничего срочного. Текстовое сообщение от коллеги из университета: «Совещание по расписанию четверг перенесено на пятницу, тот же зал. Можешь?». Маре набрала «Да» и остановилась, глядя на экран.

Раньше она бы написала иначе. Не «да» – что-то развёрнутое, с оговоркой, с юмором или без, но с присутствием: «Могу, если Бергман не займёт зал своими бесконечными слайдами» или «Пятница так пятница, лишь бы не понедельник». Мелочь. Но мелочь, которая отличала живой ответ от автоматического. Сейчас – «Да». Точка. Отправить.

Она не знала, когда именно начала отвечать «да» вместо предложений. Не знала, когда перестала замечать.

На улице было холодно. Март в этом городе – не весна, а продолжение зимы с юридическим уведомлением о предстоящем изменении статуса. Маре шла по тротуару, обходя лужи с тем автоматизмом, который появляется после тридцати лет жизни в одном и том же типе климата: ноги знают, где будет вода, прежде чем глаза увидят. Люди вокруг – вечерняя толпа, негустая, нетерпеливая, с выражением лиц, которое можно было бы назвать «усталым безразличием» или «привычной целеустремлённостью», или ещё как-нибудь, если бы Маре сейчас занималась каталогизацией. Она не занималась. Она шла и думала о «Крике».

Думала – неточное слово. Скорее: перебирала. Как перебирают карточки в картотеке, не читая, а просматривая ярлычки. Мунк. Экспрессионизм. Крик. Категория 342: экзистенциальное смятение. Цвет: тёмно-багровый с чёрными разводами. Текстура: рваная.

Всё на месте. Всё задокументировано. Но при переборе карточки оставались карточками. Бумага, не цвет. Описание, не ощущение. Как если бы она читала рецепт блюда и помнила, что оно вкусное, но не могла вспомнить вкус.

Она остановилась на углу, у перехода. Красный свет. Машины проезжали мимо – шипение шин по мокрому асфальту, мелькание фар. Раньше этот звук – шипение – был для неё серебристо-серым, с мелкой зернистостью, как помехи на старом телевизоре. Красивый звук, в своём роде. Она иногда стояла на оживлённых перекрёстках и слушала, как серебристо-серый наслаивается сам на себя, создавая паттерн, похожий на ткань – шёлк, но грубее, с матовым блеском.

Сейчас – шипение. Машины по воде. Звук без цвета.

Зелёный. Она перешла дорогу.

Квартира была в двадцати минутах ходьбы от музея – или в пятнадцати, если срезать через парк, но парк в марте был территорией грязи и амбиций первых крокусов, поэтому Маре шла длинной дорогой, по улице вдоль канала. Канал в этом месте был узким, зажатым между набережными из серого камня, и вода в нём стояла почти неподвижно, отражая фонари удлинёнными мазками жёлтого. Раньше отражения в воде были для Маре отдельной категорией красоты – не такой, как сама вода, и не такой, как свет; что-то среднее, гибридное, существующее только в моменте контакта. Она написала об этом три страницы в диссертации – о том, как «непереводимые» слова разных языков часто описывают именно такие пограничные состояния, существующие на стыке двух категорий.

Диссертация. Она защитила её девять лет назад. «Хроматика смысла: синестетические корреляты лексических лакун в индоевропейских языках». Название, которое звучало как заклинание для вызова головной боли. Суть была проще: Маре исследовала, как слова для «непереводимых» чувств – тоска, saudade, hiraeth, mono no aware – соотносятся с цветами, которые она видела. Гипотеза: каждая лексическая лакуна (слово, не имеющее точного эквивалента в другом языке) маркирует уникальную точку в пространстве человеческого восприятия. Если у этой точки есть цвет – значит, есть и нейронный коррелят. Значит, это не выдумка поэтов, а реальная структура мозга. Значит, человеческое восприятие объективно богаче, чем любой отдельный язык.

