Грамматика тишины

Она спустилась к базовому лагерю. Дорога заняла сорок минут – пешком, ночью, по тропе, которую её ноги знали наизусть. На половине пути она остановилась и села на камень, потому что ноги перестали слушаться – не усталость, а микрозасыпание: мозг отключился на две секунды, и тело, лишённое управления, начало крениться. Она пришла в себя, ухватившись за выступ скалы, и просидела минуту, ожидая, пока сердцебиение замедлится.

Вокруг – ничего. Камень, песок, звёзды. Тишина, которая для любого другого человека была бы абсолютной, а для Веры была нормой, средой обитания, домом. Она подумала: если Вселенная – высказывание, то пустыня – его пауза. Место, где слова закончились, а смысл ещё не начался. Или наоборот. Пауза, в которой смысл сгущается – как тишина между нотами, без которой музыка невозможна.

Она не слышала музыки. Никогда. Но она знала о ней то, чего не знали слышащие: она знала, что музыка – это не звук. Музыка – это структура. Паттерн. Грамматика, разворачивающаяся во времени. Звук – только один из способов её передать. Есть другие.

Вера встала и продолжила спуск. В базовом лагере она вошла в свою комнату – маленькую, функциональную, с кроватью, столом, шкафом и окном, за которым был виден силуэт гор, – разделась, легла, закрыла глаза. Кохлеарный имплант лежал в ящике стола. Она не прикоснулась к нему.

Сон пришёл мгновенно – как падение, как обрыв кадра, – и ей ничего не снилось.

Но перед тем как заснуть, в последнюю секунду, когда сознание уже соскальзывало в темноту, она подумала о Волкове. О том, что он скажет. О его лице – жёстком, скептическом, с глазами, в которых тридцать лет нерастраченной надежды спрессовались в нечто, похожее на камень. Она не скажет ему. Пока. Не потому что не доверяет – она доверяла ему больше, чем кому-либо в профессии, и это было странно, учитывая, что они спорили на каждом семинаре, и ни один из этих споров не закончился согласием. Она не скажет, потому что, если она ошибается, он не должен узнать. Не ради себя – ради него. Потому что если она покажет ему грамматику Вселенной, а грамматика окажется артефактом, – он потеряет не веру в неё, а веру в возможность находки. Последнюю веру, которая у него осталась.

А если она не ошибается – у неё будет время. Несколько дней. Неделя. Чтобы проверить, перепроверить, закрыть все дыры, подготовить такой аргумент, который Волков не сможет отвергнуть. Не потому что ей важно победить. А потому что ему важно проиграть – правильно, честно, с доказательствами, которые не оставляют места для сомнения.

Она заснула. В контейнере на плоскогорье, в выключенном мониторе, в тишине, которая была не отсутствием сигнала, а его формой, – ROSETTA продолжала работать. Автоматические задачи по расписанию. Обработка данных. Поиск структуры в шуме.

И одиннадцать правил подстановки ждали – терпеливые, безличные, не знающие, что их нашли, не знающие, что они существуют, – как ждёт язык, на котором никто не говорит, но который уже написан.

Глава 4. Пауза

Пустыне Атакама сто пятьдесят миллионов лет.

Это число нуждается в пояснении, потому что пустыни – не горы, не океаны, не континенты; у них нет геологического свидетельства о рождении, нет момента, когда порода рассыпалась в песок и решила: всё, я пустыня. Атакама стала пустыней постепенно – миллион лет за миллионом – по мере того, как Анды вырастали вдоль восточного горизонта, перехватывая влагу, идущую с Амазонии, а холодное Перуанское течение у тихоокеанского побережья остужало воздух настолько, что он переставал отдавать воду. Два барьера – каменный и океанический – закрыли Атакаму от влаги, как закрывают комнату от сквозняка, и внутри этой комнаты воздух высох, земля высохла, время высохло.

Сто пятьдесят миллионов лет. Когда Атакама стала пустыней, по Южной Америке ходили динозавры. Они исчезли – Атакама осталась. Континенты разошлись, океаны перестроились, ледниковые периоды приходили и уходили, виды возникали и вымирали миллионами – а Атакама всё это время была сухой. Она суше Сахары – Сахаре двенадцать тысяч лет, младенец по её меркам. Она суше Антарктиды – антарктический лёд молод, ему тридцать четыре миллиона лет. Атакама – самое старое сухое место на Земле. И самое терпеливое.

