Грамматика тишины

Глава 2. Морфема

В тысяча девятьсот девяносто первом году, за три месяца до того, как страна, в которой он родился, перестала существовать, Дмитрий Волков поймал сигнал.

Ему было двадцать девять. Он работал младшим научным сотрудником в Горьковском радиофизическом институте – НИРФИ, как его называли, с тем советским пристрастием к аббревиатурам, которое превращало живые слова в бетонные блоки. Институт стоял на Большой Печёрской улице, в здании, где зимой отопление работало через раз, а летом в коридорах пахло перегретой канифолью и чьими-то котлетами, которые кто-то неизменно разогревал в лаборатории на спиртовке, потому что микроволновки были дефицитом, а голод – нет. Волков занимал комнату на третьем этаже, делил её с двумя коллегами и осциллографом С1-83, который занимал больше места, чем оба коллеги вместе, и показывал помехи даже когда был выключен – впрочем, последнее могло быть особенностью конкретного экземпляра.

Их группа – четыре человека, руководитель, две тысячи рублей годового бюджета и доступ к радиотелескопу РТ-7.5, маленькому, почти игрушечному по международным стандартам, – занималась программой поиска внеземных цивилизаций. На официальном языке это называлось «исследование космических радиоисточников на предмет искусственной модуляции сигнала». На неофициальном – «группа слушателей», с интонацией, в которой коллеги из серьёзных отделов не трудились прятать снисходительность.

Волков не обижался. Он был тогда – трудно поверить, но он помнил это отчётливо, физиологически, как помнят вкус первого поцелуя или первой рюмки водки, – он был полон уверенности, что они найдут. Не надежды – уверенности. Разница существенна. Надежда допускает провал. Уверенность – нет. Двести миллиардов звёзд в Галактике, триллионы планет, четыре миллиарда лет эволюции на одной из них – арифметика была оглушительно убедительной: мы не можем быть одни. Не потому что это было бы грустно (хотя это было бы грустно). А потому что это было бы статистически неприлично.

Он помнил ночь. Август, жара не спадала даже после заката, антенна РТ-7.5 была направлена на область неба вблизи звезды тау Кита – выбор наивный, почти смешной в своей наивности, продиктованный тем, что тау Кита – солнечноподобная звезда на расстоянии двенадцати световых лет, ближайший разумный кандидат, если слово «разумный» применимо к выбору цели для радиотелескопа с зеркалом семь с половиной метров. Волков сидел перед спектроанализатором и пил чай из гранёного стакана – чай был чёрный, с тремя ложками сахара, это потом он перейдёт на кофе, а пока он был советским аспирантом и пил советский чай, – когда на экране появился пик.

Узкополосный. Частота 1420.405 мегагерц – линия водорода, «водяная дыра», та самая частота, на которой, по мнению теоретиков SETI, разумная цивилизация стала бы передавать сигнал, потому что это универсальная частота, одинаковая в любой точке Вселенной. Пик был резким, чистым, красивым. Соотношение сигнал/шум – четырнадцать. Для их оборудования – небывалое. Волков смотрел на экран, и стакан чая в его руке застыл на полпути ко рту, и на три секунды – ровно три, он потом считал – он был абсолютно, совершенно, звеняще уверен, что это оно.

Три секунды. Потом включился мозг, тот его отдел, который отец – военный инженер, специалист по зенитным ракетным комплексам – воспитал с хирургической тщательностью: не верь тому, что видишь. Верь тому, что видишь дважды.

Волков поставил стакан. Записал параметры. Подождал оборота Земли – двадцать четыре часа, в течение которых он не спал, не ел и не разговаривал ни с кем, сидя в лаборатории, как часовой в карауле, – и навёл антенну на ту же область снова.

Пик отсутствовал.

Классический сценарий: одноразовый сигнал, невоспроизводимый, необъяснимый и бесполезный. Десятки таких событий зафиксированы в истории SETI – самое знаменитое, сигнал «Wow!» 1977 года, так и остался загадкой: вспышка на нужной частоте, идеальный профиль, ни разу не повторившаяся. Волков знал об этом. Знал, что одноразовый сигнал – не сигнал, а анекдот. Знал, что единственное честное, что он может сделать, – это занести событие в журнал и забыть.