Комиссия поставила magna cum laude. Тобиас подарил ей первое издание «Курса общей лингвистики» де Соссюра. Она плакала – тихо, в ванной, потому что magna cum laude означало «не summa», а значит – кто-то из комиссии сомневался, а значит – может быть, она ошибалась, и может быть, цвета – это не структура мозга, а патология, причуда нейронов, баг в биологическом ПО. Тобиас нашёл её через полчаса, стоял у двери, не стучал, просто стоял, и когда она вышла, он сказал: «Ты же знаешь, что summa дают только покойникам и подхалимам». Она засмеялась. Смех – яркий оранжевый, как кожура мандарина, с брызгами жёлтого по краям. Она помнила этот смех. Помнила цвет.

Сейчас – помнила, что помнила. Разница – огромная. Как между фотографией костра и теплом.

Квартира. Третий этаж, без лифта. Лестница – сто восемнадцать ступеней, она посчитала в первый день, шесть лет назад, когда они с Тобиасом въехали. Теперь – четыре года как они с Тобиасом, и два – как просто она. Развод был тихим, бумажным, без сцен и скандалов. Тобиас собрал вещи за один вечер – его было немного: одежда, книги, виниловые пластинки, чашка с трещиной, которую он отказывался выбрасывать. Он ушёл в воскресенье утром, с одним чемоданом и рюкзаком, и последнее, что Маре увидела, – его спину в дверном проёме, чуть сутулую, и руку, которая закрывала дверь осторожно, как если бы боялась разбудить кого-то спящего.

Она тогда подумала: надо запомнить цвет этого момента. Но цвет не пришёл. Точнее – пришёл, но странный: не один, а несколько, наслоенных друг на друга, как прозрачные плёнки. Облегчение (бледно-зелёный), горе (тёмно-синий, без пурпура – это было важно, потому что тёмно-синий с пурпуром – это тоска, а без – именно горе), вина (мутно-жёлтый), нежность (розовато-серый, как небо за минуту до рассвета). Четыре цвета одновременно, и ни один не доминировал. Она записала в дневник: «Развод – это палимпсест. Текст, написанный поверх другого текста, и оба читаются одновременно, и ни один – до конца».

Дневник. Она вела его с четырнадцати лет – не дневник в обычном смысле, а скорее полевые заметки натуралиста, только территорией наблюдения был не лес и не океан, а собственная голова. Записи о цветах, текстурах, паттернах. Даты, обстоятельства, контекст. «14 мая, 11:23. Разговор с матерью по телефону. Слово "разочарование" – впервые вижу его таким тёмным. Раньше – серо-лиловый. Сейчас – почти чёрный. Связь: она снова говорила об отце. Гипотеза: контекст модулирует цвет? Или я изменилась?». Двадцать четыре года записей. Сорок три блокнота (в начале – бумажных, последние десять лет – цифровых). Материал для второй книги, которую она так и не написала.

Маре открыла дверь квартиры. Привычный набор: коридор, вешалка, ботинки Тобиаса – нет, уже нет, уже два года как нет, но она всё ещё каждый раз, входя, на долю секунды ожидала увидеть его ботинки – коричневые, потёртые, с развязанными шнурками. Их отсутствие было для неё цвета бледной лаванды: привычная печаль, фоновая, не мешающая жить. Или была такой. Сегодня – просто пустое место на полу.

Она разулась, прошла в комнату, включила свет. Квартира за два года одиночества приобрела тот характерный вид жилья, в котором живёт один интроверт с хроническим недосыпом: не грязно, не чисто – функционально. Книги на каждой горизонтальной поверхности, но не разбросанные – скорее расставленные в порядке, понятном только хозяйке. На столе – ноутбук, три кружки (две чистые, одна с засохшим кофейным следом), стопка статей для рецензирования, лампа с регулируемой яркостью. На стене – ничего. Маре убрала все картины после переезда Тобиаса. Не из протеста – из прагматизма: картины на стенах создавали фоновый шум, постоянную тихую вибрацию цветов, которая утомляла. Без них было тише. Чище. Пустее, но это была терпимая пустота.

