"Философия Первая". Курс лекции (1923/24)

Категориальные понятия, то есть возможные априорные формы определения, в которых определяются объекты мысли в возможных осуществимых согласованно суждениях, отличаются от понятий, которыми определяются сами суждения; таким образом, онтологические категории противопоставляются апофантическим категориям. Но, с другой стороны, "пропозиция" или "суждение" — мы можем сказать также "положение вещей мышления" или положение вещей "мыслимое" как таковое — само по себе есть онтологическая категория, поскольку каждое из них делает возможными формы суждений, в которых оно функционирует как определяющий субстрат. Исследовать все возможные формы конструирования, посредством которых объекты мысли порождают объекты мысли и определения, которые для них получаются, — естественно, также задача формальной онтологии. Она занимается всеми возможными формами суждений, в которых, с другой стороны, должны находиться все возможные определения объектов мысли.

Но этого достаточно. Видно, что здесь нераздельные корреляции связывают объект и суждение (или "объекты" и "положения вещей" — оба рассматриваемые теперь как чистые позиционные смыслы, как чистые "мыслимые образования") — и что это единая априорная наука, которая, относясь к самой себе, трактует об объектах и положениях вещей, направляясь либо специально к формам положений вещей или суждений и их законам следствия, либо к субстратам объектов и их последовательному определению. Все понятия, которые здесь появляются, логико-аналитические категории, суть понятия, извлеченные чисто из "смысла". Точно так же, как относительно пропозиций говорится лишь о "согласованности" (Konsistenz), а не об "истине", относительно объектов говорится лишь о "возможности быть мыслимым без противоречия", а не об их объективной возможности или их реальности. Таким образом, формальная онтология или формальная апофантика, каждая, взятая подлинно в своей полной протяженности, есть "аналитика".

С какой методологической несовершенностью действовала традиционная логика, как далека она осталась от идеи универсальной формальной логики — которая, вправду, лишь с Лейбница начала проникать недостаточно [в сознание] под именем "mathesis universalis" — и от включенной в нее формальной онто-логии, можно заключить из того факта, что среди специальных научных дисциплин, которые противостояли логике, выступили также некоторые — несомненно, математические дисциплины — которые, как арифметика, целиком подпадают под идею формальной онтологии как важные, но малые секторы последней. Так что то, что в историческом сознании научного человечества предстает далеким под названиями логика и арифметика, и столь же далеким, как логика и физика или логика и политика, должно было бы, вправду, быть теснейшим образом соединено. Арифметика и апофантическая логика (например, силлогистика) обе подпадают, как дочерние дисциплины, под идею логики и логики, уже понятой как чисто аналитическая. С другой стороны, то, что в историческом сознании было теснейшим образом соединено, как арифметика и геометрия, должно было бы быть разделено. Геометрия требует пространственной интуиции, ее понятия должны опираться на объективную сферу, на пространственность. В арифметике же, напротив, модальности "нечто" вообще, как множество и количество, выражаются в понятиях, и, в принципе, необходимая очевидность — того же типа, что и та, которую можно получить в логико-апофантических понятиях следствия суждения. При внимательном рассмотрении, вся арифметика и, значит, вся аналитическая математика есть, в сущности, аналитика с другой ориентацией, логика следствия с другой ориентацией, то есть вместо того, чтобы направляться к предикативным полаганиям, к суждениям, она отнесена, скорее, к полаганию "объектов мысли". Но я не могу здесь дальше этим заниматься, так что должен удовольствоваться этими простыми намеками.

Упомянутые недостатки традиционной логики теснейшим образом связаны с некоторыми весьма радикальными методологическими недостатками, которыми страдала трактовка идеи истины и истинности, равно как и других идей модальных вариаций, существенно связанных с ними. Если логика, последовательно великим интенциям платоновской диалектики, хотела быть, вправду, универсальной и радикальной методологией для достижения истины, она не могла направлять свое исследование лишь на упомянутый план корреляции между истиной и истинностью, но должна была тематизировать также другую, коррелятивную, в свою очередь, предыдущей, корреляцию. Суждение есть судимое в судящей деятельности, и эта деятельность есть субъективная жизнь. Изначально истинное суждение — это то, которое удостоверяется в усмотрении (Einsicht), и истинно существующая объективность — это та, которая дается субъекту, испытывающему ее в самом переживании опыта или какого-либо иного способа интуирования или постижения, и определяется в усматривающем суждении. Объективно истинное суждение "есть" то, которое необходимо удостоверяется или может быть удостоверено для каждого в усмотрении и т.д. Необходимо исследование суждения и истины, исследование объекта и реальности, не только относительно суждения как тождественного смысла высказывания и относительно объекта как тождественного смысла субстрата, но также относительно субъективного в суждении, в усмотрении, в интерсубъективном и окончательном удостоверении, в полагании и испытывании объекта — и здесь особенно относительно субъективных модусов, в которых все это дается — в познающем переживании, в сознании — как сам мыслимый и истинный объект, как суждение в качестве пропозиции и истины.

