Грамматика тишины

Эдуард Сероусов

Грамматика тишины

Часть I: Подлежащее

Глава 1. Фонема

Четыре тысячи девятьсот метров над уровнем моря воздух перестаёт притворяться, что он есть.

Вера заметила это в первую неделю, когда поднялась на плоскогорье Чайнантор и обнаружила, что дышать – это не рефлекс, а решение, которое приходится принимать каждые три секунды. Кислородная маска давила на переносицу, оставляя вмятину, которая не сходила до вечера, и Вера думала: так вот как выглядит контракт с высотой – ты отдаёшь лицо, она отдаёт небо. Честная сделка.

Сейчас, четырнадцать месяцев спустя, вмятина стала частью её лица, как шрам от ветрянки на левой скуле или кохлеарный имплант за правым ухом – вещь, которую она перестала замечать, а потом перестала хотеть замечать.

Ночь над Атакамой была такой, какой, по мнению Веры, должна быть всякая честная ночь: абсолютной. Ни облаков – их здесь не бывает по триста тридцать дней в году. Ни светового загрязнения – ближайший город, Сан-Педро-де-Атакама, лежал в пятидесяти километрах к западу, и его фонари доставали сюда не больше, чем свет спички достаёт до дна шахты. Ни влаги – влажность воздуха падала до нуля процентов, и астрономические каталоги отмечали это сухим языком, а кожа на руках Веры отмечала тем, что трескалась вдоль костяшек пальцев, и она заклеивала трещины медицинским пластырем, который тоже пересыхал к утру.

Она стояла на обзорной платформе между контейнерами Центра управления антеннами – AOS, Array Operations Site – и не слышала ничего. Это требовало уточнения: Вера никогда ничего не слышала. Сенсоневральная глухота от рождения, двусторонняя, глубокая, необратимая – набор слов, который врачи произносили с той специфической мягкостью, которую она, будучи ребёнком, считывала по губам как форму лжи. Имплант давал ей доступ к звуковому миру на условиях, которые она сравнивала с чтением Достоевского через Google Translate: общий смысл угадывался, но музыка терялась. Сейчас имплант лежал в ящике стола в её комнате на базовом лагере, полутора километрами ниже. Она оставляла его всё чаще.

Без него мир становился тем, чем он был для неё на самом деле: пространством.

Шестьдесят шесть антенн ALMA – белые параболические чаши, каждая двенадцать метров в диаметре – стояли на плоскогорье, как расставленные кем-то чашки для сбора дождя, которого здесь не бывает. В темноте они были видны как силуэты: правильные окружности на фоне Млечного Пути, тёмные лунки в ткани неба. Время от времени одна из антенн приходила в движение – поворачивалась, меняя азимут и элевацию, следуя за объектом, невидимым глазу, – и Вера не слышала механического гула, но видела, как лунка смещается, как круг наклоняется, и чувствовала через подошвы ботинок лёгкую вибрацию бетонного основания. Этого было достаточно.

В мире Веры информация приходила иначе. Не хуже, не лучше – иначе, хотя она устала объяснять эту разницу слышащим людям, которые неизменно слышали в её словах либо жалобу, либо бравурность. Она не жаловалась. И не бравировала. Она описывала топографию. Слышащий мир – последовательный: звуки приходят один за другим, выстраиваясь во временную цепочку. Мир Веры – симультанный: всё происходит одновременно, и она видит пространственную карту событий, а не их хронологию. Когда кто-то говорил ей «ты живёшь в тишине», она думала: нет, я живу в карте. Вы живёте в маршруте.

Она вернулась в контейнер. Контейнер – грузовой, морской, двадцатифутовый, утеплённый, с системой подачи кислорода и стабилизатором давления – служил временной рабочей станцией. На пяти тысячах метров постоянно работать нельзя: мозг не получает достаточно кислорода, суждения деформируются, время реакции падает. Официально смены длились шесть часов. Вера работала по десять-двенадцать, а когда Хорхе, ночной техник-чилиец, качал головой и показывал на часы, она кивала, говорила «cinco minutos» и продолжала. Хорхе давно перестал спорить. У него было четверо детей и чувство пропорции, подсказывавшее, что спорить с человеком, который добровольно живёт на высоте, на которой не выживают деревья, – пустая трата воздуха, которого и так мало.

