Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья

Эдмунд Гуссерль

Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья

Введение

«Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья» занимает в гуссерлевском корпусе положение одновременно маргинальное и стратегически центральное. Маргинальное — потому что эта работа не была завершена и опубликована при жизни Гуссерля; она дошла до нас в виде фрагментов, редактированных Марли Биммель и изданных в составе Husserliana (Band V) лишь в 1952 году. Центральное — потому что именно здесь Гуссерль предпринимает то, что в «Идеях I» было лишь намечено, а в «Идеях II» разработано в направлении конституирования конкретных регионов: систематическое обоснование связи между феноменологией и фундаментом наук. Заголовок третьей книги — «Феноменология и основания наук» — указывает на задачу, которую Гуссерль ставил перед собой с самого начала: показать, что феноменология не является одной из наук наряду с другими, но есть наука об истоках, без которой все остальные науки остаются догматическими.

Настоящее издание включает четыре главы, каждая из которых выполняет строго определённую функцию в этом обосновании, а также четыре приложения, проливающих свет на генезис текста и его отношение к «Идеям II». Задача предлагаемого разбора — не резюмировать содержание по параграфам (это уже сделано в аналитических обзорах, сопровождающих каждую главу), а реконструировать внутреннюю логику движения мысли Гуссерля и оценить философское значение этого движения.

Первая глава («Различные регионы реальности») закладывает онтологическую основу всего трактата. Гуссерль различает три фундаментальные категории реальности — материальную вещь, живое тело (Leib) и психику — не через эмпирическое обобщение, а через анализ конститутивных апперцепций, в которых эти категории даны. Ключевой ход состоит в том, что различие Leib/Körper (живое тело/материальное тело) не является просто терминологическим уточнением; оно фиксирует особый способ данности, в котором ощущения локализуются в теле, не будучи при этом пространственно протяжёнными в том же смысле, что и физические свойства. Тактильное ощущение, с одной стороны, конституирует внешний объект (шероховатость стола), а с другой — локализуется в ощущающей руке. Эта двойная функция, которую Гуссерль детально анализирует в § 2, делает Leib «нулевой точкой» ориентации и органом воли, несводимым к физическому телу. Отсюда следует необходимость разграничения соматологии (науки о живом теле как носителе ощущений) и психологии (науки о психике как реальности, основанной в теле). Это разграничение имеет не только классификационное, но и критическое значение: оно блокирует натуралистическое отождествление психического с физиологическим, не впадая при этом в дуализм субстанций.

Вторая глава («Отношения между психологией и феноменологией») переводит онтологическое различение в методологическую плоскость. Центральный вопрос здесь: если феноменология исследует сущности, а психология — факты, то как возможна их продуктивная связь? Ответ Гуссерля, разворачиваемый в §§ 5–9, состоит в том, что феноменология даёт психологии то, чего ей принципиально не хватает — эйдетическое основание. Экспериментальная психология, сколь бы точной она ни была, остаётся догматической, поскольку её понятия (восприятие, память, воля) не прояснены в своей сущностной структуре. Феноменология же исследует эти структуры через эйдетическую редукцию, которая, как подчёркивает Гуссерль в § 8, не отвергает эксперимент, но переопределяет его функцию: эксперимент может служить феноменологии лишь как средство получения «образцовых интуиций», а не как источник фактических истин. Параграф 10, посвящённый Больцано, Лотце и Брентано, важен не только исторически: Гуссерль настаивает, что ни один из этих мыслителей не совершил «эйдетического поворота», и тем самым отграничивает свою феноменологию от дескриптивной психологии Брентано, от формальной логики Больцано и от компромиссной метафизики Лотце.

Третья глава («Отношение феноменологии и онтологии») — систематическое средоточие трактата. Тезис, который Гуссерль формулирует в §§ 14–15, звучит парадоксально: феноменология «включает» в себя все онтологии, поскольку их основные понятия и аксиомы суть не что иное, как эйдетические взаимосвязи чистого сознания. Однако это включение не означает тождества. Онтолог полагает сущности как объективные; феноменолог исследует, как эти сущности конституируются в ноэматических связях. Различие установок принципиально: онтологическая аксиома о том, что физическая вещь протяжённа, и феноменологическое описание того, как протяжённость конституируется в восприятии, — это не одно и то же суждение, хотя между ними существует эйдетическое отношение. Параграф 16, посвящённый различию ноэмы и сущности, доводит это различие до предела: ноэма «круглого квадрата» существует как логическое значение, но сущности «круглый квадрат» нет. Отсюда следует, что онтологические истины могут служить критериями правильности феноменологических описаний, но окончательная инстанция — феноменологическая интуиция.

