Грамматика тишины

Волков смотрел на таблицу. Молча. Она считала секунды – привычка, заменявшая ей ощущение тишины: когда слышащий человек чувствует, что в комнате стало тихо, Вера считает, как долго собеседник не двигает губами. Шесть секунд. Двенадцать. Восемнадцать.

Совпадение в первой строке: до шестого знака. Во второй: до пятого. В третьей: до седьмого. В четвёртой: до шестого. Пятая, шестая, седьмая – от пятого до восьмого знака. Разброс объяснялся разной экспериментальной точностью: для хорошо измеренных констант совпадение было глубже, для менее точных – мельче.

Волков произнёс, не отрывая глаз от экрана:

– Это значения из CODATA 2022?

Кивок.

– Вы проверяли, что обучающий набор ROSETTA не содержал эти конкретные соотношения?

Она напечатала: «Да. Перечень всех входных данных – в приложении. Эти семь соотношений были исключены вручную перед обучением, специально для этого теста».

– Когда вы их исключили?

«Три года назад, при проектировании. Я оставила их как контрольную группу. На случай, если когда-нибудь понадобится проверка предсказательной силы».

Волков посмотрел на неё. Она впервые за весь разговор увидела в его глазах нечто, что не было скепсисом, не было раздражением, не было даже любопытством. Это было – она подбирала слово и не находила точного – что-то вроде страха. Не животного, не рефлекторного. Интеллектуального. Страх человека, который видит, что здание, в котором он живёт, стоит не на том фундаменте, на котором, как он считал, оно стоит.

– Три года назад, – повторил он. – Вы три года назад заложили контрольную группу для теста, который провели пять дней назад.

Она кивнула.

– Вы ждали этого результата?

Она напечатала: «Нет. Я готовилась к нему. Это не одно и то же».

Волков откинулся в кресле. Потёр переносицу, там, где очки оставляли вмятину, – зеркало жеста Веры, только у него вмятина была от очков, а у неё – от кислородной маски, и оба носили свои отметины с одинаковым безразличием.

– Шесть знаков, – сказал он. – Совпадение до шестого знака может быть впечатляющим, а может быть численным совпадением. Зависит от размера пространства параметров. Если ваши одиннадцать правил имеют достаточно свободных параметров, можно подогнать практически любое число до шестого знака.

Она ждала этого. Именно этого. Волков был предсказуем не потому что был прост – потому что был систематичен. Его скептицизм шёл по проторённому маршруту: сначала – артефакт, потом – переобучение, потом – подгонка параметров. Три ступени, и каждую нужно было пройти, прежде чем он позволит себе допустить четвёртый вариант.

Она напечатала: «Одиннадцать правил. Ноль свободных параметров».

Волков моргнул. Она видела это отчётливо – его веки дрогнули, как крылья насекомого, – и этот единственный непроизвольный жест сказал ей больше, чем любые слова.

– Ноль?

«Ноль. Правила полностью детерминированы данными. Нет настраиваемых коэффициентов. Нет свободных параметров. Нет подгонки. Правила либо работают – либо нет. Они работают».

Пауза. Длинная, двадцать три секунды по её внутреннему счёту. Волков сидел неподвижно. Потом сказал:

– Покажите мне вывод. Весь. С самого начала.

Вера кивнула и переключила экран на первый шаг вывода: как из необработанных данных ROSETTA извлекала соотношения. Как соотношения группировались в классы. Как классы образовывали иерархию. Как из иерархии следовали правила. Как из правил следовали предсказания. Каждый шаг – математически формализованный, воспроизводимый, проверяемый. Она готовила этот вывод пять дней и ночей, перепроверяя каждый переход, закрывая каждую дыру, потому что знала: Волков будет искать дыры так, как сапёр ищет мины – тщательно, терпеливо и с абсолютной уверенностью, что они есть.

Показ длился час сорок минут. Волков не сказал ни слова в течение первых сорока минут – он читал, следил за выводом, иногда просил вернуться на предыдущий экран, иногда кивал (что не означало согласие – означало «понял, продолжайте»). Через сорок минут начал задавать вопросы.

– Шаг семь. Переход от спектральной декомпозиции к графовому представлению. Вы используете корреляцию Пирсона для определения весов связей?

Она напечатала: «Нет. Взаимную информацию. Корреляция Пирсона ловит только линейные зависимости. Взаимная информация – любые».

– Порог отсечения?

«Адаптивный. Определяется перестановочным тестом с FDR-коррекцией Бенджамини-Хохберга при alpha = 0.01».

