"Философия Первая". Курс лекции (1923/24)

Но другой, и по существенным причинам более подходящий смысл, заключается в следующем. Во всяком случае, именно его мы предпочтём здесь. Науки суть продукты деятельности, направленной к определённой цели. Объединяющая цель устанавливает в рациональной последовательности действий, стремящихся к этой цели, объединяющий порядок. Каждая из наук предлагает нам бесконечное множество мыслительных конструкций, которые мы называем истинами. Однако истины науки не группируются бессвязно, равно как и деятельность учёного не является ни бесцельным поиском, ни производством разрозненных, не связанных между собой истин. Все эти построения направляются высшими телеологическими идеями и, в конечном счёте, высшей идеей, которая есть сама цель науки. Подобно тому, как правило заранее определяет формирующую работу, все отдельные истины складываются в систематическую, то есть телеологическую форму. В устойчивых единствах они образуют телеологические связи истин более низкого или более высокого порядка; соединяются, например, в дедукции, доказательства и теории. А на высшем уровне наука обладает объединяющей идеальной теорией, универсальной теорией, которая неограниченно расширяется и возвышается по мере непрерывного прогресса науки.

То же самое должно быть справедливо и для философии, если мы рассматриваем её как науку. Следовательно, должно существовать теоретическое начало для всех её истинных построений и всех произведённых ею истин. Название «Первая Философия» тогда относилось бы к научной дисциплине начала и позволяло бы надеяться, что высшая идея, являющаяся целью философии, потребует для начала — или для замкнутой области начал — особой и строго определённой дисциплины, со своей проблематикой, касающейся подготовки мысли, точной формулировки и последующего научного решения. В силу внутренней необходимости, присущей ей, эта дисциплина должна предшествовать всем остальным философским дисциплинам и методически и теоретически их обосновывать.

Таким образом, входная дверь, начало самой Первой Философии, стало бы началом всей философии. Применительно к философствующему субъекту можно было бы сказать, что подлинным начинателем (инициатором) философии является тот, кто развивает Первую Философию истинно с её начал, оставаясь абсолютно твёрдым в истине, то есть обладая самым совершенным пониманием (Einsicht). Пока это изначальное исследование не будет осуществлено, не будет и начинателя философии в этом смысле, равно как и не будет подлинно реализованной Первой Философии. Но как только это достигнуто, появятся и начинатели философии в другом, обычном смысле слова — ученики, которые воспроизводят в собственном мышлении, с ясным пониманием, уже продуманные другими истины и таким образом сами становятся начинателями (инициаторами) Первой Философии.

Этими разъяснениями, ориентированными на смысл термина «Первая Философия», уже намечен первый формальный очерк цели моих лекций. Они должны стать серьёзной попыткой удовлетворить идее Первой Философии и, посредством дидактического изложения, одновременно показать слушателю, активно участвующему в мышлении, необходимые пути, которыми он сам может стать истинным со-начинателем Первой Философии и, следовательно, начинающим философом (инициатором).

Я должен заранее сказать, что искомая цель (desideratum) Первой Философии ещё ни в одной из традиционных философских систем не была достигнута, то есть не была реализована как подлинная, необходимо рациональная наука. Следовательно, речь здесь идёт не просто о возрождении старого исторического наследия и облегчении учёному труда понимания. Разумеется, этим одновременно сказано, что я никоим образом не могу признать какую-либо из исторических философий окончательной, то есть обладающей строгой научной формой, которой требует философия. Без строго научного начала нет строго научного развития. Только из строгой Первой Философии может возникнуть строгая философия, philosophia perennis, конечно, находящаяся в постоянном становлении — поскольку бесконечность принадлежит к сущности всякой науки, — но во всяком случае, в форме существенной определённости.