Он занёс. И не забыл.

Тридцать три года спустя, в кабинете на базовом лагере ALMA – Operations Support Facility, OSF, 2900 метров над уровнем моря, – Дмитрий Волков, шестьдесят четыре года, международная репутация, три сотни публикаций, два почётных доктората и ни одного подтверждённого сигнала, сидел перед экраном и смотрел на расписание наблюдений, которое не вызывало у него ничего, кроме хронической, обжитой, давно одомашненной усталости.

Кабинет был квадратным, стерильным, с кондиционером, который гудел на одной ноте – до-диез, Волков проверил однажды камертоном, потому что монотонные звуки раздражали его профессионально, как хирурга раздражает тупой скальпель. На стене – фотография: молодой Волков рядом с Фрэнком Дрейком на конференции IAU в 1994 году, оба улыбаются, оба верят. Дрейк умер в 2022-м, не услышав ничего. Фотография пожелтела по краям. Волков не снимал её – не из сентиментальности, а потому что стена под ней была другого цвета, и пустое пятно раздражало бы его больше, чем воспоминание.

Расписание на экране сообщало, что антенная решётка сегодня работала в конфигурации C-6, максимальный базелайн двенадцать километров, наблюдательные программы: протопланетный диск вокруг TW Hydrae (группа Хаяши), выброс из ядра галактики NGC 1068 (группа Комиссарова), и – его рука остановилась на строке – «анализ фонового шума в архивных данных, проект ROSETTA, PI: Ланг В.».

Ланг В.

Он откинулся в кресле – это кресло было лучше, чем у Веры наверху, с поясничной поддержкой и регулируемыми подлокотниками, и каждый раз, когда он откидывался, у него мелькала мысль, что комфорт этого кресла прямо пропорционален его удалённости от реальной работы. Он был руководителем проекта. Он управлял. Он не открывал. Между этими двумя словами пролегала пропасть, которую он перешёл где-то около пятидесяти и с тех пор старался не смотреть вниз.

Вера Ланг. Он взял её в проект полтора года назад, после того как прочитал её препринт в arXiv – «Non-Gaussian Structure in Cosmological Noise Fields: A Machine Learning Approach» – и провёл два дня, пытаясь найти в нём ошибку. Не нашёл. Позвонил ей – точнее, написал, потому что она предпочитала текст, – и предложил постдокторскую позицию в ALMA. Она ответила через четыре часа: «Мне нужен доступ к полному архиву данных, не отфильтрованному. Включая то, что маркировано как RFI». Radio Frequency Interference – радиочастотные помехи, то, что каждый здравомыслящий радиоастроном вычищал из данных первым делом, как хирург вычищает грязь из раны. Она хотела копаться в грязи. Волков написал: «Зачем?» Она ответила: «Потому что мы не знаем, что ищем, а значит не знаем, что выбрасываем». Он нанял её в тот же день.

Потом пожалел. Потом перестал жалеть. Потом снова пожалел. Эти колебания стали частью его отношений с Верой – как маятник, который раскачивается между «она гений» и «она сумасшедшая», никогда не останавливаясь посередине, потому что посередине нет позиции, которая имела бы смысл.

Проблема с Верой была не в том, что она была глухой. Волков работал с людьми из двадцати трёх стран, с разными телами, разными языками, разными предрассудками, и давно научился оценивать учёного по единственному критерию: качество мысли. Мысль Веры была превосходна. Проблема была в другом: Вера искала не то, что искали все.

SETI – поиск внеземного разума – был построен на предположении, что сигнал будет выглядеть как сигнал. Радиоволна. Лазерный импульс. Модулированный нейтринный поток. Что-то, отправленное кем-то кому-то с намерением быть обнаруженным. Стандартная модель коммуникации: отправитель, канал, получатель, код. Тридцать лет карьеры Волкова были посвящены этой модели. Тридцать лет он наводил антенны на звёзды – сначала маленькие, потом большие, потом самые большие в мире, – и слушал. Молчание.

Вера не слушала. Она смотрела. И то, что она искала, было не сигналом, а структурой.

