"Философия Первая". Курс лекции (1923/24)

Как можно было бы усовершенствовать эту идею чистой рациональности, насколько простирается её практическая осуществимость, в какой мере её следует признавать высшей практической нормой и можно ли сделать её действенной — все эти вопросы остаются открытыми. Во всяком случае, фундаментальная платоновская концепция строгой философии как функции совместной жизни, которая должна быть ею преобразована, имеет на деле (de facto) постоянное и растущее воздействие. Сознательно или бессознательно она определяет существенный характер и судьбу развития европейской культуры. Наука распространяется на все жизненные сферы, и там, где она развилась или считает себя развившейся, она претендует на высшую нормативную власть.

Глава вторая. Обоснование логики и границы формальной

апофантической аналитики.

Лекция 3а. Традиционная стоико-аристотелевская логика как логика следствия или непротиворечивости.

В предыдущем уроке мы познакомились с платоновской идеей философии. Теперь же нас интересует прежде всего развитие европейской науки, то есть, как и в каком смысле развертываются платоновские импульсы.

Новая философия, происходящая из платоновской диалектики, — логика, общая метафизика («первая философия» Аристотеля), математика, естественные и гуманитарные науки (такие как физика, биология, психология, этика и политика) — были лишь несовершенными реализациями платоновской идеи философии как абсолютно самообосновывающейся науки. Можно сказать, что радикализм платоновского намерения достичь высшей и всеобъемлющей рациональности всего научного знания ослаб именно потому, что были пройдены предварительные ступени рациональности — как в систематическом расширении логики до профессиональной функции общей методологии, проясняющей конкретную научную работу, так и в самой деятельности каждой из научных дисциплин. Последние развивались под постоянным предварительным исследованием и критическим пересмотром своих методов. В этом отношении — и особенно в изначально предпочитаемых сферах математического знания — они вскоре достигли рациональности, превосходившей ту, которую могла обосновать избранная в качестве руководящей логика на основе научно установленных норм. Более того, развитие как логики, так и наук, естественно, с самого начала шло параллельно. В способе подхода к критическому обоснованию и, следовательно, к основополагающему, то есть к чистым всеобщностям, уже в первых теоретических достижениях древнейшей математики, в ее выводах и доказательствах, должен был утвердиться устойчивый система идеальных форм и законов образования. Не могло не привлечь внимания то, что элементарные и сложные образования суждений, возникающие в результате судящей деятельности, связаны очевидной необходимостью с фиксированными формами, если они должны быть истинными и могут быть поняты как соответствующие положениям дел. В подлинно платоновском духе чистые формы суждений обрели свою идеальную понятийную форму — хотя и не полностью — и были открыты чисто рациональные законы, лежащие в их основе, в которых выражаются формальные условия возможности истинности суждения (а также его ложности). Таким образом возникли основы чистой, то есть формальной логики или, как мы можем сказать, основы чисто рациональной теории науки, чьи нормы в силу именно своей формальной всеобщности должны иметь универсальную значимость. Наука вообще, всякая мыслимая наука, стремится достичь истин; в своей высказывающей деятельности она хочет производить высказывания, которые не просто выносятся как суждения, но обосновываются и всегда могут быть обоснованы как очевидные высказывающими субъектами. Ясно, следовательно, что формальные логические законы, именно как законы, конституирующие чистые формы возможных истинных суждений, должны иметь нормативное значение и необходимую значимость для всякой возможной науки.

Стоическая логика, продолжающая формирование этого великого шедевра — аристотелевской аналитики, имеет ту большую заслугу, что она первой и с известной чистотой развила необходимую идею подлинной и строго формальной логики. Своим важным учением о "лектон" (λεκτόν) — которое, однако, было оставлено в стороне и даже полностью забыто — она заложила для нее основы. В этом учении впервые точно осмысляется идея предложения (пропозиции) как суждения, высказанного в акте суждения (суждение в ноэматическом смысле), а силлогистические закономерности относятся к их чистым формам.

По существу, эта логика, как и вся традиционная логика, не была подлинной логикой истины, а лишь простой логикой непротиворечия, согласованности, следствия. Говоря точнее, ядром логики, которая, так или иначе, претерпевала изменения, были воспроизводимые на протяжении веков рациональные теории, ограниченные формальными условиями возможности последовательно удерживать однажды высказанные суждения согласно их чисто аналитическому смыслу. И это — "прежде" любого вопроса об их объективной истине или возможности. Поскольку это чрезвычайно важное различение, на которое «уже» нацеливалось кантовское учение об аналитическом мышлении, но которое ни он сам, никто-либо после него не смогли научно прояснить как это было необходимо, я хочу здесь сделать систематическое отступление, которое, надеюсь, удовлетворит требование фундаментальной ясности.