Она села за стол. Открыла ноутбук. Экран загорелся привычно – рабочий стол, папки, календарь. Она посмотрела на обои экрана: фотография, которую сделала три года назад, в Португалии, на конференции по когнитивной лингвистике. Океан на закате – тот самый атлантический закат, от которого перехватывает дыхание: полнеба залито оранжевым и красным, горизонт размыт, и где кончается вода и начинается небо – невозможно определить. Она сфотографировала его не ради красоты (хотя красота была – перламутрово-золотая, с медными бликами), а ради чувства, которое закат вызвал в ней. Категория 511 в каталоге: «океаническая растворённость». Ощущение того, что ты одновременно бесконечно мал и бесконечно связан с чем-то бесконечно большим. Цвет – глубокий золотой с тёмно-синим по краям, текстура – жидкая, тёплая, без границ.

Маре посмотрела на фотографию.

Увидела: океан. Закат. Оранжевый и красный. Горизонт.

Не почувствовала: ничего. Ноль. Пусто. Как будто смотрела на чужую фотографию из чужого отпуска.

Она закрыла ноутбук. Открыла снова. Посмотрела на закат ещё раз – внимательнее, пристальнее, как будто напряжением зрения можно было вернуть утраченное. Океан по-прежнему был оранжевым. По-прежнему был красивым – объективно, если красота может быть объективной. Но внутри, в том месте, где обычно зажигался отклик, где категория 511 поднимала голову, как зверь, учуявший знакомый запах, – было пусто.

Маре встала. Прошла на кухню. Налила воды – из-под крана, привычный привкус железа и хлора. Выпила, стоя у окна. За окном – двор, детская площадка, дерево (липа, кажется, или клён – она никогда не была сильна в ботанике). На качелях сидел подросток, не качался – просто сидел, глядя в телефон. Его куртка была красной, и красный в вечернем свете казался темнее, чем при дневном, как если бы ткань впитывала наступающие сумерки.

Она подумала: раньше я бы заметила, какой это красный. Не кадмий – слишком холодный. Не вермильон – слишком тусклый. Что-то среднее, ализариновое, с кирпичным подтоном. Раньше она бы остановилась на этом, повертела цвет в голове, примерила к каталогу, нашла бы ассоциацию: ализариновый – цвет терпеливого несогласия, когда знаешь, что не прав, но не можешь согласиться. Нет, не так. Ализариновый – это было что-то другое, она точно помнила, что записывала, но сейчас запись не пришла. Только слово: ализариновый. Ярлычок без содержимого.

Подросток на качелях поднял голову, посмотрел на окно (на её окно? или просто в сторону дома?) – и отвернулся. Красная куртка мелькнула и исчезла за углом. Маре отошла от окна.

Вернулась за стол. Открыла файл – не ноутбук, не документ, а мысленный файл, привычку, которая была старше её профессиональной карьеры: когда что-то не так, когда что-то тревожит – разложи. Разбери на компоненты. Маре-учёный умела это лучше всего на свете: превращать неопределённость в набор переменных, хаос – в систему, страх – в гипотезу.

Итак. Факт первый: перед «Криком» – отсутствие эмоционального отклика на изображение, которое ранее стабильно вызывало категорию 342 (экзистенциальное смятение). Факт второй: на фотографию заката – отсутствие отклика, ранее – категория 511 (океаническая растворённость). Факт третий: шум машин по мокрому асфальту – отсутствие синестетического цвета, ранее – серебристо-серый. Факт четвёртый: мартовская серость за окном музея – отсутствие цвета, ранее – приглушённый графит. Факт пятый: привкус водопроводной воды – отсутствие цвета, ранее – тусклая медь.

Она остановилась. Пять фактов за один день. Пять отсутствий. Или – она не была уверена – пять пунктов в списке, который начал составляться раньше, а она только сегодня обратила внимание?