Начиная с пионерских и восхитительных исследований Аристотеля в "Органоне", логическое исследование продолжалось преимущественно в том измерении, которое отмечают понятия пропозиции, истинной пропозиции, объекта, реально существующего объекта. И действительно, это было весьма естественным продолжением после периода субъективной рефлексии. Тот, кто, как ученый, должен защищаться от универсального скептицизма — а защита от скептицизма была "целью" греческого мышления при развитии фундаментальной методологии — и, таким образом, начинает радикально спрашивать, каким образом можно достичь истины и истинности в познавательной деятельности, направляется, в первую очередь, к предполагаемым содержаниям научных достижений, к пропозициям и теориям, но затем неизбежно приводится к ориентированным субъективно рефлексиям, имеющим своей целью сторону познания. Тогда ему становятся ясными различия между очевидностью и слепым мнением, между согласованным и противоречивым суждением и т.д. Из этого возникает первый способ обоснования познания, прокладывающий путь первому фундированию науки.

Глава третья. Первые размышления о познающей субъективности,

вызванные скептицизмом софистов

Лекция 5а: Открытие эйдетического познания и греческие истоки философских рациональных наук.

В конце предыдущего урока я начал говорить о том, что, хотя исследования платоновской диалектики – эти радикальные методологические размышления – вскоре вылились в логику, то есть в научную методологию, эта логика, в силу своей односторонности, так и не смогла реализовать преследуемую ею идею: полностью удовлетворительной методологии и той философии, которая должна была быть достигнута через нее, – философии в платоновском смысле. Я охарактеризовал как односторонность тот факт, что эта логика так и не поднялась до научной теоретизации тематического уровня, конституированного корреляцией между истиной (verdad) и истинным бытием (ser verdadero) и, в более общем смысле, между суждением (значением пропозиции) и предметом суждения. Я также упомянул другую корреляцию, относящую эти идеальные единства к познающей субъективности, а именно указал, что-то тождественное, что мы называем [эйдосом]... не является любой интуицией, но особой интуицией, одним словом, выявлением (puesta en evidencia) и т.д. С той же целью будет размышлять и о ценности интуиции, представляющей саму вещь или лишь претендующей на это, как, например, в случае внешнего опыта. Возможно, осознают, что, хотя внешний опыт субъективно дан как восприятие и схватывание самого предмета опыта, испытывающий субъект всегда получает лишь бытие с размытыми контурами и никогда – само окончательное бытие, и что то, что он каждый раз имеет в руках, сохраняет недостаток, будучи лишь "простым мнением" (bloße Meinung), которое никогда не достигает подлинной полноты самого бытия, даже если он усердно продолжает добывать дополнительные переживания. Поймут, что поэтому внешний опыт никогда не является сознанием, способным удовлетворить свое притязание на то, чтобы "самому" иметь, "самому" постигать сам предмет. Однако наука направлена не на истину вообще, в обычном и широком смысле слова, а на "объективную истину". Что же еще заключено в этом намерении достичь объективности?

Таковы были, следовательно, размышления, к которым принудила софистика как всеобщий скептицизм, отрицавшая всякую возможность познания объективной истины вообще и истинного бытия вообще. Целью этих размышлений было обоснование или, вернее, всеобщее, критическое и рефлективное осознание пережитого в самом познании, в самых различных модусах представления и суждения, интуитивного и неинтуитивного; размышление о основаниях говорить о совершенном или подлинном познании, отличая его от несовершенного познания и – возвышая его над всем – от объективного научного познания; наконец, о том, что должно было придать возможный смысл всем нормативным понятиям. Но хотя такого рода размышления о познании, ориентированные на субъективные модусы данности предмета (Gemeinten) в опыте и суждении, находились на переднем крае развития, это не означает, что вскоре было достигнуто широкое и успешное теоретическое освоение открывшейся здесь сферы субъективных модусов познания и, таким образом, познающей субъективности вообще и как таковой. Прошли тысячелетия, прежде чем смог быть разработан метод, пригодный для исследований в этом субъективном направлении, необходимых для критического самообоснования познания, и прежде чем стало возможным прийти к развитию радикальной и подлинной методологии познания. Не то чтобы первые критические размышления о познании, ни неустанные и глубокие предварительные исследования Платона, ни даже размышления о познании его великих последователей, которые они никогда не оставляли, остались без научного эффекта; напротив, Мы говорим лишь, что им недоставало необходимого преобразования в подлинно рациональную теорию сущности познания с субъективной точки зрения, и что вместо этого с большей или меньшей быстротой было достигнуто развитие частных наук, чье относительно удовлетворительное совершенство никоим образом не способствовало уменьшению этого недостатка. Очень скоро мы поймем важность этого. Рассмотрим сначала некоторые пояснительные детали.

