Старый Нью-Йорк

Поговаривали, что советоваться с Хаззардами мистер Рейси попросту не решился. Молодой Джон Хаззард только что привез Рафаэля; было бы слишком сложно избежать сравнений, нелестных, если не сказать «оскорбительных». Ни с ними, ни с кем-либо другим мистер Рейси больше никогда не обсуждал галерею. При оглашении завещания открылось, что все картины он оставил сыну. Остальное имущество было поделено между дочерьми. Большая часть семейного состояния принадлежала его супруге; однако было известно, что миссис Рейси получила от мужа кое-какие распоряжения, среди которых, как знать, мог быть и наказ зачахнуть и последовать за супругом спустя шесть месяцев вдовства. С тех пор как она упокоилась рядом с мистером Рейси на кладбище церкви Святой Троицы, согласно ее завещанию (составленному на той же неделе, что и завещание супруга, очевидно, под его диктовку), Льюису до конца жизни выплачивалось пять тысяч долларов в год. Остаток состояния, ставшего благодаря рачительности мистера Рейси одним из крупнейших в Нью-Йорке, был также разделен между дочерьми. Одна из сестер вскоре вышла замуж за Кента, вторая – за Хаззарда; последняя, Сара Энн (которую Льюис никогда особенно не любил), потом нередко изрекала:

– О нет. Никогда я не завидовала брату из-за этих чудаковатых художеств. У нас, знаете ли, есть Рафаэль.

Дом на углу Третьей авеню и Десятой улицы Льюис Рейси унаследовал от дальнего родственника, оставившего «классическое нью-йоркское завещание», согласно которому каждый наследник получал свою долю в зависимости от близости родства. Район не пользовался популярностью, а дом требовал ремонта; однако чета Рейси, после свадьбы жившая в уединении в Тарритауне, немедленно туда переехала.

Их прибытие не привлекло особого внимания. Через год после смерти отца Льюис женился на Триши Кент. Мистер и миссис Кент союз не одобрили, заявив, что их племянница достойна лучшего; однако, поскольку один из их сыновей все еще был холост и к тому же всегда проявлял живейшую симпатию к Триши, они в конце концов пришли к разумному выводу, что лучше согласиться на этот брак, чем позволить ей захомутать Билла.

Мистер и миссис Рейси были женаты четыре года, но за столь короткий срок Нью-Йорк о них совершенно позабыл, будто их ссылка длилась полвека. Впрочем, их никогда не считали заметными фигурами в городе. Триши была всего лишь Золушкой Кентов, а эфемерная важность Льюиса как наследника миллионов Рейси улетучилась в тот скорбный миг, когда он их лишился.

Чета настолько свыклась со своим уединением, что, когда Льюис сообщил об унаследованном доме, его жена неохотно оторвала взгляд от детского одеяльца, которое вышивала.

– Дом дядюшки Эбенезера в Нью-Йорке?

Он глубоко вздохнул.

– Я наконец смогу выставить картины.

– О, милый… – Она отбросила одеяльце. – Мы возвращаемся в город?

– Разумеется! И дом такой большой, что я смогу превратить две угловые комнаты, где проходило прощание с кузеном Эбенезером, в галерею. Там идеальное освещение.

– О, Льюис…

Если кто и мог заставить Льюиса Рейси поверить в себя, так это его жена. Покорный шепот Триши будил в нем неукротимую силу отца, только вкупе с желанием применить ее более человечно.

– Ты ведь рада, Триши? Тебе здесь было скучно, я знаю.

– Скучно? С тобой, милый? Никогда! – Она залилась румянцем. – К тому же мне нравится за городом. Но и Десятая улица понравится. Вот только… ты сказал, дом требует ремонта?

Он хмуро кивнул.

– Я займу денег. Если понадобится, – вымолвил он, понизив голос, – заложу картины.

Ее глаза наполнились слезами.

– Только не это! Я придумаю, на чем еще сэкономить.

Льюис накрыл ладонью ее руки и повернулся боком – он знал, что в профиль выглядит эффектнее, чем анфас. Он сомневался, что жена полностью уразумела его намерения относительно картин; однако не был уверен и в том, что хочет, чтобы она их поняла. Теперь он ездил в Нью-Йорк еженедельно, лично занимаясь прожектами, спецификациями и прочими таинственными и важными делами с длинными сложными названиями; беременная Триши жаркие летние месяцы проводила в Тарритауне.