С другой стороны, я убеждён, что с прорывом, совершённым новой Трансцендентальной Феноменологией, уже осуществлён первый шаг к подлинной и истинной Первой Философии, хотя пока лишь в виде начального приближения, ещё неполного. В своих университетских курсах во Фрайбурге я пытался различными способами поднять это приближение на максимально возможный уровень и довести до наибольшей ясности руководящие идеи, методы и основные понятия. В то же время я стремился придать феноменологии форму развития, требуемую идеей Первой Философии, то есть форму философии начал, формирующей себя в самой радикальной философской самосознательности и в абсолютной методической необходимости.

Я полагаю, что в основном достиг этой цели во вводном курсе прошлой зимой и надеюсь в нынешнем добиться ещё большей простоты и улучшений. Во всяком случае, я уверен, что смогу показать теперь, как идея Первой Философии постепенно расширяется, как она является необходимой и подлинной реализацией универсальной научной теории, включающей, таким образом, всю теорию разумной жизни, то есть универсальную теорию познающего, оценивающего и практического разума. Более того, она призвана реформировать всю нашу научную деятельность и спасти нас от специализации наук.

Я начну с введения, которое должно предоставить нам необходимые существенные условия для нашей задачи. До сих пор мы даже не знаем, какое из многих, к сожалению, неясных понятий философии следует выбрать в качестве ориентира. Какое бы мы ни выбрали, оно предстаёт перед нами сначала лишь как пустое, абстрактное и формальное понятие, лишённое силы, чтобы воодушевить нас и мобилизовать нашу волю. Речь идёт, как мы сказали, ни много ни мало как о реформе всей философии и, включённой в неё, универсальной реформе всех наук.

В случаях такой радикальной и всеобщей реформы, в какой бы области культуры она ни происходила, движущей силой является глубокая духовная потребность. Общая духовная ситуация наполняет душу такой глубокой неудовлетворённостью, что становится невозможным продолжать жить в формах и нормах эпохи. Но чтобы осмыслить возможности изменения этой ситуации, поставить цели и принять удовлетворительные методы, очевидно, требуется глубокое размышление об источниках, породивших эту ситуацию, и о всей духовной структуре того человечества, которое неустанно стремится в окостеневших и типизированных формах духовной деятельности.

Однако такое размышление обретает полную ясность только тогда, когда оно осуществляется исходя из истории, которая, интерпретируемая из настоящего, в свою очередь полностью понятным образом проясняет это настоящее. Поэтому из хаотичного множества, предлагаемого нам наукой и философией настоящего, мы вернёмся к эпохам первых начал. Этот ретроспективный исторический взгляд должен послужить нам прежде всего духовной подготовкой и пробудить изначальные движущие силы, способные привести в движение наш интерес и нашу волю.

Если сегодня, с точки зрения убеждений, созревших за десятилетия, и оглядываясь на всю историю европейской философии, я должен назвать тех философов, которые представляются мне особенно выдающимися, я назвал бы двоих или троих: это имена великих начинателей, пионеров философии.

Во-первых, я называю Платона, или, вернее, несравненную двойную звезду Сократ–Платон. Концепция идеи истинной и подлинной науки, или того, что долгое время означало то же самое — идеи философии, а также открытие проблемы метода, ведут к этим двум мыслителям и, в завершённом виде, к Платону.

Во-вторых, я называю Декарта. Его Meditationes de prima philosophia знаменуют в истории философии совершенно новое начало, поскольку они пытаются с беспрецедентным радикализмом раскрыть абсолютно необходимое начало философии и извлечь его из абсолютного и полностью чистого самопознания. От этих памятных «размышлений о первой философии» происходит тенденция к новому развитию философии как трансцендентальной, сохранявшаяся на протяжении всей Новой эпохи. Термин «трансцендентальная философия» обозначает не только фундаментальный характер современной философии, но, как уже несомненно, характер всякой научной философии вообще и на будущее.

Рассмотрим сначала древнейшее начало — сократовско-платоновское — подлинной и радикальной философии. Но прежде — краткое предисловие.