Первые глубокие размышления о субъективном модусе подлинного познания принесли с собой, как свой первый и величайший успех, открытие "эйдетического познания" как познания "аподиктической" истины. Существует изначально очевидное – и также совершенное – продуцирование чистых сущностных понятий, и на них основываются сущностные законы, законы, постигаемые с аподиктической всеобщностью и необходимостью. Это открытие вскоре вылилось в основополагающее очищение и усовершенствование уже существующей математики, в ее преобразование в чистую математику, задуманную как чистая эйдетическая наука. Примем здесь во внимание, что по веским основаниям история строгих наук и главным образом наук точных в самом строгом смысле слова прослеживается вплоть до эпохи задолго до Платона, но их доплатоновским формам можно приписывать лишь значение примитивных научных форм. Так что только благодаря предварительной работе методологического и субъективного порядка, проделанной платоновской диалектикой, математика, прежде всего, приобретает свой специфически научный характер. Только так она становится чистой геометрией и чистой арифметикой, имеющими дело с идеально возможными пространственными и числовыми формами, понятыми в нормативном отношении к предельным идеям (идеалам), которые должны быть интуитивно открыты и к которым все эти возможности (возможные формы) приближаются. К этим чистым идеалам приближения ("чистые" единицы, "чистые" прямые и т.д.) относятся затем непосредственные сущностные понятия и законы, которые, в свою очередь, в качестве "аксиом" поддерживают все здание чистой дедукции. Первый классический систематизатор чистой математики, Евклид, был, как известно, платоником. Опираясь на великих предшественников, таких как Евдокс, он осуществляет в "Началах" первый разработанный набросок чисто рациональной науки согласно идеалу платоновской школы. Следует, однако, уточнить, что геометрия была первой наукой, задуманной и осуществленной "вне" общей методологии, согласно этому идеалу рациональности, обоснованному этой методологией. Она была первой наукой, которая выковала свои фундаментальные понятия в чистой эйдетической интуиции и установила идеальные законы, сущностные законы, законы, самоочевидные с аподиктической очевидностью, то есть как необходимости абсолютной значимости. Это первая наука, которая основывается на непосредственных сущностных законах, систематически упорядоченных, и, систематически выстраиваясь в формах чистой последовательности, открывает все опосредованные сущностные законы, там имплицированные, а затем рационально объясняет все особенное и фактические данности, которые могут быть вскрыты при применении этих законов, исходя из этого комплекса чисто рациональных закономерностей, выявляя их как априорные необходимости. С другой стороны, следует подчеркнуть, что идеал рациональности, возникший из предварительных критических исследований познания, сам обретает внутри методологии систематическую последовательность, и это одновременно с превращением математики в чисто рациональную математику. Я имею здесь в виду, естественно, Аналитику – основанную уже Аристотелем, прямым учеником Платона, – которая, несмотря на все несовершенство своего последующего развития как формальной логики пропозиций, истин и истинного бытия, с самого начала разрабатывает основные элементы рациональной дисциплины в том же смысле и, кроме того, методически, систематически и дедуктивно продвигаясь, доказывает сущностные законы последовательности и истины, с целью установить рациональные нормы для частного фактического суждения согласно его предполагаемым истинам и возможностям и его предполагаемым последовательностям и непоследовательностям.