Он кивнул. Следующий вопрос:

– Шаг двенадцать. Идентификация порождающих правил. Вы применяете алгоритм CYK для разбора?

«Модифицированный. Стандартный CYK предполагает, что грамматика известна. Я инвертировала задачу: по известным "предложениям" восстанавливала грамматику. Алгоритм Angluin – L*-обучение, адаптированное для контекстно-свободного случая».

Волков знал алгоритм Angluin – или, по крайней мере, слышал о нём: метод обучения регулярных грамматик по примерам, разработанный Даной Англуин в 1987 году. Его расширение на контекстно-свободные грамматики было теоретически возможно, но вычислительно сложно. Вера видела, как он обработал эту информацию: лёгкое сужение глаз, наклон головы, пальцы, пробежавшие по краю стола – ритм, который она ощущала через столешницу как последовательность коротких вибраций.

– Вычислительная сложность? – спросил он.

«Экспоненциальная по глубине рекурсии. Для четырёх уровней – выполнимо на кластере ALMA за двенадцать часов. Для пяти – потребуется примерно шесть лет. Это одна из причин, почему я вижу только четыре уровня».

– Другая причина?

«Точность данных. Ниже четвёртого уровня – шум превышает сигнал при текущем разрешении измерений».

Следующие сорок минут – шаги с тринадцатого по двадцать второй: верификация, контрольные тесты, статистический анализ. Волков задавал вопросы реже, но каждый был точнее предыдущего – она видела, как он сужал фокус, переходя от общей архитектуры к конкретным уязвимостям, как хирург, перешедший от осмотра пациента к поиску опухоли. Он нашёл три слабых места: неполноту выборки квазарных спектров в диапазоне красных смещений 2.5 < z < 3.5, потенциальную автокорреляцию в данных CODATA (многие константы измеряются одними и теми же экспериментами, и их «независимость» условна), и чувствительность четвёртого уровня рекурсии к выбору порога отсечения шума. Три слабых места – не три дыры. Дыра – это ошибка, которая уничтожает результат. Слабое место – это ограничение, которое требует дополнительной проверки.

Вера знала об этих слабых местах. Она указала на них в отчёте, прежде чем Волков их нашёл. Он заметил это – она видела, как его брови дрогнули, когда он открыл страницу отчёта, озаглавленную «Известные ограничения», и обнаружил все три пункта, перечисленные его же словами, до того, как он их произнёс.

– Вы предвидели мои возражения, – сказал он, и в его тоне было что-то, что субтитры не передали бы, но что Вера прочитала по лицу: не раздражение, не одобрение – признание. Как шахматист признаёт ход противника: не «хорошо» и не «плохо», а «я вижу, что вы сделали».

Она напечатала: «Я знаю ваши возражения. Я работаю с вами четырнадцать месяцев».

Он почти улыбнулся. Почти – потому что его рот дёрнулся в одну сторону и замер, не дойдя до улыбки, остановившись на том промежуточном выражении, которое у Волкова означало: «Вы правы, и мне это не нравится».

Последние двадцать минут – предсказания. Семь соотношений. Шесть знаков.

Волков смотрел на таблицу. Молчал. Потом сказал:

– Шесть знаков – это хорошо. Но мне нужно больше. Мне нужно предсказание, которое нельзя объяснить ничем, кроме реальности грамматики. Соотношения из CODATA – это числа, которые уже известны. Вы показали, что грамматика воспроизводит известные числа. Это необходимое условие, но не достаточное. Мне нужно предсказание неизвестного числа.

Вера ждала этого тоже. Она была готова.

Напечатала: «У меня есть. Соотношение между постоянной тонкой структуры и массой бозона Хиггса, выраженное через новую безразмерную комбинацию с энергией вакуума. Грамматика предсказывает конкретное значение. Это значение не содержится ни в CODATA, ни в каких-либо публикациях, которые мне известны. Чтобы его проверить, нужны данные прецизионных измерений масс кварков третьего поколения. Такие измерения делает NIST».

Волков посмотрел на неё. Потом – на экран. Потом – в окно, за которым пустыня стояла, плоская и белая под полуденным солнцем.

– Вы хотите, чтобы я запросил данные у NIST?

Кивок.

– Вы понимаете, что такой запрос вызовет вопросы? Если я попрошу Даниэля Стаки предоставить неопубликованные прецизионные данные по кварковым массам – он спросит, зачем.

Она напечатала: «Скажите ему, что вы проверяете предсказание новой теоретической модели взаимосвязи констант. Технически – правда».