Четвёртая глава («Метод прояснения») завершает трактат критикой догматической науки и наброском программы прояснения (Klärung). Гуссерль различает три типа понятий — логико-формальные, региональные и материальные конкретизации — и показывает, что прояснение должно следовать порядку их фундирования. Но главное здесь не классификация, а диагноз: развитые науки, чем более они «точной» становятся, тем больше смещаются в символическую сферу, где понятия функционируют как фишки, без интуитивного исполнения. Наука превращается в «фабрику» ценных утверждений, но понимание (Einsicht) утрачивается. Прояснение, таким образом, есть не просто методологическая процедура, а этическая и философская задача: вернуть наукам их изначальное призвание — быть познанием, а не только техникой.

Приложения имеют особую ценность для понимания генезиса трактата. Первое приложение, представляющее собой фрагмент рукописи 1912 года, содержит анализ конституирования психического через эмпатию (Eindeutung) и интерсубъективную объективацию. Именно здесь Гуссерль показывает, что объективность психики — как моей собственной, так и чужой — конституируется только через взаимопонимание множества Эго. Это положение, намеченное в «Идеях III», станет центральным в «Картезианских размышлениях». Приложение IV («Тип — эмпирическая классификация») интересно тем, что Гуссерль проводит различие между геометрическим образованием понятий и феноменологической типологией: тип не является ни эмпирическим обобщением, ни идеальной сущностью в платоновском смысле, но интуитивно данным единством, раскрываемым в редукции.

Философское значение «Идей III» определяется тем, что здесь Гуссерль с наибольшей ясностью формулирует, почему феноменология не может быть «региональной» дисциплиной наряду с другими. Если бы она была таковой, она нуждалась бы в онтологическом обосновании извне. Но поскольку она исследует конституирование любых регионов в сознании, она сама есть условие возможности любой онтологии. Это не означает, что феноменология «поглощает» онтологию в гегелевском смысле; скорее, она показывает, что онтологические полагания имеют смысл только как корреляты определённых интенциональных актов. Отсюда — двойственное отношение Гуссерля к наукам: он не отвергает их результаты, но настаивает, что без феноменологического прояснения их понятий эти результаты остаются непонятыми. «Идеи III» — это не метафизический трактат, а работа о том, что значит понимать, и почему науки, достигшие высочайшей точности, могут при этом утратить понимание собственных оснований.

Предлагаемый ниже разбор следует структуре трактата, но в каждом разделе ставит задачу реконструировать аргументативную линию, а не только изложить содержание. Читателю, впервые обращающемуся к «Идеям III», рекомендуется начинать с третьей главы (§§ 13–17) как наиболее систематической, затем обратиться к первой главе для онтологического контекста и лишь после этого — ко второй и четвёртой, которые предполагают уже усвоенное различие между феноменологией, онтологией и эмпирическими науками.

Оценка историко-философского положения Идеи III и полемического контекста.

«Идеи III» редко читают как самостоятельное произведение; чаще их рассматривают либо как приложение к «Идеям I», либо как черновик, не заслуживающий systematic attention. Такое отношение несправедливо. Именно в третьей книге Гуссерль с наибольшей остротой ставит вопрос, который остаётся открытым и для поздней феноменологии: если феноменология исследует конституирование любых регионов бытия, то в каком смысле она сама может быть онтологией? Ответ, который здесь намечается, — феноменология не есть онтология, но она есть условие возможности любой онтологии — определяет дальнейшую судьбу гуссерлевского проекта и его размежевание с ключевыми современниками.

Историко-философский контекст: полемика с Ингарденом и Хайдеггером.

Наиболее существенное напряжение, определяющее рецепцию «Идей III», связано с вопросом о тождестве феноменологии и онтологии. Гуссерль настаивал на их различии; Роман Ингарден, один из самых внимательных читателей «Идей», склонялся к их сближению; Мартин Хайдеггер в «Бытии и времени» прямо отождествил феноменологию с онтологией, избавив себя от гуссерлевской проблематики сознания. Это отождествление имело далеко идущие последствия: если феноменология есть онтология, то региональные онтологии «Идей III» становятся лишь предварительными набросками, а теория абсолютного сознания — избыточным метафизическим остатком. Гуссерль осознавал эту опасность и в полемике с учениками неизменно подчёркивал, что «феноменология не тождественна онтологии». Без этого контекста третья глава «Идей III» кажется абстрактной схоластикой; в контексте же она предстаёт как решающий ход в борьбе за сохранение трансцендентального измерения феноменологии.