Общая методология познания начинается, таким образом, как предварительное исследование, которое в общих размышлениях тщательно исследует оспариваемую возможность подлинного познания, достигая тем самым первого идеала рациональности. Затем, реализуя этот идеал в рамках своей собственной методологической области в определенном направлении, она начинает самоформироваться в этом направлении – то есть в измерении, очерченном идеями суждения, судимого предмета, истины, истинного бытия – как рациональная методология. Таким образом, из имманентной мотивации, произведенной ею самой, начинается развитие, в котором она начинает самоформироваться как чисто рациональная научная дисциплина, чисто рациональная согласно идее, намеченной ею же ранее. То же самое происходит с арифметикой и геометрией, которые, в соответствии с той же идеей, проектируются "вне" методологии как рациональные и подлинные науки, а затем и с другими науками. Здесь следует упомянуть рационально объясняющее естествознание, которое уже в Античности, с самых первых и наиболее примитивных своих начал – начал физики и астрономии – стремилось к оформлению. Конечно, это естествознание само не могло превратиться в чисто рациональную науку, но тем не менее оно уже имело (долгое время непризнанную) новую форму рационального объяснения фактов, поскольку, используя чистую математику как методический инструмент, оно предоставило эмпирическому познанию участие в сущностной необходимости (prinzipiell).

Рациональные науки, основанные таким образом, как "внутри", так и "вне" рамок методологии, были науками совершенно нового исторического типа. Они воплощают предварительно сформированный методологический идеал (конечно же, полностью определяющий только в своей реализации), который конституирует для всего будущего, вплоть до сегодняшнего дня, понятие подлинной науки. Но какими бы великими ни были их достижения, и сколь бы ни было так, что прежде всего чистая математика представляла изначально, так сказать, идею подлинной науки для всеобщего сознания и на протяжении тысячелетий была высоко ценимым образцом для новых основывающихся наук, они и все последующие науки были лишь "частными науками" или, вернее, были лишь "догматическими науками", которые мы с полным основанием должны противопоставить наукам "философским". Что означает это противопоставление догматических и философских наук?

Предшествующий анализ дает нам путеводную нить, чтобы уловить по крайней мере во всякой догматической рациональности необходимый, но еще не удовлетворенный дезидерат. Пока мы придерживаемся платоновской идеи философии как идеи, конституирующей цель познания, философскими науками для нас могут быть лишь науки, основанные на "абсолютном обосновании", то есть науки, способные защитить свое познание со "всех" точек зрения. Другими словами, это могут быть лишь науки, в которых ученый может полностью обосновать всякое познавательное построение в любом отношении, так что ни один вопрос, касающийся его легитимности, не остается без ответа, ни одна особенность познания, релевантная для такого вопроса, не остается без учета, будь то относящаяся к аналитическому смыслу высказываний, к соответствующим интуитивным содержаниям или к различным субъективным модусам, в которых познание осуществляется и в которых только и может являться высказанное и познанное. Что же сталось в новых возникающих науках с этой рациональностью, обеспечивающей обоснование со всех точек зрения, – это вопрос, к которому мы теперь и обратимся.

Лекция 6а. Требование теории познания, подразумеваемое платоновской идеей диалектики.

Мы закончили прошлый урок вопросом о том, что происходит с рациональностью наук нового типа, тех наук, что пожелали именовать себя "рациональными". Соответствовала ли "сама" евклидова геометрия, это подлинное чудо рациональности, платоновской идее философской дисциплины, производящей истинное и подлинное знание и таким образом говорящей нам в каждом истинном положении о том, что же в конечном счете поистине есть сущее? В конечном счете, то есть так, что исчерпывается всякое рациональное вопрошание. Посмотрим.

В первоначальном основании научных теорий, в их последующем развитии, когда они были приняты, и в их развертывании под именами формальной или чистой логики, чистой арифметики, геометрии и объяснительного естествознания, положения устанавливались не как попало и не принимались слепо. Формировались не просто суждения, а "усматривающие" (einsichtig) суждения, будь то непосредственной очевидности или очевидные через опосредованное следствие, то есть через убежденность в необходимости следствия. Имело место "усмотрение" (Einsicht) в релевантных суждающих понятиях, и смысловое содержание каждого высказывания сообразовывалось с самой объективностью, с самим положением дел соответствующей области, на которую были направлены научные усилия в данном случае, с совершенной и явной адекватностью. То, что достигалось, достигалось с сознанием достижения результата, и сам исследователь — одновременно обосновывающий субъект — приобретал в сопутствующем рефлексивном рассмотрении убежденность в его достижении. Что еще можно было требовать?