Волков понимал разницу. Сигнал – это то, что послано. Структура – это то, что есть. Искать сигнал означает верить, что кто-то хочет с нами поговорить. Искать структуру означает допускать, что разговор уже ведётся – не с нами, не для нас, – и мы можем его подслушать, если научимся читать. Это был другой подход. Волков не мог сказать, что он неверный. Он мог сказать – и говорил, при каждой встрече, при каждом отчёте – что он опасный.

– Вера, ты ищешь язык там, где есть только статистика, – сказал он ей три месяца назад, когда она представила промежуточные результаты ROSETTA на внутреннем семинаре.

Она стояла перед экраном, маленькая – метр шестьдесят два, он проверил в личном деле, не потому что это имело значение, а потому что он проверял всё, – в клетчатой рубашке, с пластырем на костяшках (высота, сухой воздух, он знал), с выражением лица, которое он за полтора года научился читать: спокойное, сосредоточенное, абсолютно непроницаемое. Она напоминала ему шахматиста за доской – того типа шахматистов, которые не показывают ни радости, ни огорчения, ни удивления, и ты не знаешь, выигрывают они или проигрывают, пока не посмотришь на доску.

Она ответила, и он прочитал её слова на экране ноутбука, куда программа speech-to-text транслировала жестовый перевод, который она предпочитала голосу, когда речь шла о точных формулировках:

– Статистика – это описание данных. Язык – тоже описание данных. Разница – в наличии грамматики.

– Грамматика, – повторил Волков, и в его голосе, он знал, прозвучало то, что Вера не услышала, но, возможно, прочитала на его лице: не раздражение – беспокойство. – Ты берёшь термин из лингвистики и применяешь его к физике. Это метафора, не метод.

– Контекстно-свободная грамматика – это формальная математическая конструкция. Она не принадлежит лингвистике. Лингвистика её заимствовала.

Формально она была права. Иерархия Хомского – четыре класса формальных грамматик – была математическим инструментом, применимым к любым символьным системам, не только к человеческим языкам. Но Волков провёл достаточно лет в науке, чтобы знать: формальная правота – самый опасный вид правоты, потому что она позволяет быть неправым по существу и не замечать этого.

– Твоя система обучена на данных, – сказал он, и это был аргумент, который он повторял как молитву, потому что в нём была сила. – ROSETTA ищет паттерны. Паттерны – это то, что делает любая нейросеть. Покажи ей облака – она найдёт лица. Покажи ей шум – она найдёт структуру. Это не потому что структура там есть. Это потому что структура – это то, что она обучена находить.

Вера смотрела на него. В её глазах – карих, немного суженных, словно она постоянно щурилась, вглядываясь в нечто далёкое, – не было обиды, не было вызова. Было что-то, что Волков определял как терпение. Терпение человека, привыкшего ждать, пока собеседник договорит, не потому что тот говорит что-то важное, а потому что перебивать – дурной тон.

– Именно поэтому мне нужно больше данных, – сказала она. – Чтобы отличить паттерн от парейдолии.

Парейдолия. Он ненавидел это слово. Не слово как таковое – оно было точным, медицинским, обозначало склонность мозга видеть значимые образы в случайных стимулах: лица в облаках, фигуры в пятнах Роршаха, послания в космическом шуме. Он ненавидел его, потому что оно описывало его собственный кошмар. Тридцать лет в SETI – тридцать лет балансирования между надеждой и парейдолией, между «может быть, этот сигнал настоящий» и «нет, это твой мозг, которому нужен смысл, как лёгким нужен кислород, и он его создаёт, если не находит». Всякий раз, когда Волков видел аномалию в данных – а он их видел, десятки раз, сотни, – его первой мыслью было: вот оно. И второй: нет, это ты. Третьей мысли он достигал не всегда. Иногда между первой и второй он зависал на минуты, часы, однажды – на неделю, в 2008-м, когда сигнал на частоте 1.42 гигагерца от звезды HD 164922 выглядел настолько убедительно, что он уже начал составлять черновик статьи, прежде чем коллега из Аресибо объяснил, что источником был проезжающий спутник.