Представим, что некто выносит суждения одно за другим и выстраивает их так, что уже вынесенные сохраняют для него внутреннюю значимость. Тогда для него это не просто последовательности суждений, а последовательности, которые продолжают мыслиться в единстве совокупности значимости, в единстве общего суждения. Единое сужденческое целое пронизывает все отдельные суждения. Это не суждения, которые просто появляются одно за другим в потоке сознания; скорее, после сужденческого акта они остаются под властью ума и, таким образом, хотя и собираются одно за другим, остаются как бы схваченными единым взглядом. Они обладают единством, которое рационально конституируется в процессе суждения и которое связывает смысл одного суждения со смыслом другого. Это единство составного, интегрального суждения, основанного на отдельных суждениях и сообщающего им всем объединяющее свойство общей внутренней значимости. Таким образом, множественные высказывания трактата и, по-своему, всякая теория и всякая целостная наука обладают этим единством, охватывающим тотальность высказанных суждений.

Очевидно, что внутри каждого такого общего сужденческого единства ("Unidad judicativa" -> "Сужденческое единство" / "Единство суждения".) суждения могут находиться в особых отношениях друг с другом или вступать в них впоследствии. Они могут образовывать сужденческие единства особого типа, такие как единства следствия и несогласованности. Так, всякое умозаключение есть сужденческое единство следствия. Дело не в том, что в умозаключении так называемое заключительное суждение просто следует за суждениями, составляющими посылки. Не просто выносятся последовательные суждения, а из посылочных суждений "выводится" конечное суждение. «Заключается» то, что уже было в них заключено — и именно посредством суждения. То, что в них уже было «предрешено», теперь истинно и эксплицитно выносится как суждение. Например, если мы выносим суждение: «Всякое А есть В» и одновременно говорим: «Всякое В есть С», то мы можем «затем» и как очевидно включенное в то же суждение заключить: «Всякое А есть С». Таким образом, конечный вывод — не суждение само по себе, а суждение, "произведенное" посылками. Пока наше мнение ("Meinung") остается выраженным в этих посылках, пока они сохраняют для нас значимость, мы не можем просто продолжать судить, что всякое А есть С; скорее, мы видим, что это суждение всегда может быть произведено из этих посылок, то есть что оно в известном смысле «лежит в них» как «предрешенное».

Иногда, вынося суждения, мы переходим от одних посылок к новому суждению, полагая, что оно в них заключено. Но если мы точнее исследуем суждения-посылки, которые уже вынесли, а затем это новое суждение, если проясним, что́ мы собственно хотели высказать, то увидим, что окончательное суждение на самом деле в них не содержалось. Однако в других случаях, а именно во всяком "интеллективно обоснованном" (einsichtig) умозаключении, мы можем усмотреть, что окончательное заключение действительно вытекает из этих посылок, действительно определено как должное быть включенным актом их суждения. Мы признаем тогда, что "быть-включенным" есть относительный модус бытия, который действительно соответствует окончательному суждению как "идентичному высказыванию" по отношению к суждениям-посылкам как таковым, равно как и, наоборот, эти последние — как идентичные суждения — имеют ту особенность, что по своему имманентному смыслу им соответствует быть несущими в себе это окончательное суждение имплицитно. Мы признаем равным образом, что это суждения, начинающие "очевидный" и всегда возможный переход, который может быть осуществлен в актуальных суждениях и из которого окончательное суждение очевидным образом возникает в своем характере "следствия".

Противоположный следствию характер, который подлинно принадлежит суждению как таковому, есть "неследственность" или "противоречие". Если, например, мы вынесли суждение, что всякое А есть В, может случиться, что, пока мы еще убеждены в этом, мы вынесем суждение — потому что нам это показывает особый опыт — что это А здесь не есть В. Но в тот момент, когда взор возвращается к первому суждению и проясняет его смысл, мы распознаем, что новое суждение противоречит первому, равно как и первое — последнему. Если в силу опыта мы должны держаться нового суждения, то вскоре случается, что перед лицом положения дел мы оставляем первое суждение и заменяем его на отрицательное: не всякое А есть В.

Наконец, мы должны упомянуть еще одно отношение, которое дано одновременно с двумя отношениями "быть-включенным" и "быть-исключенным" или инклюзии и эксклюзии. Между двумя высказываниями — А и В — может случиться, что они не находятся ни в отношении инклюзии, ни в отношении эксклюзии, как, например, высказывания: U есть X и Y есть Z. В этом случае они имеют отношение "совместимости", которое называется "непротиворечивостью".