Крохотную девочку, родившуюся на исходе лета, окрестили Луизой. Когда ей было несколько недель, семья переехала в Нью-Йорк.

«Наконец-то!» – подумал Льюис, когда семейство тряслось в экипаже, подпрыгивающем на булыжниках Десятой улицы, по дороге к дому кузена Эбенезера.

Экипаж остановился, Льюис подал руку жене, за супругами последовала няня с ребенком, и все они замерли, глядя на фасад дома.

– О, Льюис… – ахнула Триши, и крошка Луиза завопила, словно бы сочувствуя потрясению матери.

Над дверью, над солидной старомодной и, вне всяких сомнений, наглухо запертой для посторонних дверью дядюшки Эбенезера висела большая табличка, где золотыми буквами на черном фоне читалось:

Галерея христианского искусства

Открыто по будням с 14 до 16

Вход 25 центов, детям – 10 центов

Заметив, как побледнела Триши, Льюис сжал ее руку.

– Это единственный способ сделать картины известными. Они должны быть известными! – сказал он с прежней страстью.

– Конечно, дорогой, но… вот так, открыто? Всем подряд?

– Нет смысла показывать их нашим друзьям, они уже составили представление о коллекции.

– Пожалуй, – вздохнула она, соглашаясь. – Но плата за вход…

– Галерея будет бесплатной, когда мы сможем себе это позволить, а пока…

– О, Льюис, я все понимаю. – Прижавшись к мужу, она бесстрашно шагнула под кошмарную вывеску, сопровождаемая криками все еще капризничающего ребенка. В холле Триши развернулась, чтобы заключить в объятья любимого мужа. – Наконец-то я увижу картины, освещенные должным образом.

– Это все, что нужно, чтобы их оценили, – ответил он, воодушевленный поддержкой жены.

В своем затворничестве Льюис перестал читать газеты, и супруга охотно последовала его примеру. Они жили в маленьком замкнутом мирке, словно бы дом в Тарритауне находился на другой, более счастливой планете.

Тем не менее на следующий день после открытия Галереи христианского искусства Льюис счел своим долгом отступить от этого правила и тайком купил номера ведущих изданий. Вернувшись, он направился прямиком в детскую, где в этот час Триши обычно купала дочь. Однако он опоздал: ритуал был завершен, дитя мирно спало в своей скромной кроватке, а мать сидела у камина, скрючившись и закрыв лицо руками.

– Триши, не надо, – промямлил он, – не бери в голову…

– О, дорогой! – Она подняла заплаканные глаза. – Я думала, ты не читаешь газет.

– Так и есть. Однако сегодня посчитал необходимым…

– Да-да, конечно. Но ты же сам сказал: все это не имеет значения.

– Правильно. Совершенно никакого. Нам просто нужно набраться терпения и упорства.

Она помедлила, а затем обняла его, положив голову на грудь.

– Только, знаешь, я еще раз тщательно все подсчитала… даже если мы станем отапливать только детскую, боюсь, жалованье швейцара и сторожа… особенно если галерея будет открыта ежедневно…

– Я уже думал об этом и решил, что отныне сам буду и швейцаром, и сторожем.

Произнося последнюю фразу, он не сводил с нее глаз. «Это испытание», – думал он. Ее смуглое лицо побледнело, глаза расширились в попытке сдержать слезы. Затем Триши бодро сказала:

– Это будет очень любопытно, правда? Слушать, что говорят люди… Когда они лучше узнают и поймут картины, они скажут много интересного, да? – Она повернулась и подхватила спящую Луизу. – Они… о, мои любимые…

Льюис тоже отвернулся. Ни одна другая женщина в Нью-Йорке неспособна на подобное. Конечно же, он и сам страдал, слыша отголоски этого грандиозного скандала с картинами, но Триши… ранимая, чувствительная к насмешкам, лишенная его апостольской одержимости… насколько тягостнее все это для нее! Однако внезапный приступ боли был кратковременным. Ничто теперь не занимало его надолго, кроме мысли о картинах; все на свете казалось сущей ерундой. Даже зубоскальство неграмотных щелкоперов не заслуживало внимания; когда умные, образованные люди увидят картины, те скажут сами за себя. Особенно если он станет гидом.