После того случая он установил правило. Для себя, для группы, для каждого, кто работал с ним: прежде чем вы решите, что нашли сигнал, – найдите три причины, почему это не сигнал. Если не можете найти три – найдите одну и возведите её в куб. Потому что цена ложноположительного срабатывания в SETI – не ошибка в статье. Цена – репутация всей дисциплины. Одно ложное «мы нашли внеземной разум» – и финансирование прекращается на поколение. Так произошло с «марсианскими микробами» в 1996-м: метеорит ALH 84001, пресс-конференция в Белом доме, президент Клинтон говорит о «самом важном открытии в истории», потом – годы разбирательств, и структуры, которые казались окаменевшими бактериями, оказались минеральными артефактами. Осадок остался на двадцать лет.

Волков не хотел быть человеком, который оставляет осадок.

Он встал из кресла, подошёл к окну. За окном – пустыня, не та, что наверху, на плоскогорье, а её нижний ярус: песчано-каменистая равнина с редкими кактусами и дорогой, ведущей к Сан-Педро. На парковке стоял автобус, который через полчаса повезёт дневную смену наверх, к антеннам. Волков не ездил наверх каждый день – его работа была здесь, на уровне управления, согласования, отчётов. Он писал заявки на грантовое финансирование, вёл переговоры с ESO и NAOJ, представлял проект на конференциях, говорил правильные слова правильным людям. Административная работа, которую он выполнял компетентно и ненавидел каждой клеткой тела, потому что она означала, что он перестал быть тем, кем стал когда-то, – слушателем.

В коридоре послышались голоса – утренняя смена, испанский вперемешку с английским, кто-то смеялся. Волков подумал: они молодые. Они ещё верят.

Он вернулся к столу. Открыл отчёт Веры за прошлую неделю – рутинный, сухой, три страницы таблиц и одна страница выводов: «Статистически значимых паттернов не обнаружено. Рекомендуется продолжение анализа на расширенном массиве данных». Пятьдесят первый запуск. Пятьдесят первый ноль. Волков прочитал это с чувством, которое не мог однозначно классифицировать: облегчение, что Вера не нашла того, чего он боялся, и разочарование, что она не нашла того, чего он хотел. Эти два чувства жили в нём одновременно, как два жильца в коммунальной квартире, которые друг друга не выносят, но деваться некуда.

Он знал Веру четырнадцать месяцев. Достаточно, чтобы составить карту, недостаточно, чтобы понять территорию. Карта выглядела так: тридцать шесть лет, глухая от рождения, мать – лингвист, отец – акустик (этот пункт он подчеркнул в уме дважды, потому что ирония казалась ему слишком литературной, чтобы быть случайной, – но случайности не читают литературу, им всё равно), образование – Бонн, Лейден, Кембридж, публикации – немного, но каждая точная, как хирургический разрез. Характер – закрытый, но не холодный: Волков видел, как она общается с Хорхе, ночным техником, – тепло, с шутками, которые она набирала на телефоне и показывала ему, и Хорхе смеялся, а Волков думал: она умеет быть с людьми, когда хочет. Она чаще не хочет.

Их отношения были тем, что в академическом мире называлось «продуктивное несогласие». Он давал ей свободу, потому что свобода – единственное условие, при котором нетривиальная мысль может родиться. Она принимала его скептицизм, потому что скептицизм – единственная проверка, которая отличает мысль от галлюцинации. Они спорили часто, уважительно и жёстко. Он ни разу не повысил голос – не потому что был вежлив, а потому что повышенный голос был бессмысленным инструментом в разговоре с человеком, который его не услышит. Она ни разу не уступила – не потому что была упрямой, а потому что уступить без доказательства было бы предательством по отношению к данным.

Иногда он ловил себя на том, что думает о ней как об оружии. Не в злом смысле – в инженерном. Она была инструментом, настроенным на частоту, которую никто другой не ловил. Её глухота – не дефект, а фильтр: мир приходил к ней через паттерны, через форму, через пространственную карту, минуя последовательный, временной, звуковой канал, и это давало ей доступ к типу восприятия, который слышащие учёные не могли воспроизвести, как дальтоник не может воспроизвести восприятие тетрахромата. Волков это понимал. И это его пугало.

Потому что если Вера действительно видела нечто, что другие не могли увидеть, – это означало, что тридцать лет SETI были не поиском, а слепотой. Что он и все его коллеги наводили на небо уши, когда нужно было наводить глаза. Что сигнал – если он был – не прятался в шуме, а был шумом. И что единственным человеком, способным его распознать, была женщина, которая не слышала ничего с рождения.