Мы тотчас распознаем, что это не эмпирически случайные происшествия нашей судящей жизни, но что здесь речь идет о "сущностных законах", о чисто идеальных, общезначимых и универсально очевидных "легитимностях", о чистых законах, относящихся к следственности, неследственности и непротиворечивости и для которых исключительно чисто сужденческие формы являются определяющими. Так, например, в сказанном относительно неследственности мы непосредственно распознаем закон: если В противоречит А, то оно "исключено" А, и если А полагается, то полагание В упразднено. Следуя таким законам, мы распознаем, что следственность и противоречивость суждения, быть-включенным, быть-исключенным и совместимость суть сужденческие отношения, которые связаны между собой посредством взаимозависимых идеальных законов. Кроме того, при ближайшем рассмотрении можно различить "опосредованные" и "непосредственные" следствия и противоречия, и, принимая все это во внимание, мы приходим, систематически следуя различным формам суждений и формам возможных комбинаций посылок, к многообразной легитимности, становящейся единством последовательной систематической теории.

Но теперь важно учесть следующее: Чистая "следственность" суждений и "противоречие" как неследственность, равно как и "совместимость", относятся к суждениям как "чистым суждениям" и без последующего вопроса о том, являются ли они также возможно истинными или ложными. Мы должны здесь четко различать две вещи:

1. "Ясное усмотрение" (Einsicht) суждений в смысле "удостоверения" (Verifikation), посредством которого убеждаются, истинны они или нет, возвращаясь к «самим вещам»; равно как и проясняющее исследование "модальных суждений" для того, чтобы сделать очевидными их возможность, их возможную истинность или ложность и, возможно, их априорную возможность или невозможность (абсурдность).

2. Нечто совершенно иное есть простое "«аналитическое прояснение»" суждений посредством внимания к чисто высказанному: что в них включено как следствие — "высказывания-следствия" — или что через них исключено как противоречие. Я говорю об "аналитическом смысле" суждения (чистой значимостной единицы) высказывательного предложения и понимаю под этим "понятие", которое можно образовать из каждого суждения или каждого высказывания и которое при повторении всегда можно идентифицировать как очевидное и образование которого совершенно безразлично к тому, прибегают ли или нет, посредством проясняющей или удостоверяющей интуиции, к сфере судимых фактов.

Мы отделяем, таким образом, как можно также сказать, «чистое суждение» (чистую значимостную единицу) от его соответствующей фактической возможности или даже от его истинности — от других понятий, обозначаемых двусмысленным выражением «смысл».

Вся традиционная силлогистика, то есть почти вся традиционная формальная логика согласно своему сущностно-априорному содержанию, формулирует в действительности лишь законы об условиях сохранения непротиворечивости, то есть законы для правильного обнаружения и сохранения следственности и для исключения неследственностей. Согласно этому, в формальную дисциплину "сущностных условий непротиворечивости и совершенно последовательного мышления", которую здесь необходимо четко отграничить, в действительности не входят понятие истины и понятия возможности, невозможности и необходимости. Рациональная закономерность следственности становится видимой постольку, поскольку суждения принимаются во внимание как чистые высказывательные значения (Bedeutungen) и полностью проясняются их чистые формы. Но здесь остается вне рассмотрения то, "как" суждения могут стать соответствующими фактам, "как" можно решить вопрос об их фактической истинности и ложности, возможности и невозможности.

Само собой разумеется, что истина и модусы истины, с одной стороны, и чистая инклюзия, эксклюзия и сосуществование суждений, с другой, не лишены внутренних связей. Они вытекают из того, что, например, никакое суждение и также никакая синтетически единая система суждений — которая одновременно представляет собой одно суждение — то есть никакая теория, в которой можно доказать наличие противоречия, не может быть истинной.

Всякое противоречие ложно. Под противоречием мы понимаем просто сложное суждение, состоящее из суждений, среди которых по меньшей мере одно исключает другое, противоречит ему. Но мы можем также сформулировать следующий закон: если B противоречит A и A истинно, то B ложно, и если B истинно, то A ложно. Соответствующие законы действительны и тогда, когда вместо истины мы берем возможность и необходимость или их противоположности.

Кроме того, мы имеем подобные законы для отношения следствия, для чистой включенности суждения; прежде всего, основной закон: когда включающее высказывание истинно (возможно), включенное высказывание истинно (возможно); и когда включенное высказывание ложно (невозможно), ложно включающее высказывание и все его посылки.