Первая философия греков, наивно направленная на внешний мир, претерпела первый перелом в своём развитии с скептицизмом софистов. Идеи разума в его основных формах были обесценены софистической аргументацией, которая посредством впечатляющих рассуждений представила якобы доказанным, что истинное во всяком смысле — сущее в себе, прекрасное и доброе — есть не что иное, как обманчивая иллюзия. Тем самым философия утратила смысл своего назначения. Если сущее, прекрасное и доброе были лишь субъективно относительны, не могло быть ни истинных положений, ни теорий, не могло быть науки или, что тогда означало то же самое, философии.

Но это касалось не только философии. Вся деятельная жизнь лишалась своих устойчивых нормативных целей, и идея жизни, руководимой разумом, теряла свою значимость. Сократ был первым, кто распознал в вопросах, легкомысленно трактуемых в софистических парадоксах, проблемы судьбы человечества на пути к его подлинному человеческому осуществлению. Однако, как известно, его реакция на скептицизм была лишь реакцией прагматического реформатора.

Платон же, перенося значение этой реакции в науку, стал теоретико-научным реформатором. В то же время, не оставляя сократовского импульса, он направил путь автономного развития человечества — в смысле его становления как разумного человечества — прежде всего через науку, науку, реформированную в новом духе радикального понимания метода.

Сократ и Платон.

Давайте последовательно проясним, следуя их основным теориям, смысл творчества сначала Сократа, а затем Платона. Относительно Сократа мы будем руководствоваться многочисленными указаниями, переданными нам Платоном.

Этическая реформа жизни, предлагаемая Сократом, заключается в том, что он считает поистине удовлетворительной жизнью жизнь, направляемую чистым разумом. Это жизнь, в которой человек в неустанном саморефлексировании и радикальном самоисследовании критикует — давая окончательную оценку — свои жизненные цели и, разумеется, средства их достижения, пути к ним. Такая критика и такое исследование осуществляются как познавательный процесс, который, согласно Сократу, есть методическое возвращение к изначальному источнику всякого разума и его познания. Выражаясь нашим языком, это было бы возвращением к совершенной ясности, "усмотрению" (Einsicht) и "очевидности". Вся сознательная человеческая жизнь осуществляется во внутренних и внешних стремлениях и деятельностях. Но всякая деятельность мотивируется мнениями (Afeinungen) и убеждениями: мнениями о существовании реалий окружающего мира и ценностными мнениями: о том, что прекрасно и безобразно, хорошо и плохо, полезно и бесполезно и т.д. Обычно такие мнения совершенно смутны, лишены всякой изначальной ясности. Сократовский метод познания — это метод совершенного прояснения, посредством которого то, что просто считается прекрасным и хорошим, сталкивается с тем, что в совершенном прояснении само по себе проявляется как хорошее и прекрасное, и таким образом извлекается из этого истинное знание. Это подлинное знание, самоизначально порождаемое совершенной очевидностью, есть, согласно Сократу, единственное, что делает человека истинно добродетельным или, что-то же самое, единственное, что может доставить ему истинное счастье, величайшее и чистейшее удовлетворение. Подлинное знание есть необходимое (и достаточное, по Сократу) условие жизни, управляемой разумом, или жизни этической. Что делает людей несчастными, заставляет их преследовать бессмысленные цели — так это иррациональность, жизнь во тьме, в ленивой пассивности, без всякого усилия к обретению ясности и тем самым подлинного знания о прекрасном и хорошем. Делая очевидным посредством рефлексии то, чего человек действительно хочет достичь, и все то, что в этой попытке он смутно предполагал — мнимые красоты и безобразия, выгоды и ущербы — истинное отделяется от ложного, подлинное от неподлинного. Оно отделяется потому, что именно в совершенной ясности содержательное существо самих вещей приходит к своей интуитивной реализации и тем самым к своему ценностному бытию или небытию.