Волков не был готов к этой мысли. Он отгонял её, как отгоняют назойливое насекомое – без паники, но с растущим раздражением, потому что оно возвращалось. Каждый вечер, перед сном, когда мозг отпускал контроль и начинал блуждать, мысль приходила: а что если. И он отвечал ей: нет. И засыпал. И утром она ждала его, терпеливая, как кредитор.

Он закрыл отчёт Веры. Открыл почту. Тридцать два непрочитанных письма: грант от ESO требовал промежуточного отчёта, коллега из MIT предлагал совместную публикацию, администрация ALMA напоминала о сроках технического обслуживания антенн. Рутина. Масло, смазывающее механизм, который вращался без цели, – нет, у него была цель, и цель была благородной: понять Вселенную, – но механизм вращался так давно и так ровно, что цель стала абстракцией, а масло – реальностью.

Волков начал отвечать на письма. Его английский был безупречным – тяжёлым, слегка старомодным, с конструкциями, которые носители языка уже не использовали, но которые были грамматически неуязвимы. Он писал «I should be grateful if you could» вместо «Can you», и «It would appear that» вместо «It seems», и коллеги иногда подшучивали, что его письма звучат как переводы с викторианского английского, не подозревая, что он переводил не с английского, а с русского – с того русского, на котором говорил его отец, военный инженер, человек, для которого точность формулировки была не стилем, а дисциплиной.

Отец умер в 2019-м, в Нижнем Новгороде, который к тому времени давно перестал быть Горьким. Рак лёгких – он курил «Беломор» до семидесяти, и когда Дмитрий говорил ему бросить, он отвечал: «Мне лёгкие нужны, чтобы дышать, а не чтобы жить вечно». Логика, которую невозможно было оспорить, потому что она стояла на фундаменте, который Дмитрий тоже унаследовал: жизнь измеряется не длительностью, а содержанием. Отец проектировал ракетные комплексы. Сын слушал небо. Оба искали нечто, невидимое и потенциально смертоносное. Оба не находили.

Третье письмо в ящике было от Веры. Временна́я метка – 04:12 местного времени. Тема: «Расписание на завтра». Текст: «Дмитрий Аркадьевич, мне нужно дополнительное время на AOS завтра. Хочу перезапустить анализ с расширенным набором входных данных. Ланг В.». Коротко, сухо, без объяснений. Как всегда. Вера писала письма так, как хирург делает разрезы: минимальная длина, максимальная глубина.

Он посмотрел на часы. Четыре двенадцать ночи – она ещё была наверху, когда отправила это. Двенадцатичасовая смена вместо шести. Хорхе, вероятно, снова писал ей про сон. Волков подумал: она что-то нашла. И тут же подумал: нет, она каждый раз запрашивает дополнительное время. Это не значит, что она нашла. Это значит, что она упрямая.

Но четыре двенадцать ночи.

Он набрал ответ: «Одобрено. Не забудьте поспать, Вера Алексеевна». Отправил. Подумал секунду, открыл лог активности ROSETTA – он имел доступ ко всем логам, это была его система, его проект, его ответственность. Лог показывал: последний запуск ROSETTA завершился в 03:17 по местному. Результаты – стандартный файл с метриками. Волков открыл его.

Сигма-уровень: 4.7.

Он моргнул. Перечитал. Прокрутил вниз, к строке автокорреляционного модуля. Прочитал примечание.

«Обнаружена иерархическая самоподобная структура в безразмерных соотношениях фундаментальных констант. Топология: контекстно-свободная грамматика с глубиной рекурсии ≥ 4».

Волков положил руки на стол. Они не дрожали – ещё нет. Тело отставало от ума, и ум ещё не решил, как реагировать, а пока он не решил, тело ждало. Он снова перечитал строку. Потом ещё раз. Потом откинулся в кресле, которое было слишком удобным для этого момента, и посмотрел в потолок – белый, подвесной, с люминесцентной лампой, которая гудела на до-диез.

Контекстно-свободная грамматика. В фундаментальных константах.