Подожди. Подожди. Маре заставила себя сесть ровнее, развернуть плечи, сделать три глубоких вдоха – техника, которую она переняла у Тобиаса и которая работала примерно в половине случаев. Не паникуй. Ищи объяснение.

Объяснение первое: усталость. Плохой сон три недели подряд. Хроническое недосыпание снижает эмоциональную реактивность – она читала об этом, статья в Nature Neuroscience, 2031 или 2032 год, данные по fMRI: миндалина менее активна, префронтальная кора перегружена, субъективное восприятие эмоций притупляется. Правдоподобно. Проверяемо. Нужно наладить сон и посмотреть, вернётся ли цвет.

Объяснение второе: депрессия. Ангедония – неспособность получать удовольствие – один из классических симптомов. Но Маре не чувствовала себя подавленной. Не чувствовала отчаяния, безнадёжности, того специфического свинцового тяжести в теле, которую описывают пациенты с большим депрессивным расстройством. Она чувствовала себя… нормально. Обычно. Просто без цвета. Впрочем, она знала – и это было частью её профессионального знания – что депрессия не всегда выглядит как в учебнике. Иногда она выглядит как «нормально, просто без цвета».

Объяснение третье: выгорание. Четыре года одного и того же маршрута, одних и тех же картин, одного и того же ритуала. Может быть, привычка убила свежесть восприятия? Может быть, «Крик» перестал работать, потому что стал слишком знакомым – как песня, которую слушаешь в сотый раз и больше не слышишь?

Маре взвесила это объяснение и отложила. Не потому что оно было неправдоподобным – потому что оно не объясняло главного. Да, привычка притупляет. Но привычка притупляет конкретный отклик на конкретный стимул: ты перестаёшь реагировать на эту картину, на этот закат, на этот звук. Ты не перестаёшь реагировать на всё сразу. А у неё – она поняла это только сейчас, формулируя, – не было отклика ни на что. Не на «Крик», не на закат, не на шум машин, не на привкус воды. Пять разных стимулов, пять разных модальностей, один и тот же результат: пустота.

Объяснение четвёртое: неврологическое. Маре остановилась на этом, потому что оно было страшным, а страшные объяснения заслуживают внимания именно потому, что их хочется отбросить первыми. Синестезия – нейронный феномен. Перекрёстные связи между сенсорными и когнитивными областями мозга. Если эти связи ослабевают – теряется и цвет. Дегенерация? Опухоль? Прионное заболевание? Она представила себе МРТ: белое пятно на снимке, врач с карандашом, «вот здесь, видите?». Представила – и ничего не почувствовала. Даже страха. И это было, пожалуй, страшнее всего.

Раньше – даже месяц назад, кажется – мысль о болезни мозга вызывала острый, холодный укол: ледяной голубой с металлическим привкусом. Страх потери себя. Не тела – тело она ценила ровно настолько, насколько оно несло её мозг по миру. Но мозг – мозг был ею. Мозг, с его восемьюстами сорока семью оттенками (восемьсот сорок семь? правда ещё восемьсот сорок семь? когда она последний раз проверяла?), с его перекрёстными связями, с его способностью превращать абстрактное в сенсорное – это был её способ существования. Потерять это – значило не умереть, но перестать быть Маре.

Месяц назад мысль об этом была ледяной. Сейчас – просто мысль. Информация. Данные.

Маре встала из-за стола, прошла в ванную, включила свет. Зеркало. Лицо – своё, знакомое, тридцать восемь лет, тёмные волосы (не крашеные, у Северинов темнели рано, мать была чёрной к двадцати пяти), светлые глаза (серые? зелёные? в зависимости от освещения – она никогда не могла определить свой собственный цвет глаз, что было ироничным для человека, видящего цвета повсюду). Тёмные круги под глазами – недосып. Линия рта – прямая, не опущенная; не улыбка, но и не гримаса. Нейтральное лицо. Лицо человека, который ничего не чувствует и ещё не понял, что это ненормально.

Или – начал понимать.

Маре пристально посмотрела в зеркало. Попробовала вызвать что-нибудь – любой цвет, любую текстуру. Сказала вслух:

– Меланхолия.