Рабочее место Веры выглядело как археологический раскоп, устроенный человеком с обсессивно-компульсивным расстройством: хаотичным для постороннего глаза и абсолютно осмысленным изнутри. Три монитора – два горизонтальных и один вертикальный – образовывали триптих, на котором в данный момент разворачивалась спектральная карта квазара SDSS J1030+0524, красное смещение z = 6.31, наблюдавшегося ALMA в диапазоне Band 6 на частотах 211–275 гигагерц. На левом мониторе – необработанные данные визибилити: комплексные корреляции между парами антенн, перемноженные с калибровочными таблицами, – фиолетовый шум, в котором неподготовленный глаз не увидел бы ничего, кроме помех. На центральном – тот же набор после стандартного конвейера редукции: калибровка, флаггинг, усреднение, инверсия, деконволюция CLEAN – и вот уже проступала структура, словно проявлялась фотография в ванночке с реактивом. На правом, вертикальном мониторе бежал лог ROSETTA.

ROSETTA не была стандартным инструментом.

Стандартные конвейеры обработки данных – CASA, MIRIAD, AIPS – работали по принципу вычитания: они вычитали из сырого сигнала всё, что не было сигналом. Шум. Артефакты инструмента. Атмосферные флуктуации. Интерференцию. Задача была ясна и десятилетиями неизменна: отделить зёрна от плевел, сигнал от шума, карту от территории. ROSETTA делала нечто другое.

Вера написала первую версию алгоритма три года назад, ещё в Бонне, в Институте радиоастрономии Макса Планка, где она тогда работала постдоком. Идея казалась ей настолько очевидной, что она долго не могла понять, почему никто не попробовал раньше. Каждый конвейер обработки начинался с допущения: шум – это отсутствие сигнала. Случайные флуктуации, не несущие информации. Вера спросила: а что если нет? Что если в шуме есть структура, которую мы выбрасываем вместе с мусором, потому что не знаем, что ищем?

Это был не новый вопрос. Информационная теория Шеннона различала шум и информацию не по природе, а по отношению к приёмнику: шум – это всё, что не предсказано моделью. Измени модель – и шум может оказаться сигналом. Новизна Веры была в методе: вместо модели, определяющей, что считать информацией, она создала систему, которая искала любую структуру – любую повторяемость, любое самоподобие, любой паттерн, не зависящий от заранее заданных ожиданий.

ROSETTA – Recursive Observer for Structural and Topological Tensor Analysis – была нейросетевой архитектурой, объединявшей свёрточные слои (для распознавания пространственных паттернов), трансформеры (для выявления дальних зависимостей) и элементы фрактального анализа Хаусдорфовой размерности. Вера обучила её на массиве космологических данных: реликтовое излучение с телескопа Планка, спектры квазаров из Слоановского обзора, измерения фундаментальных констант из CODATA, барионные акустические осцилляции из BOSS. ROSETTA не искала конкретный сигнал. Она искала порядок, которого не должно быть.

Цзин Хуан, разработавшая архитектуру нейросети, говорила об этом так: «Представь, что ты вычищаешь комнату и выбрасываешь всё, что не является мебелью. А потом кто-то говорит: а ты проверяла, может, в мусоре была шкатулка?» Цзин была в Ванкувере, на семнадцать часовых поясов и четыре с половиной километра вертикали от Веры, и общались они в основном через терминал – строчками кода, комментариями к коммитам, иногда – короткими сообщениями на английском, который был для обеих третьим языком: для Веры после немецкого и русского, для Цзин – после мандаринского и кантонского. Вера предпочитала этот способ коммуникации любому другому. Текст не требовал чтения по губам, не искажался имплантом, не зависел от акустики помещения. Текст был честен.

Сегодняшняя ночная смена была рутинной. ROSETTA перемалывала данные – новый массив спектров квазаров высокого красного смещения, полученных ALMA за последний наблюдательный цикл, скомбинированный с архивными данными VLT и Keck. Задача, которую Вера поставила системе, звучала на языке кода, но на человеческом сводилась к вопросу: «Есть ли в шуме повторяющаяся структура, инвариантная относительно масштаба?» Вера задавала этот вопрос раз в неделю, каждый раз на новых данных. Двенадцать месяцев. Пятьдесят два запуска. Ответ неизменно был: нет. Статистически незначимые корреляции, не превышающие порога в три сигма.