– Технически, – повторил Волков, и слово прозвучало – нет, выглядело на его губах – так, как будто он пробовал на вкус нечто кислое. – Вера Алексеевна, я тридцать три года строил репутацию на том, что никогда не преувеличивал результаты и никогда не скрывал контекст. «Технически правда» – это именно тот способ, которым уничтожают репутации.

Она напечатала: «Я не прошу вас лгать. Я прошу вас не объяснять всего. Пока. Пока мы не проверим».

Он молчал. Тридцать секунд. Сорок. Она видела, как он думает – не по лицу (лицо было неподвижно), а по рукам: правая рука лежала на столе, и большой палец медленно, ритмично постукивал по поверхности – бессознательный жест, метроном внутреннего диалога.

Потом он выдвинул ящик стола, достал телефон и набрал номер.

Вера не слышала разговора. Она видела только Волкова – его губы, формирующие английские слова (она читала по губам на четырёх языках: немецком, русском, английском, международном жестовом), его лицо, переключившееся в режим коллегиальной любезности, который она знала и который не имел ничего общего с тем, что происходило внутри. Он улыбался. Он шутил – она прочитала: «Dan, how's the family? Still trying to teach the dog quantum mechanics?» Он слушал ответ. Смеялся. Потом перешёл к делу, и она видела, как его рот формировал слова: «precision measurements», «quark mass ratios», «third generation», «unpublished», «theoretical prediction we'd like to test».

Она видела вопрос на лице невидимого Стаки – отражённый на лице Волкова, который слушал и кивал, и говорил: «No, nothing definitive. A new parametric model. Vera Lang's project – you know her paper on non-Gaussian structures? Yes, that one. She has an interesting hypothesis, and we need the numbers to falsify it. Or not.»

«Falsify». Опровергнуть. Волков попросил данные, чтобы опровергнуть. Не чтобы подтвердить. Выбор слова был точным – и честным: он действительно хотел опровергнуть. И в этом была его жестокая, выстраданная целостность: он мог не верить в результат и всё равно проверять его, потому что проверка – это не вера. Проверка – это процедура.

Разговор длился девять минут. Волков положил телефон.

– Он пришлёт данные сегодня вечером, – сказал он. – По его времени – утром. Восточное побережье, шесть часов разницы.

Она кивнула.

– Вера. – Он произнёс её имя иначе, чем обычно, – без отчества, без формальности, как произносят имя человека, которому собираются сказать нечто, что не вмещается в рамки академической субординации. – Если числа совпадут – вы понимаете, что произойдёт?

Она напечатала: «Мы опубликуем».

– Нет. Задолго до публикации. Если числа совпадут, это будет означать, что ROSETTA предсказала ещё не измеренное соотношение между фундаментальными константами на основе формальной грамматики, обнаруженной в их структуре. Это – не статья в журнале. Это – конец физики, какой мы её знали.

Она посмотрела на него. В его глазах – за стеклом очков, за привычной жёсткостью, за тридцатью тремя годами скептицизма – было нечто, что она узнала, потому что видела его в зеркале: голод. Желание найти, такое старое и такое загнанное вглубь, что оно почти окаменело, – но не до конца. Живое. Как бактерия в атакамском грунте, делящаяся раз в столетие, – живое, потому что не умерло.

«Я понимаю», – напечатала она.

– Нет, – сказал он. – Не понимаете. Вам тридцать шесть. Вы провели в науке двенадцать лет. Я провёл в ней сорок. Я знаю, что происходит с открытиями такого масштаба, потому что я видел, что происходит с ложными открытиями такого масштаба. Марсианские микробы – помните? Холодный ядерный синтез Флейшмана и Понса. Сверхсветовые нейтрино OPERA. Каждый раз – эйфория, пресс-конференции, обложки журналов. Каждый раз – потом тишина. И тишина эта хуже, чем если бы не находили ничего.

Она напечатала: «Поэтому я пришла к вам, а не к журналистам».

Он опять почти улыбнулся. Опять не дошёл до конца.

– Ждём данные Стаки, – сказал он. – До тех пор – никому. Ни Цзин, ни…

Она напечатала: «Цзин знает. Она провела независимую верификацию на своём зеркале. Паттерн воспроизводится».

Пауза. Она видела, как его скулы обозначились резче – мышцы челюсти сжались, быстро, непроизвольно.

– Кто ещё?

«Никто. Только мы трое».

– Пусть останется так.

Она кивнула.

Волков встал, подошёл к окну, постоял, повернулся.

– Идите спать, Вера. Вы не спали – сколько?

«Сейчас спала. Шесть часов, прошлой ночью».

– Шесть часов за пять дней?