Всякое такое прояснение сразу же приобретает образцовое значение. То, что в индивидуальном случае жизни, истории и мифа воспринимается как истинное или подлинное и как мера простого, непроясненного мнения, само собой дается как пример всеобщего. Оно воспринимается как существенно подлинное в нормальной чистой эйдетической интуиции — в которой все эмпирически случайное принимает характер несущественного и свободно изменчивого. В этой чистой (или априорной) всеобщности оно функционирует как действительная норма для всякого мыслимого отдельного случая этого сущего вообще. Если, говоря конкретно, вместо примера из повседневной жизни, мифа или истории, представить себе "какого-либо человека", который в такой-то ситуации оценивает и стремится к таким-то целям и действует, избирая такие-то пути, то, как правило, становится очевидным, что такие цели и пути подлинны или же, наоборот, что, как правило, они неподлинны и иррациональны. Последнее, конечно, когда само прекрасное и хорошее, являющееся в прояснении, очевидным образом противоречит прежде считавшемуся, упраздняя тем самым мнение за отсутствием основания.

Лекция 2: Платоновская диалектика и идея философской науки.

Подведем итог: Сократ, этик-прагматик, в противовес софистике, отрицавшей разумный смысл жизни, поместил в центр этико-прагматического интереса фундаментальное противоречие, в котором пребывает вся сознательная личная жизнь — между непроясненным мнением и очевидностью. Он был первым, кто признал необходимость универсального рационального метода и открыл его фундаментальный смысл как интуитивной, априорной критики разума, выражаясь современными терминами. Или, точнее говоря, он признал, что этим фундаментальным смыслом было быть методом проясняющей саморефлексии, совершенствующейся в аподиктической очевидности как изначальном источнике окончательного. Он был первым, кто узрел существование в себе чистых и всеобщих сущностей как того, что само по себе дается абсолютным образом в чистой эйдетической интуиции. В связи с этим открытием радикальное самоисследование, которого Сократ требовал для этической жизни вообще, приобретает в силу самого этого (eo ipso) значимую форму фундаментальной регуляции, или обоснования, деятельной жизни сообразно всеобщим идеям разума, каковые идеи должны быть сделаны очевидными посредством чистой эйдетической интуиции. У Сократа, учитывая его известное отсутствие теоретико-научных устремлений, это могло не иметь собственно научной формы и не доходить до систематического осуществления в качестве научной теории метода подлинной жизненной практики. Но во всяком случае несомненно то, что у Сократа уже действительно содержится зародыш фундаментальной концепции рациональной критики, теоретическая и методологическая форма которой и ее плодотворное развитие составляют бессмертную славу Платона.

К последнему мы теперь обращаемся. Он перенес сократовский принцип радикального самоисследования в науку. Пока что теоретическое познание, исследование и обоснование — лишь особый образ деятельной жизни, стремящейся к достижению целей. Следовательно, и здесь требуется радикальное размышление о принципах ее подлинности.

Если сократовская реформа жизни была направлена против софистов, которые своим субъективизмом внесли смятение и упадок в общие этические убеждения, то Платон обращается против них как разрушителей науки ("философии"). В обоих смыслах софисты встретили так мало сопротивления и произвели столь пагубные действия потому, что подобно тому, как еще не было подлинной разумной жизни, не существовало и подлинной научной интеллектуальной жизни. Более того, разумность была чисто наивной претензией, без ясности в себе относительно конечной возможности и правомерности своих целей и средств.

Подлинная разумная жизнь и, в особенности, подлинное, дающее результаты исследование, должны полностью преодолеть уровень наивности посредством радикальной проясняющей рефлексии; в идеальном случае они должны быть способны совершенно обосновать каждый шаг; но прежде всего, обоснование должно проистекать из рациональных принципов.

Платон становится отцом всей подлинной науки благодаря той глубокой серьезности, с которой он пытается преодолеть в этом сократовском духе враждебный науке скептицизм. И делает он это, подвергая софистическую аргументацию против возможности значимого самого по себе познания и строго рациональной науки глубокой фундаментальной критике, вместо того чтобы воспринимать ее легкомысленно. Одновременно он вступает на позитивный путь основательного исследования возможности такого познания и такой науки и, ведомый глубоким пониманием сократовской майевтики, делает это как интуитивное эйдетическое прояснение и очевидное доказательство ее всеобщих эйдетических норм. Наконец, на основе этого эйдетического понимания, он посвящает все свои силы тому, чтобы проложить путь подлинной науке.