И все же, не должно ли быть возможно, в самом деле, нечто большее, лучший результат в отношении тех проверочных рефлексий, которые ученый постоянно осуществляет в ходе своей работы? Такие рефлексии состоят в чистом направлении взгляда на процесс и результат умственной операции, на продуцируемые смысловые содержания, на мотивированные переживания и на те, что имели место спонтанно, или на любую другую проясняющую или проверяющую интуицию. Особенно смотрят, удовлетворяют ли смысловые содержания определенным образом соответствующим интуитивным содержаниям и, таким образом, чисто мыслимое как таковое (то, что мы называем чистым аналитическим смыслом) точно ли в полном смысле сообразуется с интуитивно данным, или же, в конце концов, тут или там не сообразуется, и нужно изменить или отбросить предположенное. Осуществляя эти рефлексии, "ученый" всегда направлен на объект, теоретическое определение которого он поставил себе целью. Но в ходе процесса он может спросить себя, видел ли он, например, этот объект достаточно близко, не должен ли он посмотреть на него с другой стороны и т.д., и если в результате этих новых соображений обнаруживается необходимость внести изменения в определение объекта, он оправдывает их перед собой, говоря, например, "Объект на самом деле не таков, как я думал, и это показал мне новый аспект, под которым я его рассмотрел" и т.д.

Этот вид рефлексий ясно показывает, что в случайных изменениях перспективы, осуществляемых для обоснования своей деятельности, ученому становится явным, что в определении объекта, который он всегда имеет в виду как один и тот же, решающими для него являются, тем не менее, различные модусы субъективной явленности, в которых этот объект ему предстает. Он может делать это более или менее тщательно и глубоко, в зависимости от потребностей момента. Во всяком случае, это простое смотрение, и в рамках этого субъективного исследования это практическая деятельность, в которой он признает и удерживает, запечатлевая в памяти, или отвергает и размышляет. Но это исследование и эта деятельность всегда остаются привязанными к единичному случаю как конститутивным элементам единичной научной деятельности.

Однако, не следует ли здесь требовать большего? Не могли бы здесь — или, вернее, не "должны" ли были бы — ставиться общие вопросы? Разве здесь не идет речь о событиях познавательной жизни возможных познающих субъектов, которые следовало бы описывать общим образом, о событиях, в высшей степени достойных особого теоретического интереса? И все же, в случайных обосновывающих рефлексиях ученого на события познающей субъективности проливаются лишь спорадические проблески света. Аспекты объекта, которые в зависимости от обстоятельств попадают под его взгляд, суть лишь немногие из бесчисленных модусов, в которых объект ему дан, в то время как он имеет его перед глазами как один и тот же; как один и тот же, который он видит то спереди, то сзади; который один раз имеет перед собой в восприятии, а другой раз — в памяти; на который, сосредоточенный на своем исследовании, он направляет исключительно свой взгляд; который затем, когда он отвлекается, уходит на задний план сознания; который иногда находится впереди ясно и отчетливо, а иногда смутно. Не следовало ли бы здесь предпринять теоретическое исследование всего этого, исследование, которое взяло бы в качестве теоретической темы познавательную деятельность вообще во всех ее модусах, а затем, далее, познавательную деятельность общего типа, называемую научной? Не должно ли такое исследование дать общие усмотрения, которые были бы весьма полезны для ученого, работающего в различных науках, которые позволили бы ему, возможно, придать своей единичной деятельности обоснование высшего стиля, наложить на нее существенные (принципиальные) нормы?

Тогда для него самого, для ученого любой науки, это представляет большой интерес. Ведь речь идет о теоретическом исследовании многообразной живой жизни, которую проживает познающий ученый во время своей мыслительной деятельности, жизни, в которой состоит сама его познавательная деятельность, хотя для него она остается скрытой, или в которой состоит внутреннее существо конфигурации того, что он постоянно имеет в виду как продукт познания, как цель и путь познания. Мысля теоретически и получая теоретические результаты, он живет в этих процессах, сам их не видя. То, что он имеет в виду, — это результаты, которые конституируются в этих процессах, и пути к ним: то, что дано ему как испытанное в различных опытах, в различных перспективах и субъективных аспектах как одна и та же испытанная вещь; или то, что дано ему как тождественное суждение в разнообразной судящей и высказывающей деятельности, как одно и то же положение — например, "2 x 2 = 4" — к которому всегда можно вернуться; далее, в доказывающем познании, положения в их соответствии с объективно усмотренным и характер правильности, который в каждом доказательстве проявляется как тождественный, и т.д.

Только когда ученый переходит от этого наивного мышления к новой рефлексивной установке, которая ему также нужна для субъективного обоснования своей деятельности, становится видимым нечто из прежде скрытой субъективной жизни, проявляются те или иные моменты, интересующие его в субъективном модусе данности объектов его опыта, суждений или правильности этих суждений. Но, как мы уже сказали, они становятся видимы лишь как конкретные единичные случаи и никоим образом не как теоретическая тема.