Особый интерес представляет вопрос о том, как сам Гуссерль оценивал «Идеи III» в позднейшие годы. В 1931 году он написал «Послесловие» к «Идеям», которое должно было разъяснить ядро его философии и защитить её от «ошибочных воззрений» новых феноменологических направлений. Хотя «Послесловие» формально относится ко всем трём книгам, его полемический запал направлен прежде всего против хайдеггеровского понимания феноменологии как фундаментальной онтологии. Гуссерль настаивает на том, что субъективность не может быть растворена в «бытии-в-мире», и что трансцендентальная редукция остаётся необходимой, сколь бы «антропологически» привлекательным ни казалось её устранение. Это позднее свидетельство подтверждает: различие между феноменологией и онтологией, проведённое в «Идеях III», не было для Гуссерля технической деталью. Оно было принципиальным.

Структура трактата и его незавершённость.

Незавершённость «Идей III» — не случайный биографический факт, а существенная характеристика текста. Гуссерль работал над третьей книгой в 1912 году, одновременно с «Идеями II», но так и не довёл её до публикации. Текст, изданный Биммель в Hua V, представляет собой редакторскую реконструкцию на основе рукописей разной степени готовности. Это объясняет его стилистическую неоднородность: некоторые параграфы (особенно § 8 и § 16) отшлифованы до уровня, сопоставимого с «Идеями I»; другие (особенно в первой главе) фрагментарны и местами повторяют уже сказанное в «Идеях II». Тем не менее именно эта незавершённость делает текст ценным для понимания гуссерлевской лаборатории: здесь видны ходы мысли, которые в позднейших работах были либо отброшены, либо, напротив, развиты в ином направлении.

Четыре приложения, включённые в издание, проливают свет на генезис трактата. Первое приложение, фрагмент рукописи 1912 года, содержит анализ конституирования психического через эмпатию (Eindeutung) и интерсубъективную объективацию. Именно здесь Гуссерль показывает, что объективность психики — как моей собственной, так и чужой — конституируется только через взаимопонимание множества Эго. Это положение, намеченное в «Идеях III», станет центральным в «Картезианских размышлениях». Приложение IV («Тип — эмпирическая классификация») интересно тем, что Гуссерль проводит различие между геометрическим образованием понятий и феноменологической типологией: тип не является ни эмпирическим обобщением, ни идеальной сущностью в платоновском смысле, но интуитивно данным единством, раскрываемым в редукции. Это различие имеет методологическое значение, выходящее за пределы «Идей III»: оно лежит в основе гуссерлевского понимания эйдетики как науки, несводимой ни к индукции, ни к дедукции из аксиом.

Значение для современной феноменологии.

В современной исследовательской литературе «Идеи III» занимают маргинальное положение. Их редко цитируют; ещё реже читают систематически. Это отчасти объясняется тем, что центральные темы трактата — региональная онтология, различие Leib/Körper, прояснение понятий — были более полно разработаны в других работах Гуссерля. Однако есть по крайней мере три области, в которых «Идеи III» сохраняют актуальность.

Во-первых, это проблема региональных онтологий и статуса социальных наук. Как отмечают исследователи, именно «Идеи III» открывают дорогу к исследованию положения социальных наук и их миров в региональных онтологиях. Гуссерль различает три типа восприятия — материальное, телесное и духовное — и соответственно три региона, которым соответствуют три класса наук. Задача феноменологии — прояснить региональные понятия, задающие границы этих регионов, но не вмешиваться в практику частных наук. Эта схема, при всей её абстрактности, предлагает модель обоснования социальных наук, которая избегает как натуралистического редукционизма, так и герменевтической беспочвенности.

Во-вторых, это различие ноэмы и сущности (§ 16), которое остаётся одним из самых тонких и наименее освоенных различений гуссерлевской феноменологии. Если ноэма «физической вещи» не есть сущность физической вещи, то онтологические аксиомы не могут служить непосредственным основанием феноменологических описаний. Это различие имеет прямые следствия для методологии феноменологического исследования: оно запрещает смешивать описание того, как вещь дана, с описанием того, что вещь есть. В современной феноменологии, особенно в работах, ориентированных на «реалистическую» интерпретацию Гуссерля (Ингарден, Шпигельберг), это различие нередко стирается. «Идеи III» напоминают, почему его следует сохранять.