Она открыла термос и налила чай – зелёный, без сахара, остывший до температуры, при которой он переставал быть чаем и становился просто окрашенной водой. Привычка, оставшаяся от матери: Хельга Ланг пила зелёный чай литрами, заваривая его в семейном фарфоровом чайнике, который пережил бомбардировки Кёльна, послевоенное восстановление, два переезда и один развод – подвиг долговечности, который Вера в детстве считала нормой, а теперь понимала как статистическую аномалию. Мать была лингвистом – специалистом по мёртвым языкам, шумерскому и аккадскому, – и в детстве Веры, когда она ещё носила имплант постоянно, Хельга читала ей перед сном не сказки, а клинописные тексты, артикулируя каждый слог так, чтобы дочь могла читать по губам. Вера не понимала слов, но видела их форму – округлые шумерские глаголы, угловатые аккадские существительные – и эта форма стала для неё первым языком: языком паттернов.

Отец, Алексей Ланг – фамилию он взял материну, Хельга настояла, а у отца не было темперамента для споров о фамилиях, – был инженером-акустиком. Он проектировал концертные залы, студии звукозаписи, аудиосистемы. Человек, который провёл жизнь в мире звука, и его единственный ребёнок не мог в этот мир войти. Ирония, о которой в семье не говорили, как не говорят о мебели: все знают, что она есть, никому не нужно показывать. Отец не стал хуже. Он не ушёл, не запил, не озлобился. Он сделал нечто более тихое и более разрушительное: он стал проектировать звуковые системы для людей с нарушениями слуха. Тактильные басовые платформы, костно-проводящие динамики, визуальные спектроанализаторы. Каждый проект был любовным письмом, адресованным дочери, которая не могла его услышать. Вера это знала. И это знание лежало в ней, как камень на дне – не мешает плавать, но ты всегда чувствуешь дно.

Чай был холодным, лог ROSETTA – пустым. Вера потянулась, чувствуя, как протестуют позвонки – L4 и L5, хронически недовольные тем, что их хозяйка проводит двенадцать часов в сутки, скрючившись перед мониторами, – и подумала, что пора спускаться. Хорхе уже ушёл, оставив в журнале запись: «Drа. Lang, por favor, duerma un poco», – «Доктор Ланг, пожалуйста, поспите немного». Он писал это каждую ночь. Она не спала и каждую ночь.

Потом ROSETTA выдала строчку, которой не должно было быть.

Вера увидела её не сразу – её взгляд скользнул по вертикальному монитору рефлекторно, как скользит по знакомому пейзажу за окном поезда, и вернулся. На экране, среди стандартных строк лога – timestamps, имена процессов, метрики, – появилась запись, отформатированная иначе. Не ошибка. Не предупреждение. Флаг, который ROSETTA поднимала, когда обнаруживала корреляцию выше заданного порога.

Сигма-уровень: 4.7.

Вера моргнула. Поставила термос. Придвинулась к экрану.

Четыре целых семь десятых сигма. Это было выше порога обнаружения, который она установила в три сигма, и значительно выше порога случайного совпадения. Но само по себе это ещё ничего не значило – высокая корреляция между двумя наборами данных могла быть артефактом обучения, систематической ошибкой, совпадением, о котором статистики скажут «look-elsewhere effect»: если ищешь достаточно долго, найдёшь паттерн в чём угодно, включая таблицу случайных чисел.

Она открыла детализацию. ROSETTA обнаружила структуру не в спектрах квазаров и не в реликтовом излучении по отдельности, а в их комбинации – точнее, в соотношениях между ними. Система идентифицировала набор численных отношений между фундаментальными физическими константами – скоростью света, постоянной Планка, гравитационной постоянной, постоянной тонкой структуры – и обнаружила, что эти отношения, представленные в определённом формализме, демонстрируют свойство, которого у них быть не должно.

Самоподобие.