Есть участки – в ядре пустыни, на плоскогорьях между Сьерра-Вискачас и Кордильерой-Домейко – где дождь не шёл десятки миллионов лет. Не десятилетия. Не столетия. Миллионы лет. Грунт в этих местах стерилен не в бытовом, а в абсолютном смысле: в нём нет органических молекул. Вообще. Когда команда NASA в 2003 году испытывала здесь инструменты для будущего марсианского ровера – детекторы жизни, способные обнаружить следы метаболизма на уровне отдельных аминокислот, – приборы не нашли ничего. Земля, на которой стояли исследователи, была мертвее Марса: на Марсе хотя бы есть перхлораты, указывающие на химическую активность. Здесь не было и этого.

NASA использовала Атакаму как полигон для внеземных миссий не из удобства – из точности. Атакама была ближайшим земным аналогом марсианской поверхности: тот же минеральный состав грунта (оксиды железа, сульфаты, хлориды), та же ультрафиолетовая радиация (озоновый слой над Атакамой тоньше, чем где-либо на континентах – следствие антарктической озоновой дыры, которая дотягивается сюда весной), та же сухость, та же стерильность. Если вы хотите узнать, как выглядит мир без жизни, – не нужно лететь на Марс. Нужно проехать сто километров на восток от Антофагасты.

Но Атакама – не мертва. Она мертва местами, кусками, слоями, как текст, в котором есть пробелы между словами. Пробелы пусты. Слова – нет.

В 2015 году шёл дождь. Событие, которое метеорологические записи зафиксировали с той же сдержанной растерянностью, с какой историки фиксируют появление комет: нечто, что не должно было произойти, но произошло. Дождь длился два дня. Для Атакамы это было катастрофой – не потому что вода разрушила что-то ценное, а потому что она разрушила то единственное, что здесь было: сухость. Вода залила солончаки, превратив белые корки в бурое месиво. Вода смыла поверхностный слой грунта, обнажив породу, не видевшую света миллионы лет. Вода убила микроорганизмы – те немногие, что выживали в абсолютной сухости, адаптировавшись к ней настолько, что влага стала для них ядом.

А через три недели пустыня зацвела.

Семена, пролежавшие в грунте годы, десятилетия – некоторые, по оценкам ботаников, столетия – проросли одновременно, в течение нескольких дней, и Атакама покрылась цветами. Пата-де-гуанако, жёлтые, как содержимое спектрограммы натрия. Мальвилья, фиолетовые, как линия калия в пламени. Аньянука, красные, как водородные эмиссионные туманности. Цветение длилось две недели, и за эти две недели пустыня, которая сто пятьдесят миллионов лет была синонимом отсутствия, стала – ненадолго, необратимо, незабываемо – доказательством того, что отсутствие не является окончательным.

Потом цветы умерли, семена вернулись в грунт, и сухость восстановилась, как тишина после выстрела.

Это свойство Атакамы – быть одновременно мёртвой и живой, пустой и полной, молчащей и говорящей – не парадокс. Это архитектура. Жизнь здесь существует не вопреки пустоте, а внутри неё, в трещинах, в порах, в микроскопических зазорах между кристаллами каменной соли, где галофильные бактерии – организмы, для которых солёная вода не среда обитания, а строительный материал – ведут метаболизм настолько медленный, что одно деление клетки может занимать столетие. Они не живут в привычном смысле слова. Они длятся. Как длится камень, как длится свет далёкой звезды, как длится информация, записанная в структуре, которую некому прочесть.

В 2010 году в Атакаме обнаружили строматолиты – слоистые минеральные структуры, образованные древними цианобактериями. Возраст некоторых образцов оценивался в три с половиной миллиарда лет – эпоха архея, младенчество Земли, время, когда атмосфера не содержала свободного кислорода и жизнь существовала в форме, которую современный биолог с трудом признал бы живой: плёнки на камнях, тонкие, зеленоватые, неподвижные, без органов, без мозга, без смерти в индивидуальном смысле. Эти существа умерли – или, точнее, перестали метаболизировать – миллиарды лет назад, но их структура сохранилась в камне, потому что Атакама не разрушает. Она консервирует. Здесь нет воды, которая размывает. Нет ветра, который стирает (ветер есть, но он сухой и несёт не песок – мелкую соляную пыль, которая скорее сохраняет, чем разрушает, покрывая поверхности тонким белым налётом, как покрывает конверт сургучная печать). Нет биологического разложения – некому разлагать. Атакама – музей, в котором экспонаты выставлены не под стеклом, а под небом.