Глава VIII

Неделю или две галерею наводняли толпы посетителей; однако никто из них так и не услышал голос картин, даже с таким переводчиком, как Льюис. В первые дни неслыханная идея проводить коммерческую выставку в жилом доме и шумиха, раздутая газетчиками, нагнали в дом крикливых зевак; однажды пришлось даже послать за пришедшей в недоумение полицией, дабы их утихомирить. Впрочем, название «Христианское искусство» быстро охладило пыл этой категории посетителей, и вскоре их сменила безгласная и праздная почтенная публика, тупо переходившая из комнаты в комнату и ворчавшая на выходе, что зрелище не стоило потраченных денег. Затем исчезли и они; за приливом последовал беспощадный отлив. Каждый день с двух до четырех Льюис сидел в окружении своих сокровищ, дрожа от нетерпения, или же мерил шагами пустынную галерею: пока оставался крохотный шанс, что явится кто-то еще, он не желал признавать поражение. Следующим посетителем всегда мог оказаться тот, кто все поймет.

Однажды снежным февральским днем, отшагав по комнатам в полном одиночестве уже более часа, он услышал снаружи шелест колес экипажа и поспешил открыть дверь. Шурша юбками, в галерею вошла его сестра Сара Энн Хаззард.

На мгновение Льюиса обуял тот же трепет, что он испытывал под взглядом отца. Казалось, замужество и миллионное состояние передали луноликой Саре частичку потомственного умения Рейси внушать окружающим страх; однако, взглянув в ее пустые глаза, он мгновенно успокоился.

– Итак, Льюис, – сказала миссис Хаззард с манерной строгостью и затаила дыхание.

– Итак, Сара Энн… я рад, что ты пришла взглянуть на картины.

– Я пришла повидать вас с женой. – Она нервно вздохнула, встряхнула своими воланами и торопливо добавила: – И осведомиться, как долго еще будет продолжаться… этот балаган.

– Ты о выставке? – улыбнулся Льюис, и сестра согласно кивнула. – Ну, в последнее время поток посетителей заметно оскудел…

– И слава богу! – ввернула она.

– …однако пока найдется хоть один желающий взглянуть на картины, я буду здесь, готовый распахнуть двери галереи.

Она с содроганием взглянула на брата.

– Льюис, неужели ты не понимаешь?..

– Понимаю.

– Тогда почему ты не остановишься? С тебя еще не довольно?

– Эффекта, который произвели картины?

– Эффекта, который ты произвел на семью и весь город. Позора, которым ты запятнал имя нашего бедного папы, в конце концов.

– Папа оставил картины мне, Сара Энн.

– Да, но не для того, чтобы ты выставлял себя на посмешище.

– Ты в этом уверена? – бесстрастно произнес Льюис, обдумав ее последние слова. – Может статься, он поступил так именно с этой целью.

– Не оскорбляй память отца, и без того все слишком ужасно. Ума не приложу, как твоя жена это выносит. Ты хоть раз задумывался, какое унижение терпит она?

Льюис снова сухо улыбнулся.

– Она привыкла к унижениям, Кенты ее приучили.

Сара Энн залилась краской.

– И я должна терпеть, когда со мной говорят в таком тоне… что ж, я пришла с позволения мужа.

– Тебе нужно его позволение, чтобы навестить брата?

– Нет. Чтобы сделать предложение, ради которого я здесь.

Льюис посмотрел на нее с изумлением, и она побагровела еще сильнее, вплоть до кружевных оборок внутри атласного капора.

– Хочешь купить коллекцию? – спросил он насмешливо.

– Кажется, тебе доставляет удовольствие говорить нелепости. Впрочем, все лучше, чем этот омерзительный скандал вокруг нашей семьи. – Она вновь окинула беглым взглядом картины, а затем заявила: – Джон и я предлагаем удвоить содержание, назначенное тебе матерью, при условии, что ты… прекратишь. Раз и навсегда. Просто сними эту отвратительную вывеску.

Казалось, Льюис спокойно взвешивает сделанное ему предложение.

– Большое тебе спасибо, Сара Энн, – вымолвил он наконец. – Я тронут… да, тронут и… удивлен. Но, может быть, прежде чем я откажусь, ты примешь встречное предложение: осмотри картины. Уверен, ты все поймешь, когда увидишь их собственными глазами.

Миссис Хаззард поспешно отпрянула, и ореол величественности окончательно развеялся.