Прислушалась. Слово повисло в воздухе ванной, отразилось от кафеля, растаяло. Раньше – индиго с серебристыми прожилками, холодный, как камень на дне ручья. Оттенок номер 17 в каталоге, один из первых, которые она записала, ещё подростком, когда не знала, что у этого есть название, а знала только, что когда мама говорит «мне грустно» – это серый, а когда бабушка говорит «тоскливо мне, Марешка» – это другой, совсем другой, глубокий, густой, как чернила на дне чернильницы.

– Меланхолия, – повторила Маре.

Ничего.

Слово было на месте. Определение было на месте: «длительная, глубокая, задумчивая грусть, часто без конкретной причины, окрашенная элементом эстетического переживания». Она могла повторить это определение на девяти языках. Могла написать о нём пятнадцать страниц. Могла объяснить этимологию: μελαγχολία, «чёрная желчь», Гиппократ, гуморальная теория, меланхолический темперамент. Всё знание – на месте.

Цвета не было.

Она вышла из ванной. Вернулась за стол, села. Руки – на коленях. Спина – прямая. Дыхание – ровное. Она ждала, что что-нибудь произойдёт: паника, слёзы, хотя бы раздражение. Что-нибудь с цветом. Что-нибудь, подтверждающее, что машина работает, что перекрёстные связи целы, что восемьсот сорок семь оттенков всё ещё там – просто прячутся, как дети в игре, и через минуту выскочат с криком «нашёл!».

Ничего не произошло. Тишина была бесцветной.

Маре подумала: может, попробовать что-то сильнее. Не «меланхолию» – слишком абстрактно. Что-нибудь конкретное. Память. Конкретное воспоминание, привязанное к конкретному цвету.

Она закрыла глаза.

Февральская ночь. Кухня. Тобиас на табурете у стены. Гудение холодильника. Фонарь за окном. Сорок минут молчания. «Я не знаю, как это назвать». «Не надо называть».

Индиго.

Маре потянулась к нему – мысленно, как тянешься рукой к выключателю в темноте, зная, где он должен быть. Индиго. Глубокий, почти чёрный синий с пурпурным отливом. Цвет, которого нет в спектре.

Он был там. Бледный, тусклый, как угольки под слоем пепла, но был. Она нашла его – и от облегчения что-то внутри дрогнуло. Не цвет – скорее тень цвета. Тень облегчения. Но всё-таки – что-то.

Маре открыла глаза. Выдохнула. Руки слегка дрожали – она заметила это отстранённо, как врач замечает симптом: тремор, мелкий, неритмичный, вероятно – адреналин. Значит, страх всё-таки был. Не видимый, не окрашенный, но – был. Тело среагировало раньше, чем сознание.

Ладно. Ладно. Индиго на месте. Бледный, но на месте. Значит – не всё потеряно. Значит – может быть, объяснение номер один, усталость, или номер два, депрессия. Поправимо. Нужно выспаться. Записаться к Рисслер. Сделать МРТ, если потребуется.

Но сначала – записать.

Маре открыла ноутбук, создала новый файл. Посмотрела на белую страницу – курсор мигал, приглашая, ожидая. Она начала:

«14 марта. Вторник. Музей. "Крик" – нет отклика. Категория 342 не активирована. Закат на обоях экрана – нет отклика. Категория 511 молчит. Звук машин – нет синестетического цвета. Привкус воды – нет. Мартовская серость – нет».

Она перечитала. Сухо. Точно. Как отчёт патологоанатома. Она бы и раньше начала с фактов – но раньше за фактами пришли бы метафоры, образы, цвета описания. Раньше она бы написала: «Категория 342 молчит, как заколоченный дом – я знаю, что внутри были комнаты, но окна забиты, и стук по двери уходит в вату». Сейчас – просто «не активирована». Медицинский протокол, не дневник.

Она заставила себя продолжить.