Небо. О небе Атакамы нужно сказать отдельно, потому что оно – причина, по которой здесь стоят телескопы, и причина, по которой эта история происходит здесь, а не в другом месте.

Атмосфера Земли – помеха. Для астронома она – то же, что мутное стекло для фотографа: необходимое зло, без которого нельзя дышать, но с которым нельзя видеть. Атмосфера поглощает инфракрасное излучение (водяной пар), рассеивает видимый свет (пыль, аэрозоли), преломляет волновые фронты (турбулентность), генерирует собственные радиосигналы (атмосферные электрические разряды). Чем толще атмосфера – тем хуже видно. Чем больше в ней воды – тем хуже видно. Чем ниже – тем хуже видно.

Плоскогорье Чайнантор, на котором стоит ALMA, – 5058 метров над уровнем моря. На этой высоте атмосфера тоньше на сорок процентов по сравнению с уровнем моря: меньше газа, меньше поглощения, меньше рассеяния. Влажность – от нуля до пяти процентов: водяной пар практически отсутствует, инфракрасное и субмиллиметровое окна прозрачны. Световое загрязнение – отсутствует: ближайший крупный город, Калама, – в ста двадцати километрах, его свет не достигает плоскогорья даже рассеянным заревом. Атмосферная турбулентность – минимальна: ламинарный поток воздуха, почти без конвекции, потому что поверхность пустыни и воздух над ней имеют одинаковую температуру: обе – низкую.

Здесь ничто не мешает видеть.

Это утверждение – не метафора. Это буквальное описание условий, при которых атмосфера перестаёт быть фильтром и становится окном. Фотоны, летевшие миллиарды лет – от момента рекомбинации, когда Вселенная стала прозрачной, через расширяющееся пространство, мимо галактик, квазаров, скоплений, через межгалактическую пустоту, которая не пуста, а наполнена реликтовым излучением с температурой 2.725 кельвина, – эти фотоны, пройдя миллиарды световых лет без потерь, теряли последние доли процента энергии в последних пяти километрах пути, в земной атмосфере. На Чайнанторе этих потерь почти нет. Фотон, родившийся в квазаре на красном смещении шесть, прибывает к антенне ALMA практически таким, каким был отправлен. Без искажений. Без фильтров. Без перевода.

Шестьдесят шесть антенн ALMA – двенадцатиметровые и семиметровые параболические рефлекторы из углепластика и алюминия – расставлены по плоскогорью в конфигурациях, которые меняются в зависимости от задачи. Максимальный базелайн – шестнадцать километров: расстояние между двумя крайними антеннами, определяющее угловое разрешение системы. Когда все антенны работают вместе – в режиме интерферометра, складывая сигналы с учётом разности хода, – ALMA функционирует как единый телескоп с зеркалом шестнадцать километров в диаметре. Такого зеркала нельзя построить. Его можно только вычислить – и ALMA именно это делает: собирает свет шестьюдесятью шестью маленькими зеркалами и вычисляет, каким было бы изображение, если бы зеркало было одно и огромное. Синтез апертуры. Математический трюк, превращающий массив маленьких глаз в один большой.

Антенны стоят на транспортёрах – гигантских машинах на гусеничном ходу, способных поднять стодвадцатитонную антенну и перевезти её на новую позицию. Реконфигурация массива занимает дни, иногда недели: каждая антенна устанавливается на бетонную площадку с миллиметровой точностью, кабели подключаются, калибровка проверяется. Процесс медленный, кропотливый, механический – и в этой механической медленности есть что-то от ритуала, от того, как переставляют фигуры на шахматной доске: каждое движение осмысленно, каждая позиция – стратегия.