Можно сказать, что только с Платоном в сознание человечества входят чистые идеи подлинного познания, подлинной теории и подлинной науки и, охватывая все, подлинной философии. Подобным же образом он первым признает их и рассматривает как наиболее важные с философской точки зрения, поскольку они являются темой самого фундаментального исследования. Платон также является творцом философской проблемы и науки о методе, то есть метода для систематического осуществления высшей идеи, содержащейся в самой сущности познания, которая определяет цель "философии". Для него становятся эйдетическими коррелятами подлинное познание, подлинная истина (значимая сама по себе, окончательно определяющая) и сущее в подлинном и истинном смысле (как тождественный субстрат окончательно определяющих истин). Высший синтез всех значимых самих по себе истин, достижимых посредством наиболее подлинного возможного познания, необходимо составляет теоретически артикулированное единство, которое должно быть осуществлено методически, — единство универсальной науки. Эта наука, согласно Платону, и есть философия. Ее коррелят — тотальность всего истинно сущего, истинного сущего.

Так на сцене появляется новая идея философии, которая будет определять все последующее развитие. Отныне она не может оставаться просто какой-либо наукой, наивным продуктом интереса, направленного просто на познание; также, как прежде, лишь универсальной наукой; но она должна быть, сверх того, наукой, способной абсолютно обосновать самое себя. Она должна быть наукой, которая на каждом шагу и во всех отношениях стремится быть окончательной, и это в силу истинных обоснований, которые, как абсолютные, во всякий момент являются задачей познающего с совершенным усмотрением (Einsicht) (и тех, кто сопутствует ему в этом познании).

С платоновской диалектикой, открывающей новую эпоху, уже проглядывает, что философия в этом высшем и подлинном смысле возможна лишь на основе фундаментальных подготовительных исследований условий возможности философии. В них, как заключенная в живой зародыш, содержится очень важная для будущего идея обоснования и структурирования философии на двух ступенях, то есть "первой" философии и "второй" философии. Как Первая Философия выступает универсальная методология, абсолютно обосновывающая самое себя, или, теоретически сформулированное, наука о тотальности чистых (априорных) принципов всякого возможного познания и о тотальности систематически включенных в них истин, то есть истин, выводимых из них априори. Как видно, так очерчивается единство, образуемое эйдетической связью всех фундаментальных истин, нерасторжимое единство всех могущих осуществиться априорных наук.

На второй ступени дается тотальность фактических "подлинных" наук, то есть тех, которые "объясняются" посредством рационального метода. Отнесенные в своих обосновывающих доказательствах к первой философии, к априорной системе возможного рационального метода, они извлекают из его постоянного применения всеобщую рациональность, именно ту специфическую "объясненность", которая способна показать, как окончательно обоснованный каждый методический шаг, исходя из априорных принципов (то есть всегда с усмотрением его аподиктической необходимости). Одновременно эти науки сами приобретают — в идеальном случае — единство рациональной системы, проистекающее из признанного систематического единства первых априорных принципов. Они суть дисциплины "второй философии", чей коррелят и область есть единство фактической реальности.

Но возвращаясь вновь к самому Платону, мы должны подчеркнуть, что он отнюдь не хотел быть лишь реформатором науки. В конечном счете, он всегда оставался сократовцем и в своих теоретико-научных устремлениях, то есть оставался в самом общем смысле этиком-прагматиком. Так что его теоретическое исследование заключает в себе более глубокое значение. Сказать кратко: его фундаментальное убеждение — еще не увиденное во всем его объеме и полном смысле — заключалось в том, что окончательное обоснование, обеспеченность, оправдание всей рациональной человеческой деятельности осуществляется в формах и посредством теоретического разума, предикативно судящего, и реализуется в конечном счете через философию. Развитие человеческого рода до высот истинной и подлинной человечности предполагает развитие подлинной науки как фундаментально связанной и укорененной тотальности. Она есть то место, откуда всякая рациональность черпает свои познания. Там же и призванные руководить человечеством — архонты — учатся пониманию для рациональной организации совместной жизни.