В-третьих, это метод прояснения (Klärung), которому посвящена четвёртая глава. Критика «символического мышления» развитых наук и требование вернуть понятия к интуитивному исполнению сохраняют свою остроту в контексте современных дискуссий о кризисе научной рациональности. Гуссерль не отвергает науку; он отвергает науку, утратившую понимание собственных оснований. Это позиция, которая не совпадает ни с сциентизмом, ни с антисциентизмом, и которая, возможно, именно сегодня заслуживает большего внимания, чем в 1912 году.

Заключительное замечание о чтении «Идей III».

«Идеи III» не следует читать как систематический трактат, каковым они не являются. Их следует читать как лабораторный журнал, в котором Гуссерль проверяет на прочность различения, установленные в «Идеях I», и подготавливает почву для работ 1920-х годов. Ценность этого текста не в законченности, а в честности мысли, которая не боится признавать трудности и оставлять вопросы открытыми. Вопрос о том, как соотносятся феноменология и онтология, остаётся открытым и после «Идей III» — но после них уже нельзя делать вид, что он не существует.

Глава первая. Различные регионы реальности

(материальная вещь, живой организм, психика), соответствующие им основные виды апперцепции и возникающие из них науки

В нашем феноменолого-кинетическом методе мы установили фундаментальное различие между просто материальной вещью, живым организмом и психикой, или психическим Эго, — различием, которое господствует во всяком восприятии мира, — и одновременно исследовали его в отношении его феноменологических первоисточников. Как интуитивно данная артикуляция переживаемой реальности — это различие предшествует всякому мышлению, особенно научно-теоретизирующему. А поскольку опытное мышление вообще способно черпать свой окончательный обосновывающий базис только из опыта — а это означает прежде всего связывать себя с собственным смыслом переживаемого, — то с самого начала ясно: такие основополагающие различия объективностей, возникающие из базовых конститутивных апперцепций, должны быть решающими для разделения научных областей и для смысла их проблематики. Теперь займёмся этим вопросом.

§1. Материальная вещь, материальное восприятие, материальная естественная наука (физика)

Прежде всего у нас есть материальные вещи. Как бы тесно — согласно нашим анализам — конституирование этих вещей ни было переплетено с конституированием других категорий реальности, их единство задаётся особым типом и связью конститутивных актов. Первично презентирующим актом является материальное восприятие (восприятие физических вещей), восприятие физических тел. Тем самым обозначен базовый вид восприятия, полностью отграниченный от всякого иного. Мы намеренно не говорим «внешнее восприятие», поскольку восприятие живого организма, представляющее собой новый базовый вид, также могло бы и должно было бы так называться. Кроме того, никто не сможет осудить наше выражение на том основании, что восприятие не является чем-то материальным. Обозначать восприятие чего-то материального как материальное восприятие столь же оправданно, как обозначать восприятие внешнего как внешнее восприятие (которое само по себе, конечно, не является внешним), — и вообще это столь же оправданно, как любое подобное и совершенно неизбежное именование через перенос. Материальное восприятие — частный случай восприятия протяжённого, к которому, конечно, относятся и восприятия фантомов.

В связности материального опыта природа, конституирующаяся в нём, переживается как единообразное пространственно-временно-каузальное взаимодействие. Когда этот опыт становится теоретическим и обосновывает теоретическое мышление о природе, возникает материальная естественная наука. Объективность этой природы — природы в первом и фундаментальном смысле — основывается на взаимопонимании множества переживающих Эго, обладающих живыми организмами, которые им являются и с которыми они приходят к согласию. Это переплетение материальной природы с живой органичностью и психическим никоим образом не препятствует её самостоятельности. Способ теоретического переживания и теоретических интенций мышления идёт исключительно через материальные апперцепции опыта. В познании природы исследователь природы естественно присутствует телом и душой — и не только отдельный исследователь, но и сообщество исследователей, к которому каждый знает, что принадлежит. Но как бы это ни было важно для конституирования Объективности природы, речь идёт о двух принципиально разных вещах: с одной стороны — мысленно проследить тотальную апперцепцию чего-то материального со всеми конститутивными компонентами, принадлежащими ей по сути (среди них — апперцепции организмически-психического), так, чтобы теоретически переживающий взор был направлен, фиксируя и определяя, на само материальное бытие; с другой стороны — быть теоретически направленным на живые организмы и психики и заниматься соответственно физиологическими и психологическими исследованиями, о которых нам вскоре предстоит говорить.