Ночью антенны неподвижны. Они направлены в небо, и их параболические чаши, белые днём, становятся серыми в звёздном свете – цвета палладия, цвета лунного грунта, цвета, который не имеет названия, потому что человеческий язык не создал слова для оттенка белого предмета в свете Млечного Пути. Они собирают излучение, невидимое глазу, – субмиллиметровые волны, длиной от трёхсот микрометров до нескольких миллиметров, – излучение, которое несёт информацию о холодном веществе Вселенной: молекулярных облаках, протопланетных дисках, пыли, газе. О том, из чего сделаны звёзды до того, как они становятся звёздами. О сырье творения.

В этом есть ирония, хотя ирония – слово, которое пустыня не знает. ALMA стоит в самом мёртвом месте на Земле и слушает самые живые процессы во Вселенной: рождение звёзд, формирование планет, синтез молекул, из которых потом, через миллиарды лет, через невероятную цепочку случайностей и необходимостей, возникнет нечто, способное построить телескоп и направить его обратно. Мёртвое место наблюдает за рождением. Тишина слушает первый крик.

Но пустыня не знает иронии. Она не знает ничего. Она – геологическая формация, минеральная поверхность, продукт тектонических и климатических процессов. У неё нет намерений. У неё нет смысла. Она не ждёт, не наблюдает, не хранит тайн. Она просто есть – и будет, когда антенны проржавеют, когда дороги засыплет пыль, когда последний техник уедет и последний сервер выключится. Атакама будет.

Или нет? Сто пятьдесят миллионов лет назначительны по геологическим меркам, но ничтожны по космологическим. Через пять миллиардов лет Солнце станет красным гигантом и поглотит Меркурий, Венеру, возможно – Землю. Атакама испарится. Не высохнет – испарится: камень, песок, соль, строматолиты, спящие семена, застывший грунт – всё станет плазмой, ионизированным газом, который рассеется в межпланетном пространстве и когда-нибудь, через миллионы лет, войдёт в состав нового молекулярного облака, нового протопланетного диска, новой планеты. Атомы, из которых сейчас состоит Атакама, будут вечно – или так близко к вечно, как позволяет термодинамика. Их конфигурация – нет. Пустыня – временная структура. Как слово – временная конфигурация звуков. Как предложение – временная конфигурация слов.

Есть ещё одна деталь, которую стоит упомянуть. Атакама – одно из немногих мест на Земле, где можно увидеть зодиакальный свет: тусклое свечение, вызванное рассеянием солнечного света на межпланетной пыли. Пыль – микроскопические частицы, оставшиеся от формирования Солнечной системы четыре с половиной миллиарда лет назад, – висит в плоскости эклиптики, как реликт. В городах зодиакальный свет невидим: его поглощает засветка. В большинстве сельских мест – тоже: его маскирует влага. В Атакаме он виден отчётливо: конус бледного сияния, поднимающийся от горизонта вдоль линии, по которой движутся планеты. Это свет, отражённый от праха: от останков того, что не стало планетой, не стало кометой, не стало ничем – осталось пылью, рассеянной в пространстве, видимой только из тех мест, где нечему мешать.

В Атакаме нечему мешать.

Нечему мешать видеть. Нечему мешать слышать. Нечему мешать – и это, возможно, единственная метафора, которую пустыня допустила бы, если бы умела допускать: нечему мешать сигналу дойти от источника до приёмника. Какому сигналу? Любому. Каждому. Тому, который шёл миллиарды лет и потерял доли процента на последних километрах. Тому, который не был отправлен никем и адресован никому, но тем не менее существует – как существует структура в кристалле, как существует соотношение между сторонами треугольника, как существует грамматика в языке, на котором никто не говорит, но который тем не менее можно описать, формализовать, записать.

Атакама не знает об этом. Она не знает ничего. Она – пауза. Место между словами, пустое пространство, разделяющее одну мысль и следующую, одно событие и следующее. Без пауз речь превращается в гул. Без пустыни – нечем отделить одно от другого. Пауза не содержит информации. Но без неё информация – неразличима.

Ночь над Атакамой длится тринадцать часов зимой и десять – летом. Днём – солнце белое, высокое, безжалостное, ультрафиолетовый индекс достигает одиннадцати, и незащищённая кожа обгорает за двадцать минут. На рассвете и закате – цвета, которым нет названия: не оранжевый, не розовый, а нечто промежуточное, нечто, для чего спектрограф дал бы длину волны, но человеческий язык не дал слова. Это происходит потому, что рассеяние в сухой атмосфере отличается от рассеяния во влажной: отсутствие водяного пара меняет спектральное распределение рассеянного света, сдвигая его в область, которую глаз воспринимает, но которую речевой аппарат – и стоящий за ним мозг – не научился кодировать.