«Попытка прямой активации: слово "меланхолия" – произнесено вслух, без внешнего стимула. Результат: определение присутствует, цвет отсутствует. Индиго с серебристыми прожилками – нет. Вместо цвета – определение. Вместо восприятия – знание. Как словарная статья вместо стихотворения».

Это было лучше. Маре-лингвист нашла метафору. Не такую яркую, как раньше, не окрашенную – но живую. Словарная статья вместо стихотворения. Форма без содержания. Скелет без плоти.

Она продолжала:

«Попытка активации через конкретное воспоминание: февральская ночь, кухня, Тобиас. Индиго – ПРИСУТСТВУЕТ, но: бледный, тусклый, значительно слабее нормы. Как если бы кто-то снизил насыщенность на фотографии. Или как если бы я смотрела на цвет через матовое стекло. Контур есть, глубины – нет».

Она остановилась. Перечитала. Задумалась.

Пять отсутствий и одно присутствие. Один оставшийся цвет – и тот выцветающий. Что это значит? Что индиго – самый устойчивый из её оттенков, самый глубоко записанный? Или что он следующий в очереди на исчезновение, просто чуть более стойкий?

Маре не знала. И это незнание – впервые за очень долгое время – ощущалось не как привычный дискомфорт учёного перед нерешённой задачей (серо-бирюзовый, зернистый, с запахом озона), а как что-то новое. Что-то, чему у неё не было ни номера в каталоге, ни цвета, ни определения.

Она допечатала последний абзац:

«Итого: сегодня потеряла что-то. Не знаю, что именно. Знаю только, что там, где было – теперь пусто. Не больно. Не страшно. Просто – пусто. И, может быть, "просто пусто" – это страшнее всего, потому что раньше пустота имела цвет (серебристо-белый, как свежий снег на замёрзшем пруду), а сейчас – нет. Пустота стала пустой».

Она сохранила файл. Назвала: «Дневник_14марта». Закрыла ноутбук.

Комната была тихой. За окном – двор, тишина вечера, далёкий гул города. На часах – 19:42. Она не ужинала, не была голодна. Голод тоже, подумала она мимоходом, обычно имел цвет – тусклый оранжевый, с коричневатым подтоном, как ржавчина. Сейчас – просто ощущение в животе. Физиология без семантики.

Маре прошла к книжной полке. Нашла – третий ряд, вторая слева – свою книгу. «Цвета смысла: синестезия, язык и границы перцептивного опыта». Обложка: абстрактное пятно индиго на белом фоне – издатель настоял, Маре считала, что это пошло, но издатель сказал «так продаётся лучше». Сбоку – наклейка «Шорт-лист премии Лакоффа по когнитивной лингвистике». Они не выиграли. Второе место. Маре помнила, как злилась – тёмно-красная злость, плотная, вязкая, сжимавшая рёбра. Теперь – просто факт: второе место.

Она открыла книгу на странице 34. Каталог. Таблица. Слева – номер, справа – название категории, ещё правее – описание цвета, ещё правее – примеры слов-триггеров.

1. Радость (базовая): ярко-жёлтый, чистый, без примесей. «Счастье», «весёлый», «ура».

2. Радость (тихая): жёлтый с зеленоватым подтоном, тёплый, как послеполуденный свет сквозь листву. «Довольство», «благость», «хорошо».

3. Радость (острая): ярко-оранжевый с белыми искрами, как фейерверк. «Восторг», «эйфория», «победа».

Три оттенка радости – только начало. Дальше шли грусть (четырнадцать подкатегорий), страх (девять), гнев (одиннадцать), удивление (семь), отвращение (пять), и потом – сложные, составные, те, которые не вписывались в базовые эмоциональные модели. Nostalgия, категория 88: тёпло-коричневый с золотистым подтоном, текстура мягкая, как старый вельвет. Schadenfreude, 201: грязно-зелёный с чёрными крапинками, колкий. Mono no aware, 344: прозрачный розовый, как лепестки сакуры на воде, с тёмной глубиной под поверхностью.