Все эти законы связи должны быть тщательно установлены как собственные принципы, отделенные от чистых положений о следствии. Также и при образовании понятий должны быть разграничены различные сферы понятий значимости. В логике следствия закон: если конечное положение не имеет силы, то и посылки не имеют силы — означает: отказ от заключенного суждения обусловливает отказ от заключающего. Это связано с другим законом, гласящим, что всякое отношение заключения обратимо; отрицание конечного положения влечет за собой отрицание посылок. Но в логике истины речь идет не о той значимости или незначимости, которая делает возможное суждение суждением или отрицает за ним право быть установленным как суждение в качестве уже высказанного, а о значимости как истине и как истине его производных.

Итак, по отношению к таким группам формальных и всеобщих законов связи, само собой разумеется, формальная логика чистого следствия и непротиворечия выступает как ценная предварительная ступень логики истины, но лишь как предварительная ступень. Однако подлинный познавательный интерес направлен на то, чтобы сделать возможными истинные и без исключения истинные суждения и, прежде всего, сделать возможным универсальное познание, то есть создание системы всеобщей и абсолютно обоснованной истины, философии в платоновском смысле. Поэтому помимо логики следствия, несомненно, высоко рациональной и определяемой чистыми сущностными законами, была бы необходима чисто рациональная методология для достижения истины. С этой точки зрения продвинулись недалеко, даже в отношении самой общей и действительно очень трудной проблемы — сделать возможной истину вообще — не говоря уже о более широких проблемах, таких как возможность истинной науки и даже философии.

Лекция 4а: Отступление: Универсальная логика следствия как аналитическая математика, коррелятивное рассмотрение формальной онтологии и проблема "логики истины".

На предыдущей лекции мы занимались рациональными теориями формальной логики, которые, задуманные Аристотелем под именем Аналитики и впоследствии расширенные, и очищенные, составили, так сказать, постоянный резерв традиционной логики. По своей сути эта логика была рациональной систематикой сущностной закономерности, управляющей следствием, неследованием и непротиворечием. Я попытался разъяснить — что сама традиция, конечно, не увидела — что тем самым она ограничила свою область как специфическая дисциплина, которая, взятая в своем чистом смысле, еще не включает в свой теоретический резерв понятие истины, равно как и ее различные производные и модальности. Производными истины являются понятия возможности (возможной истины), необходимости, вероятности и т.д., с их отрицаниями.

Установленное нами различие между логикой следствия и логикой истины основывалось, повторю это вновь, на том, что суждения как чистый суждающий смысл (пропозиции) — или, как можно также сказать в сфере высказывающего суждения, тождественные значения высказывательных пропозиций — постигаются как самоочевидные посредством "чистого прояснения". Как мы показали, эта самоочевидность предшествует всякому вопросу о возможной или действительной истине, или, что-то же самое, независима от того, является ли суждение по отношению к соответствующему положению дел интуитивным суждением и исполняется ли тогда его интенция (Meinung) более или менее в полноте интуиции или нет.

Сущность этой самоочевидности чистого прояснения состоит в том, что для ее обретения никоим образом не требуется верифицировать истинность и даже возможную истинность соответствующих высказывательных значений, то есть не нужно переходить к иллюстративной или верифицирующей демонстрации этого высказывательного значения (того, что "имеется в виду" посредством суждения). Это было бы совершенно иным по своему способу и направлению актом придания очевидности. Для терминологического различения мы можем противопоставить термин "аналитическое прояснение", выявляющее тождественный "аналитический" смысл высказывания (например, в высказывании "2 меньше 3"), — "объективному прояснению" или верификации возможности или истины, которая в нем представляется. Здесь выражается совершенно иное понятие смысла. Особенно в отрицательном обороте говорят, например, что "2 больше 3" — это нечто "не имеющее смысла", то есть оно, естественно, имеет аналитический смысл, это совершенно ясная пропозиция согласно тому, что подразумевается высказывательным суждением. Но объективный смысл, возможность и истина здесь отсутствуют, как становится очевидным при прояснении, в иллюстративной демонстрации "2", "3" и "больше". Для самоочевидности, направленной на аналитический смысл — самоочевидности аналитического прояснения — можно также сказать, что достаточно чисто символического, чисто словесного суждения, которое ничего не доказывает ни о необходимости, вероятности значимости, ни об обратном.

Итак, относительно этого различия было сказано, что вся силлогистика, понятая в своей чистоте, "аналитична" — если мы хотим использовать аристотелевский термин. Она относится к чистым и идеально тождественным высказывательным значениям, то есть к суждениям как стабильному результату аналитического прояснения. И это именно потому, что отношения типа следствия и неследования, включенности и исключенности касаются, точно так же, в модусе непротиворечия аналитической совместимости, только этих суждений как чистого понятия, чистого смысла суждения.