Вещи, для которых нет слов. Атакама полна ими. Цвет заката, которому нет названия. Тишина, которая не является тишиной – потому что ветер есть, и он несёт звук, но звук этот настолько ровный, настолько лишённый модуляции, что ухо перестаёт его воспринимать, как глаз перестаёт воспринимать стену, на которую смотрит слишком долго. Запах – точнее, его отсутствие: в абсолютно сухом воздухе молекулы не достигают обонятельных рецепторов, и мир лишается ещё одного измерения. Температура – не холод и не жара, а перепад: от плюс тридцати днём до минус пятнадцати ночью, сорок пять градусов за несколько часов, и тело не успевает адаптироваться, и ты живёшь в постоянном несовпадении с окружающей средой, в вечном зазоре между тем, к чему готов, и тем, что есть.

Зазор. Лакуна. Пропуск в последовательности, который может означать ошибку – или вопрос.

Атакама не задаёт вопросов. Но тот, кто стоит посреди неё – один, ночью, на пяти тысячах метрах, под небом, в котором видно всё, – тот иногда чувствует, что вопрос задан. Не ему. Не о нём. Через него – как через паузу, необходимую для того, чтобы предложение стало предложением.

Пустыня молчит. Это не отсутствие ответа. Это – место, где ответ возможен.

Глава 5. Синтагма

Она пришла к нему на пятый день.

Пять дней – между первой аномалией ROSETTA и моментом, когда Вера постучала в дверь кабинета Волкова на базовом лагере. Она потратила их на то, что позже, в отчёте, будет описано как «первичная верификация»: серия из тридцати семи независимых тестов, каждый из которых был спроектирован, чтобы убить результат. Тридцать семь попыток. Тридцать семь неудач. Результат не умирал.

Вера постучала – три коротких удара, привычка, оставшаяся с детства, когда стук был для неё не звуком, а вибрацией, передающейся через костяшки пальцев, и она калибровала его не по громкости, а по тактильному отклику двери: деревянная – мягче, металлическая – жёстче, пластиковая дверь кабинета Волкова – где-то посередине.

– Войдите, – сказал Волков. Она не услышала, но увидела тень движения в матовом стекле и открыла дверь.

Он сидел за столом, как всегда – кофе справа, монитор по центру, стопка распечаток слева, очки на переносице. Он посмотрел на неё поверх очков – жест, который она интерпретировала как «я слушаю, но у меня есть двадцать минут до конференц-звонка с ESO, так что будьте конкретны».

Вера закрыла дверь и положила на его стол ноутбук. Экран был развёрнут к нему. На экране – граф: узлы, связи, четыре уровня рекурсии. Рядом – таблица с одиннадцатью правилами подстановки. Ниже – столбец чисел: предсказания грамматики и экспериментальные значения CODATA, совпадающие до шестого знака.

Волков посмотрел на экран. Потом на неё. Потом снова на экран. Снял очки – жест, который она за четырнадцать месяцев научилась читать: он снимал очки, когда хотел увидеть не детали, а целое, – и надел снова.

– Что это? – спросил он, и Вера прочитала по его губам, потому что имплант лежал в ящике стола в её комнате, и она пришла без него, без переводчика, без субтитров на планшете – потому что то, что она собиралась показать, требовало минимума посредников.

Она набрала на ноутбуке: «Результат ROSETTA. Пять дней назад. Верифицирован тридцатью семью тестами. Детали в файле, ссылка на рабочий сервер. Но лучше я покажу».

Волков прочитал. Его лицо не изменилось – оно редко менялось, его лицо было тренированным, как лицо покерного игрока или дипломата, – но Вера заметила: он положил ручку, которую вертел в пальцах. Положил аккуратно, параллельно краю стола. Мелочь. Для Волкова – сигнал: он освобождал руки. Готовился.

Она села напротив и начала показывать.