В этих интуициях уже намечается идея новой культуры — культуры, в которой наука не только возникает как одна из культурных форм и всё более сознательно стремится к своему телосу «подлинной» науки, но в которой наука призвана — и всё более сознательно стремится — принять на себя функцию руководящего начала (hegemonikon) всей культурной жизни и тем самым всей культуры вообще, подобно тому как в индивидуальной душе ум (nous) осуществляет это по отношению ко всем прочим частям души. Развитие человечества как процесс культурного образования (Kultivierung) осуществляется не только как развитие отдельного человека, но как развитие «человека в большом» (des Menschen im Großen). Первое условие возможности образования культуры, стремящейся быть истинной и "подлинной", есть создание подлинной науки. Она есть необходимое средство для возведения всей остальной культуры в подлинную культуру и наилучший путь для достижения этого. Одновременно, она сама есть форма этой подлинной культуры. Все истинное и подлинное должно быть способно доказать себя как таковое и возможно лишь как продукт очевидности подлинности цели. Окончательное доказательство и познание подлинности осуществляются как предикативное познание, которое, как таковое, подчинено научным нормам. Его высшая рациональная форма — та, что достигается посредством эйдетического обоснования, то есть философия.

Мысли такого рода (здесь, разумеется, развитые) были в своих существенных чертах предвосхищены, подготовлены и, более того, обоснованы в своих примитивных формах Платоном. Также в его гении зародилась, несомненно, характерная тенденция европейской культуры ко всеобщей рациональности посредством науки, придающей себе рациональную форму. И лишь как следствие ее последующих воздействий эта наука принимает форму — все сильнее развивающуюся — признанной общим культурным сознанием нормы и, наконец (в эпоху Просвещения), также и форму телеологической идеи, сознательно направляющей развитие культуры.

В этом отношении особенно новаторским было осознание того, что индивидуального человека необходимо рассматривать как функционирующего члена внутри единства сообщества, равно как и его индивидуальную жизнь внутри единства совместной жизни. А также, что поэтому и идея разума касается не только индивида, но является коммунитарной идеей, под которой нормативно должны быть судимы и человечество в социальном единстве, и исторические формы оформления социальной жизни. Как известно, Платон называет сообщество с точки зрения его нормальной формы развития, то есть государство, "человеком в большом". Очевидно, его ведет природная апперцепция, которая неизбежно определяет, и вообще, мышление и действие прагматической политической жизни, и которая видит народы, города и государства — по аналогии с индивидуальным человеком — как мыслящие, чувствующие и способные к практическому действию и решению. И действительно, как всякая изначальная апперцепция, она имеет в себе изначальное право. Так Платон оказывается основателем учения о социальном разуме, о подлинно разумном человеческом сообществе, то есть о подлинной социальной жизни вообще, короче говоря, основателем социальной этики как завершенной и истинной этики. Для Платона она несла отпечаток его эйдетической идеи философии в полном смысле сказанного ранее. То есть, если Сократ обосновал разумную жизнь на знании, оправданном самим собой, то для Платона этим знанием становится философия, абсолютно оправданная наука. Кроме того, на место индивидуальной жизни встает совместная жизнь, на место индивидуального человека — человек в большом. Так философия становится рациональным основанием, эйдетическим условием возможности подлинного и истинно разумного сообщества и истинно разумной жизни. Хотя у Платона это ограничено идеей государственного сообщества и мыслится как временно обусловленное, легко расширить универсальный объем его фундаментальной концепции до сколь угодно широкого коммунитарного человечества. Тем самым открывается путь к идее нового человечества и новой человеческой культуры, и притом, как человечества и культуры, проистекающих из философского разума.