Вера знала, что такое самоподобие. Фрактальная геометрия – область математики, где объект на каждом масштабе выглядит как уменьшенная копия целого. Береговая линия. Снежинка Коха. Множество Мандельброта. Кровеносная система. Дерево. Самоподобие встречалось в природе повсюду – в этом не было ничего удивительного. Но самоподобие в соотношениях между фундаментальными константами – это другое. Константы – не объекты природы. Они – параметры, определяющие правила, по которым природа существует. Обнаружить фрактальную структуру в них – всё равно что обнаружить рифму в законах логики: не невозможно, но необъяснимо.

Пальцы Веры двигались по клавиатуре быстро, с той автоматической точностью, которая приходит после тысяч часов работы, – она вызывала диагностические метрики, проверяла целостность входных данных, просматривала конфигурацию запуска, искала баг, ошибку, сбой, что угодно, что объяснило бы результат без необходимости принимать его всерьёз. Данные были чистыми. Конфигурация – стандартной. Код – тем же, что и пятьдесят один раз до этого, когда ROSETTA не находила ничего.

Она остановилась. Посмотрела на экран.

Самоподобие. Масштабная инвариантность в отношениях между константами, определяющими структуру Вселенной.

Первая мысль была профессиональной: нужно проверить на другом наборе данных. Вторая – тоже: нужно убедиться, что это не артефакт архитектуры сети, то есть что ROSETTA не «нашла» паттерн, который сама же внесла в данные при обучении. Третья мысль была не совсем мыслью – скорее ощущением, физическим, как изменение давления перед грозой: что-то сместилось. Не в данных, не на экране – в геометрии того пространства, которое Вера называла «внутренней картой». Что-то встало на место, о котором она не знала, что оно пустует.

Она отогнала это ощущение. Ощущения – ненадёжные свидетели. Данные – надёжные. Она доверяла данным.

Вера запустила контрольный тест – bootstrapping: ROSETTA перемешивала исходные данные случайным образом и повторяла анализ. Если паттерн сохранялся в перемешанных данных, он был артефактом. Если исчезал – с высокой вероятностью был реальным. Тест занимал сорок минут.

Она встала, вышла из контейнера, вдохнула – осознанно, решительно, заставляя лёгкие работать на полную – и подняла голову.

Млечный Путь висел над пустыней так низко, что казалось, до него можно дотронуться, если встать на цыпочки. Не россыпь точек, как в городе, – здесь, в Атакаме, Галактика раскрывалась целиком: плотная, структурированная, с тёмными прожилками пылевых облаков, с ярким утолщением центрального балджа, с рукавами, уходящими за горизонт. Вера видела её каждую ночь. Каждую ночь она была другой – не потому что менялась, а потому что менялся глаз. Сегодня она смотрела на Млечный Путь и думала о самоподобии. О структуре, повторяющейся на каждом масштабе. О том, что, может быть, слово «шум» – это название, которое мы даём порядку, который не умеем прочитать.

Холод был осязаемым, твёрдым, как металлическая поверхность. Температура на плоскогорье в ночные часы опускалась до минус десяти, иногда до минус пятнадцати, и сухой воздух не держал тепло – оно уходило из тела, как вода из решета, и через пять минут без пуховки начинали неметь пальцы. Вера стояла без пуховки. Пальцы немели. Она не двигалась.

Вибрация в кармане – телефон. Сообщение от Цзин, которая в Ванкувере сейчас была в разгаре дня: «Видела твой последний push в репозиторий. Новые данные? Скучно без тебя, ROSETTA капризничает на тестовом сервере». Обычное сообщение. Вера не ответила. Не потому что не хотела, а потому что не знала, что сказать, не сказав слишком много. А она хотела сначала проверить.

Она вернулась в контейнер. Bootstrapping завершился.

Результат: в перемешанных данных паттерн отсутствовал. Во всех ста итерациях. Сигма-уровень в рандомизированных наборах не превышал 1.2. В оригинальных данных – 4.7.

Вера откинулась на спинку кресла. Кресло было офисным, эргономичным, совершенно неуместным в грузовом контейнере на вершине мира, и оно скрипнуло – звук, которого она не слышала, но чувствовала лопатками: короткая вибрация, металл на металле.