Вообще, где апперцепции основываются на апперцепциях и формируются апперцепции высшего порядка, там следует обращать внимание на укоренённую в сущности сложных апперцепций возможность варьировать установку тематического взора, который как теоретический определяет теоретическую тему и определяет её в смысле, предписанном апперцепцией. Поскольку в апперцептивном комплексе конституирования реальностей опыт материальности представляет собой низшую ступень, конституирующую реальность вообще, теоретически переживающий взор схватывает материальное как нечто существующее в себе, не основанное, не предполагающее в себе что-то иное и не имеющее под собой чего-то иного. Материальная природа предстаёт как нечто совершенно замкнутое и сохраняет свою замкнутую целостность — и то, что ей подлинно принадлежит в этой замкнутости, — не только в простой связности теоретического опыта, но и в связности теоретического опытного мышления, которое мы называем (или должны были бы называть) естествознанием в обычном смысле, или, точнее, материальной естественной наукой.

Как различные уровни познания природы определяются шаг за шагом конституированием материальной Объективности с присущим ей смыслом; как, в частности, должны решаться трудные проблемы прояснения дескриптивной (в противоположность объяснительной) науки; как может быть освещён принципиально различный способ образования понятий и суждений в обеих — это отдельная область феноменологического исследования теории науки. Связанные с этим вопросы мы обсудим в другом месте.

Здесь укажем лишь на одно, что должно постоянно учитываться во всяком познании реальности — будь то материальной или какой-либо иной. Согласно нашим анализам, в отношении сущности переживаний, в которых конституируется реальность, познание реального и познание каузальности неразрывно связаны. Всякая наука о реальном является каузально-объяснительной, если она действительно и в смысле объективной значимости хочет определить, что есть реальное. Познание каузальных отношений не является чем-то вторичным по отношению к познанию реального — как если бы реальное сначала существовало в себе и для себя и лишь затем, как нечто несущественное для его бытия, вступало в отношение с другими реальностями, воздействуя на них и испытывая воздействие; как если бы, соответственно, познание могло выявить и определить собственную сущность реального, независимую от познания его каузальных связей. Дело, скорее, в том, что для реальности как таковой принципиально важно не иметь подобной собственной сущности; напротив, она есть то, что она есть, только в своих каузальных отношениях. Она есть нечто принципиально относительное, требующее своих соответственных членов, и только в этой связи члена и соответственного члена каждый является «субстанцией» реальных свойств. Единственная субстанция (в том смысле, что всякая объективная реальная вещь есть субстанция) — бессмыслица. Субстанция в смысле известных определений Декарта и Спинозы есть, таким образом, нечто принципиально иное, чем объективная реальность в смысле наших разграничений.

С другой стороны, каузальность не так просто дана в контексте опыта — как, иным образом, не просто дано и само реальное, стоящее в каузальных отношениях. Конечно, в определённом смысле всегда можно сказать: где было переживание, там было что-то пережито, а значит, и дано — дано без дальнейших условий, например, дерево, которое мы видим. И оно дано в своих обстоятельствах. Но что касается последних, они лежат в полном окружении, воспринимаемом вместе с ним, и то, что в нём оказывается собственно каузально определяющим обстоятельством, остаётся неясным. Теоретически переживающий взор легко схватывает отличительные черты воспринимаемого, данные согласно восприятию; и поскольку есть сознание чего-то реального, есть и сознание каузальности — но совершенно неясное и могущее быть выявленным, подготовленным и концептуально определённым только посредством теоретического анализа и исследования опыта.

С другой стороны, и само реальное — субъектный член реального отношения — есть нечто неопределённое; реальный объект дан только односторонне; реальное состояние, хотя и воспринятое, сможет показывать себя всё богаче в процессе восприятия, если оно неизменно; в процессе его изменений свойство, заявляющее о себе в них, будет выступать всё совершеннее в принадлежащих ему реальных обстоятельствах и т. д. Таким образом, как можно видеть с самого начала, научное исследование требует всё нового проникновения в реально-каузальные связи.

Какие методы требуются для получения объективно значимых суждений о реальности (и какие условия должны быть предписаны в самой сущности опыта для возможности таких суждений) — обсуждение этого составляет отдельную тему. Нас интересовало лишь прояснить, почему каузальное исследование играет такую доминирующую роль в науках о реальном и отчего в наших дальнейших рассуждениях так много говорится о каузальности.