Первая мысль: артефакт. Должен быть. Обязан быть. Нейросети находят паттерны в белом шуме – это задокументировано, воспроизводимо, банально. ROSETTA обучена на данных, в которых есть реальные корреляции (физические константы связаны между собой через теоретические модели), и система могла усилить эти корреляции до уровня, на котором они начинают выглядеть как структура. Классический артефакт. Учебный пример.

Вторая мысль: 4.7 сигма. Это много. Это выше порога, при котором физики начинают публиковать статьи. Хиггсовский бозон был подтверждён при пяти сигмах. 4.7 – на расстоянии вытянутой руки.

Третья мысль: Вера не написала об этом в письме. Она написала «хочу перезапустить анализ с расширенным набором». Она не написала «я нашла». Это значило одно из двух: либо она ещё не уверена и хочет проверить, прежде чем сообщать – что было бы правильно, профессионально, именно то, чему он её учил. Либо она не доверяет ему достаточно, чтобы сообщить.

Оба варианта были неприятны. Первый – потому что, если она права и паттерн реален, задержка с сообщением может стоить данных. Второй – потому что это означало, что он провалился как руководитель: создал атмосферу, в которой его постдок боится ему рассказать.

Он закрыл лог. Потом открыл снова. 4.7 сигма смотрели на него, как цифры на медицинском анализе, которые ты не хочешь видеть, но не можешь не прочитать.

Волков встал, подошёл к окну. Солнце стояло высоко – десять утра, Атакама, ни облачка, свет жёсткий, белый, беспощадный, – и пустыня лежала перед ним, плоская и бесплодная, как лист бумаги, на котором ничего не написано.

Или – на котором написано, но ты не умеешь читать.

Он стоял у окна и думал о тау Кита. О ночи в 1991 году. О пике на экране спектроанализатора. О трёх секундах уверенности, после которых мозг включил скепсис, и скепсис спас его – от ошибки, от позора, от ложного крика «нашёл!», который разрушает карьеры и целые дисциплины. Скепсис был его бронёй, его инструментом, его формой любви к науке – потому что любить науку означало защищать её от себя самого, от своего желания найти.

Но.

Четыре целых семь десятых.

Волков вернулся к столу. Сел. Открыл файл с конфигурацией ROSETTA и начал читать – медленно, строчку за строчкой, так, как читал тридцать три года назад показания спектроанализатора после того, как пик исчез. Тогда он искал ошибку, которая объяснила бы появление пика. Сейчас он искал ошибку, которая объяснила бы появление грамматики. Тогда – нашёл: помеха от спутника, отражённая ионосферой. Сейчас – ещё не нашёл. Но не потому что ошибки нет. Потому что он ещё не дочитал.

Он будет читать весь день. Он будет проверять каждый параметр, каждый слой сети, каждое решение, принятое при обучении. Он будет искать причину, по которой результат неверен, – потому что результат обязан быть неверен, потому что альтернатива означает, что Вселенная устроена так, как ни один физик – ни один, за всю историю дисциплины – не предполагал: не как механизм, не как процесс, не как случайность, а как высказывание.

А Волков не был готов жить во Вселенной, которая говорит.

Он не был готов – и он знал почему. Потому что если Вселенная говорит, значит тридцать лет, которые он провёл, слушая, были не поиском, а глухотой. Не героической, не трагической – просто глухотой. Он слушал неправильно. Он искал звук, а нужно было искать форму. Он ждал сигнала, а нужно было увидеть структуру. И единственный человек, который это понял, – та, которая не слышала ни единого звука с рождения.

Волков посмотрел на фотографию на стене – на себя, молодого, рядом с Дрейком. Два человека, которые верили. Один умер, не услышав. Второй – пока жив, пока не услышал. Пока.

Он снял очки – привычка, когда нужно было подумать: без очков мир размывался, терял детали, становился набором цветных пятен, и в этой нечёткости думалось легче, потому что детали отвлекали. Лампа гудела. Кондиционер работал. Где-то за стеной звучали голоса – обычные голоса обычных людей, обсуждающих обычные вещи: графики, данные, обеды. Звуки, которые Вера Ланг никогда не слышала.

Он надел очки. Повернулся к экрану. 4.7 сигма.

Прежде чем вы решите, что нашли сигнал, – найдите три причины, почему это не сигнал. Его собственное правило. Он начал искать.