Паттерн был реальным. Или, точнее: паттерн не был артефактом рандомизации. Это не одно и то же, и Вера знала разницу. То, что структура выдерживает bootstrap-тест, означает, что она присутствует в данных, а не в методе. Но она может присутствовать в данных по причинам, не имеющим отношения к тому, что хочется думать. Систематическая ошибка на уровне наблюдения. Неизвестная корреляция между источниками данных. Ошибка в калибровке. Десятки объяснений, каждое из которых было скучнее и вероятнее, чем то, на что указывал результат.

Она вывела визуализацию. ROSETTA отображала обнаруженную структуру в виде графа – узлы и связи, где узлами были численные значения констант, а связями – соотношения между ними. Граф был трёхмерным и интерактивным, его можно было вращать, масштабировать, разрезать по разным плоскостям. Вера масштабировала.

На крупном масштабе – привычный набор: двадцать шесть фундаментальных безразмерных констант Стандартной модели, связанные между собой известными соотношениями. Их взаимосвязь не была тайной – физика XX века кропотливо прочертила эти линии. Но когда Вера увеличивала разрешение – когда она «приближалась» к отдельным узлам – внутри каждого обнаруживалась уменьшенная копия всего графа. Та же топология. Те же пропорции связей. На следующем уровне – снова. И снова. Четыре уровня рекурсии, прежде чем данные становились слишком зашумлёнными для анализа.

Самоподобие. Фрактал. Структура, которая повторяет себя на каждом масштабе.

В брокколи тоже фракталы – она услышала голос Волкова, хотя его не было рядом, и он ничего не говорил, но за четырнадцать месяцев работы под его руководством она настолько хорошо выучила его интонации и его скептицизм, что он жил в её голове как постоянный контрапункт. Дмитрий Аркадьевич Волков, руководитель проекта, шестьдесят четыре года, тридцать из них – в поисках внеземного разума, и все тридцать – впустую. Он знал, каково это – хотеть найти. И не верил никому, кто находил.

Вера закрыла визуализацию. Открыла снова. Посмотрела на граф, как смотрят на лицо человека, которого встретили в незнакомом городе и не можем понять – знакомый или нет. Граф смотрел в ответ. Четыре уровня рекурсии.

Она вытащила блокнот – бумажный, разлинованный, с загнутыми углами – и начала записывать. Не формулы: рисунки. Круги внутри кругов, линии, повторяющие себя на каждом уровне. Рука двигалась быстрее мысли, и рисунок получался некрасивым, грубым, но точным: так Вера думала, так выглядели её мысли, когда они были ещё мыслями, а не словами.

Потом она остановилась.

На рисунке – на четвёртом уровне рекурсии, на том масштабе, где данные становились зашумлёнными и ROSETTA теряла уверенность, – Вера увидела нечто, что не увидела на экране. Нарисованный от руки граф, свободный от точности пиксельной визуализации, обнажил пропорцию, которую цифровое представление маскировало: рекурсия не была идеальной. Она была почти идеальной. Между третьим и четвёртым уровнями – лёгкое отклонение. Не ошибка, не шум – сдвиг, как будто паттерн не повторял себя, а варьировался, как тема в фуге.

Вера смотрела на рисунок и на экран попеременно, и мир сужался до этих двух поверхностей – бумага и пиксели, рука и алгоритм, два способа увидеть одно и то же, и ни один из них не был полным.

Был третий час ночи по местному времени. Кислородный концентратор гудел – она не слышала, но видела цифру расхода на панели: 3.2 литра в минуту. Термос был пуст. Блокнот – исчеркан. Пальцы, отогревшиеся после выхода наружу, снова начинали мёрзнуть: контейнер был утеплён, но не отапливался в полном смысле слова, обогреватели работали от дизельного генератора и давали восемнадцать градусов при минус десяти снаружи – терпимо для дневной смены, холодновато для трёхчасовой ночной одержимости.

Вера знала, что должна остановиться. Спуститься в базовый лагерь. Поспать. Утром показать данные Волкову. Всё по процедуре: обнаружил – зафиксировал – подтвердил – доложил. Четыре шага, между которыми полагается время – для остывания, для трезвой оценки, для того, чтобы эйфория открытия не подменила собой открытие.

Она запустила ещё один тест. Не потому что результат первого был недостаточным – а потому что хотела увидеть ещё раз.