Но традиционная логика не хотела быть просто логикой аналитического следствия и непротиворечия. Она всегда говорила об истине и ее производных — и это не только как о дополнении по отношению к следствию, но она хотела быть "методом истины". Очевидно, первое она не могла даже "хотеть", потому что теоретически не располагала двойственной самоочевидностью, включающей суждение (о которой мы только что говорили), и потому также не располагала различными соответствующими понятиями смысла суждения. Следовательно, она не отдала следствию — при необходимом методологическом различении — то, что ему принадлежит. Также, не отделив их, она не отдала истине и ее модальностям то, что им специфически принадлежит, а именно то, что, исходя из самоочевидности адекватности объекту, может быть высказано о суждениях в форме "априорных" законов всеобщей формальной значимости.

Поэтому историческая логика страдает от большой несовершенности в своем методическом действовании, именно она, которая как универсальная и фундаментальная методология всякого познания, должна была удовлетворять в своем собственном действовании высшим методическим требованиям. Из-за того, что она сохраняла двусмысленности и недостаточности по отношению к самой себе, ее методические нормы для всего познания вообще оставались частично недостаточными и двусмысленными.

В самом деле, помимо упомянутого, логика продвинулась недалеко. Как мы увидим, она осталась несовершенной даже в том единственном фундаментальном измерении, в котором она развивалась теоретически и в котором можно констатировать важный дефект неприемлемой ограниченности. Традиционная логика не смогла теоретически удовлетворительно обосновать корреляцию между определительным предикативным суждением и субстратом суждения и, следовательно, также корреляцию между предикативной истиной и истинным объективным бытием. Смысл всякого предикативного высказывания относится (сам по себе) к некоторому объекту, о котором оно нечто высказывает, о котором произносит суждение и который определяет как-то или иное. Формальные теории, касающиеся следствия и истины предикативных суждений вообще, требуют коррелятивно также формальных теорий о номинальных объектах возможных суждений, мыслимых в чистом следствии или непротиворечии, то есть как возможная сужденческая позиция; кроме того, также теории об объектах, не только мыслимых в своей согласованности (консистентности), но существующих как возможная истина.

Более подробное разъяснение: можно спрашивать о том, что "априори" и в "формальной всеобщности" имеет силу относительно объектов. "В формальной всеобщности" означает: относительно всех вообще мыслимых объектов и чисто как мыслимых, то есть лишь относительно их объективного смысла, как он может являться в возможном смысле суждения (в пропозиции в логическом смысле) в качестве субстрата свойств и относительных конституций и т.д., которые ему приписываются (абсолютно, гипотетически или условно, с достоверностью, правдоподобием, вероятностью и т.д.). Всякое суждение есть суждение о том-то и том-то, и соответствующий субстрат принадлежит, как момент смысла, как объективный смысл, целостному единству смысла, называемому здесь суждением. Такой объективный смысл есть то, что аналитическая математика называет "объектом мысли" (в теории множеств, арифметике, теории многообразий). Точнее, здесь речь идет не только о вопросе о возможных синтетических связях возможных суждений, объединенных тождественными (считающимися тождественными) субстратами согласно их смыслу, но о синтетических связях, в которых суждения мыслятся как связанные согласованно, то есть коррелятивно определяются тождественные объекты непротиворечивыми определениями.

Если мыслить объективный смысл в формальной всеобщности как смысловой субстрат суждений, чья смысловая форма является какой угодно или была выбрана из числа некоторых возможных и априори абстрактно конструируемых форм, то возникает вопрос об априорных системах форм, в которых возможно согласованно полагать те же самые субстраты и согласованные формы определения, которые они в них принимают. Всякая согласованная форма определения есть одновременно закон для объектов вообще, и это как определимого без противоречия в такой форме. Систематическое установление непосредственно очевидных согласованных систем способов определения возможных объектов вообще и конструктивно-аналитическое дедуцирование всех форм определения, включенных в них в модусе следствия, есть задача "теории многообразий". Теория "нечто" или "нечто вообще", то есть объектов вообще, как субстратов возможной предикации, которые должны быть способны быть объектами согласованных суждений в непрерывной предикации, есть "формальная онтология". Это лишь коррелятивный способ рассмотрения теории согласованных суждений вообще и форм, в которых они связываются, образуя системы последовательно согласованных суждений. Апофантическая логика, понятая как всеобъемлющая, сама по себе есть формальная онтология и, наоборот, полностью развитая формальная онтология сама по себе есть формальная апофантика.