Она пожала плечами. Жест был красноречивее текста.

– Идите, – повторил он. – Сегодня вечером – данные. Утром – проверка. Если числа не совпадут, мы забудем этот разговор. Если совпадут… – Он не закончил фразу. Она видела, как его рот открылся для следующего слова и закрылся, не произнеся его, как дверь, которую ветер распахнул и захлопнул.

Вера забрала ноутбук. Вышла. Закрыла дверь.

В коридоре было пусто – обеденное время, все в столовой. Она шла по коридору, и её шаги не производили звука, который она могла бы услышать, но производили вибрацию, которую она чувствовала ступнями: линолеум, бетон, линолеум, бетон, порог, металл. Ритм, заменяющий музыку. Она шла и считала: шесть часов до данных Стаки. Шесть часов до ответа на вопрос, который она задала три года назад, когда исключила семь соотношений из обучающего набора ROSETTA, потому что хотела – когда-нибудь, если повезёт, если алгоритм сработает, если Вселенная окажется тем, чем она подозревала, – хотела иметь возможность проверить.

Три года. Она ждала три года. Шесть часов – ничто.

Она вошла в свою комнату, легла на кровать, закрыла глаза. Не спала. Лежала и видела – на обратной стороне век, в темноте, которая для неё была такой же информативной, как для слышащего человека тишина, – граф. Узлы. Связи. Четыре уровня. Одиннадцать правил. И восьмую строку таблицы, которой ещё не было, – пустую, ожидающую числа, которое пришлёт Даниэль Стаки из Национального института стандартов и технологий, Гейтерсберг, Мэриленд.

Через шесть часов она узнает, права ли она. Или – через шесть часов она узнает, что ошибалась, и это будет больно, но переносимо, потому что ошибка – это не конец, а данные, и данные всегда полезны, даже когда они говорят «нет».

Она лежала и ждала.

Данные пришли в 21:47 по местному времени.

Вера сидела в комнате перед ноутбуком. Волков – в своём кабинете, на связи по видео. Экран был разделён: слева – его лицо, справа – терминал, в котором через пять минут она запустит проверку. Они не разговаривали. Он смотрел на экран. Она – на почтовый ящик.

Письмо от Стаки. Вложение: файл данных, формат CSV, 847 байт. Восемьсот сорок семь байт, в которых содержались результаты прецизионных измерений масс кварков третьего поколения – топ-кварка и боттом-кварка – выполненных на обновлённом LHC в 2034 году и ещё не опубликованных. Стаки писал: «Here's what you asked for. Still under embargo, so keep it quiet. Tell Vera good luck with her model – from the little Dmitri told me, it sounds ambitious. I like ambitious.»

Вера открыла файл. Столбцы чисел – массы, погрешности, ковариационные матрицы. Она скопировала значения, нужные для вычисления безразмерного соотношения, которое предсказала грамматика. Подставила в формулу. Калькулятор – не ROSETTA, обычный Python-скрипт в пять строк, потому что вычисление было элементарным, арифметика, не алгоритм.

Результат появился на экране.

Предсказание грамматики: 0.004817239631.

Экспериментальное значение (из данных Стаки): 0.00481723963087 ± 0.00000000000042.

Совпадение до двенадцатого знака.

Вера смотрела на числа. Два числа, выстроенные столбиком, как строки стихотворения, – одинаковые до двенадцатой значащей цифры. Расхождение начиналось на тринадцатой – в пределах экспериментальной погрешности.

Она перевела взгляд на Волкова. Его лицо на экране было серым – не от освещения, от чего-то внутреннего, как будто кровь отхлынула от кожи. Он смотрел на те же числа на своём экране. Его рот был закрыт. Он не произносил ни слова, и Вера не могла прочитать то, чего не было.

Тридцать секунд. Сорок. Минута.

Потом он сказал – и она прочитала по губам, медленно, по слогу, потому что его губы двигались так, словно каждое слово было тяжёлым:

– Это. Нужно. Повторить.

Не «вы правы». Не «невероятно». Не «мы сделали это». «Это нужно повторить». Четыре слова, в которых была сжата вся его жизнь: тридцать три года, в которых каждый результат нужно было повторить, потому что первый раз – это надежда, а второй раз – это наука.

Вера кивнула. Она не улыбалась, не плакала, не вскакивала со стула. Она сидела и смотрела на числа, и числа смотрели на неё, и между ними – между предсказанием и измерением, между грамматикой и реальностью, между гипотезой и фактом – было расстояние в ноль целых ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль ноль, и это расстояние было либо нулём, либо величайшим совпадением в истории науки.