ROSETTA пересчитала. Четыре целых девять десятых сигма. Выше, чем в первый раз. Статистическая флуктуация, не более – повторный тест на тех же данных мог дать отклонение в любую сторону, – но Вера почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не радость. Не страх. Что-то более старое, более физиологическое: реакция тела на присутствие чего-то большого, невидимого, как реакция на инфразвук, которого она всё равно не слышала.

Она сохранила результаты. Три копии: локальный диск, облачное хранилище проекта, личная зашифрованная резервная копия. Закрыла сессию. Выключила центральный монитор, потом левый. На правом, вертикальном, ROSETTA ещё светила логом, и Вера задержала на нём взгляд – последняя строка, timestamp 03:17:42 UTC-4, флаг обнаружения, уровень значимости, и ниже – строка, которую она заметила только сейчас.

Примечание системы. Не часть стандартного лога – дополнительный вывод модуля автокорреляции, который Цзин встроила в архитектуру для отладки. ROSETTA иногда генерировала краткие текстовые описания найденных паттернов – не для человека, для журнала. Обычно это были сухие технические строки: «Обнаружена корреляция порядка N между переменными X и Y». Сейчас строка выглядела иначе.

«Обнаружена иерархическая самоподобная структура в безразмерных соотношениях фундаментальных констант. Топология: контекстно-свободная грамматика с глубиной рекурсии ≥ 4. Примечание: структура обладает свойствами, не ожидаемыми для случайного набора данных – наличие предиктивных зависимостей, избыточность, характерная для информационно нагруженных систем».

Информационно нагруженных систем.

Вера перечитала строку. Ещё раз. Слова были техническими, нейтральными, лишёнными интонации – машина не имеет интонации, машина описывает то, что нашла, на языке, которому её обучили. «Информационно нагруженная система» – термин из теории кодирования, означающий набор данных, в котором количество структуры превышает ожидаемое для случайного распределения. Ничего мистического. Ничего потустороннего. Технический отчёт.

Но Вера стояла перед экраном и не могла отвести глаз, и пальцы её, сжимавшие край стола, побелели на костяшках, и холод контейнера перестал существовать, и кислород перестал быть проблемой, и четыре тысячи девятьсот метров над уровнем моря перестали быть высотой – потому что в этот момент, в три часа ночи в пустыне Атакама, на мониторе перед глухой женщиной, которая всю жизнь читала мир как паттерн, система, обученная не отбрасывать шум, а искать в нём структуру, сообщила – сухо, технически, без восклицательных знаков, – что в самых фундаментальных числах, определяющих устройство реальности, есть грамматика.

Вера выключила монитор.

Контейнер погрузился в темноту – не полную, потому что через щель в двери проникал свет звёзд, и его было достаточно, чтобы видеть собственные руки. Она стояла и смотрела на них. Руки, которые набирали код. Руки, которые рисовали фракталы в блокноте. Руки, которые, может быть, только что нашли – или, может быть, выдумали – самую большую вещь, которую когда-либо находил или выдумывал человек.

Она не знала, какой из двух вариантов страшнее.

Вера вышла из контейнера. Закрыла дверь. Постояла, глядя на антенны – шестьдесят шесть белых чаш, направленных в небо, собирающих свет, которому миллиарды лет, – и подумала: вы всё это время слушали. А нужно было читать.

Потом она начала спуск к базовому лагерю. Тропа была знакомой, ноги знали каждый камень, и Вера шла, не глядя вниз, глядя вверх – на Млечный Путь, который выглядел так же, как вчера, и позавчера, и четырнадцать месяцев назад, когда она впервые увидела его из Атакамы, и тринадцать целых восемь десятых миллиарда лет назад, когда его ещё не было.

Она шла и не знала, что на сервере, в выключенном контейнере, на диске, который продолжал вращаться в темноте, ROSETTA уже обрабатывала следующий блок данных – автоматически, по расписанию, без команды. И что через сорок семь минут уровень значимости поднимется до 5.3 сигма. И что самоподобие окажется не просто фрактальным – а грамматическим.

Но это будет завтра. Сейчас – тропа, камни, звёзды, тишина. Та тишина, которая для Веры Ланг была не отсутствием звука, а присутствием всего остального.