Первый слайд – не слайд, а скриншот терминала: лог ROSETTA, аномалия, 4.7 сигма. Волков смотрел. Ничего не говорил. Вера переключила на следующий: bootstrap-тест, сто итераций, паттерн исчезает в рандомизированных данных. Следующий: тест с инъекцией шума, деградация паттерна, кривая, характерная для реального сигнала. Следующий: анализ подмножеств – паттерн существует только в комбинации наборов данных, не в каждом по отдельности. Следующий: граф, четыре уровня рекурсии, самоподобие.

Волков поднял руку. Жест означал: стоп.

– Самоподобие в соотношениях констант, – сказал он. Она читала по губам – медленнее, чем по субтитрам, но точнее, потому что губы передавали не только слова, но и их вес: то, как он произнёс «самоподобие», было тяжёлым, каждый слог отдельно, как камни, которые он укладывал в стену аргумента.

Она кивнула.

– Фракталы, – сказал он, и это было не вопросом, а диагнозом. – Вера Алексеевна, фракталы встречаются повсюду. В береговых линиях. В кровеносных сосудах. В ценах на бирже. В распределении галактик. В брокколи. – Он чуть наклонил голову. – В брокколи тоже фракталы. Это не означает, что брокколи несёт послание.

Вера напечатала: «Брокколи не обладает контекстно-свободной грамматикой».

Он прочитал. Секунду молчал. Потом:

– Продолжайте.

Следующий экран: одиннадцать правил подстановки. Вера вывела их в формальной нотации – каждое правило как продукция грамматики, левая часть → правая часть, с символами, обозначающими классы соотношений между константами. Волков читал, и она видела, как его глаза двигались по строкам – слева направо, сверху вниз, потом возвращались к началу и шли снова, как при чтении текста на незнакомом языке, когда первый проход даёт общую картину, а второй – детали.

– Нотация ваша? – спросил он.

Она кивнула.

– Терминальные символы – это конкретные константы?

Кивок.

– А нетерминальные?

Она напечатала: «Классы соотношений. Например, NT₁ – соотношения, связывающие электромагнитное и слабое взаимодействие. NT₂ – гравитационные и космологические. NT₃ – субатомные массы и константы связи. Каждый нетерминал раскрывается по правилам в комбинацию терминалов».

Волков прочитал. Снял очки. Надел. Его пальцы легли на край стола – не барабанили, просто лежали, но с давлением, которое побелело кончики.

– Вера, – сказал он, и она видела, что он выбирает слова с той же аккуратностью, с какой положил ручку на стол, – вы понимаете, что вы описываете? Вы утверждаете, что фундаментальные физические константы – числа, определяющие структуру реальности, – связаны между собой не произвольно, а подчиняются формальной грамматике. Набору правил, который порождает их соотношения. Как если бы кто-то – или что-то – написал эти числа по правилам языка.

Она напечатала: «Я не утверждаю. Я показываю данные. Интерпретация – следующий шаг».

– Данные не существуют без интерпретации. Данные – это числа на экране. Интерпретация – это то, что вы делаете, когда называете эти числа "грамматикой".

Справедливо. Абсолютно справедливо. Вера знала это и была готова.

Она напечатала: «Контекстно-свободная грамматика – формальное математическое понятие. Набор данных либо обладает её свойствами, либо нет. Иерархическая структура – есть. Рекурсия – есть. Конечный набор порождающих правил – есть. Предиктивность – есть. Это не интерпретация. Это классификация».

Волков прочитал. Она видела, как его челюсть чуть сжалась – микродвижение, почти невидимое, – и он сказал:

– Предиктивность?

Вот оно. Она ждала этого слова. Предиктивность – единственное свойство, которое отделяло находку от академического курьёза. Фрактал красив, но не предиктивен: зная структуру на одном масштабе, вы не можете с точностью предсказать структуру на другом. Грамматика – предиктивна: зная правила, вы можете генерировать новые «предложения» и проверять их истинность.

Вера переключила экран. Таблица: два столбца. Левый – «Предсказание ROSETTA». Правый – «Экспериментальное значение CODATA 2022». Семь строк. Семь соотношений между константами, которые не входили в обучающий набор ROSETTA, – система их не видела, не анализировала, не знала об их существовании. Вера использовала одиннадцать правил, чтобы экстраполировать их значения из грамматики. Потом сверила с экспериментом.