– Осмотреть картины? Спасибо, я прекрасно вижу их и отсюда. Кроме того, на роль судьи я не претендую.

– Что ж, в таком случае пойдем в детскую, – тихо заключил Льюис.

Сестра взглянула на него смущенно.

– Да-да, благодарю, – пробормотала Сара Энн, готовясь последовать за братом. – Значит, ты отказываешься… Льюис, прошу тебя, подумай хорошенько! Ты ведь сам сказал: у вас почти нет посетителей. Так почему бы тебе просто не закрыть это место?

– Потому что в любой день, в любой час порог может переступить человек, который все поймет.

Миссис Хаззард в отчаянии встряхнула перьями и молча пошла за хозяином дома.

– Мэри Аделин? – вскрикнула она, замерев на пороге детской.

Триши, как всегда, сидела с младенцем на руках у камина; с низкого кресла напротив поднялась леди, столь же богато наряженная, как и миссис Хаззард, однако носившая свои оборки и перья куда менее спесиво. Миссис Кент подбежала к Льюису и прижалась пухлой щечкой к его щеке, пока Триши приветствовала Сару Энн.

– Я и не подозревала, что ты здесь, Мэри Аделин, – пробормотала миссис Хаззард, явно не поделившаяся своим филантропическим прожектом с сестрой и теперь опасавшаяся, как бы этого не сделал их брат. – Я заехала на минутку взглянуть на этого милого маленького ангелочка…

И тетушка окутала изумленное дитя плотным одеялом шорохов и колыханий своего пышного наряда.

– Я так рада видеть тебя здесь, Сара Энн, – простодушно ответила Мэри Аделин.

– Ах, кабы не домашние хлопоты, я бы приехала и раньше! Надеюсь, Триши понимает, заботы о таком хозяйстве, как у меня…

– Ну конечно. К тому же в плохую погоду так трудно передвигаться по городу, – сочувственно подхватила Триши, но миссис Хаззард недоуменно приподняла бровь, точь-в-точь как делал отец.

– Неужели? С четверкой лошадей этого как-то не замечаешь… ах, чудесная, чудесная малышка!.. Мэри Аделин! – продолжала Сара Энн, обращаясь к сестре. – Буду рада предложить место в карете, если ты собираешься домой.

Однако и Мэри Аделин была замужней женщиной. Она подняла кроткую головку и сдержанно взглянула в глаза сестры.

– Благодарю. Мой собственный экипаж стоит у дверей, – холодно произнесла она, и озадаченная Сара Энн удалилась, держа под руку Льюиса. Правда, уже спустя мгновение старая привычка к покорности взяла верх над Мэри Аделин. На неизменно добродушном лице появилось выражение детской робости, и она поспешно подхватила свой плащ.

– Я поторопилась с выводами… Уверена, она не имела в виду ничего дурного! – воскликнула она, пробегая мимо брата, который как раз собирался подняться; с улыбкой проводив взглядом сестер, уезжающих в экипаже Хаззардов, он вернулся в детскую, где Триши еще баюкала дочь.

– Знаешь, зачем приезжала Сара Энн? – спросил он и в ответ на удивленный взгляд жены добавил: – Хотела купить мое согласие закрыть галерею!

Негодование Триши приняло именно ту форму, которой он ожидал. Крепче обняв малышку, она залилась глубоким воркующим смехом. Льюис вдруг ощутил странное нездоровое желание испытать преданность супруги.

– Предложила удвоить мое содержание, если только я соглашусь снять вывеску.

– Никто не притронется к вывеске! – вспыхнула Триши.

– Никто, кроме меня, – мрачно проронил ее муж.

– Ты?.. – Она обернулась и окинула его тревожным взглядом. – Льюис!..

– О, дорогая! Ведь они правы, это не может длиться вечно… – Он подошел к жене и обнял ее и ребенка. – Ты храбрее целой армии героев, но какой в этом прок? Расходы оказались значительнее, чем я ожидал, и я… я не могу заложить картины. Никто, слышишь, никто не посмеет к ним прикоснуться!

– Я знаю, знаю, – поспешно ответила она. – Именно поэтому приезжала Мэри Аделин.

– Мэри Аделин? – Кровь ударила Льюису в виски. – А она, черт возьми, откуда об этом узнала?

– От мистера Риди, я полагаю. Только не сердись! Твоя сестра – чистый ангел! Она не хочет, чтобы ты закрывал галерею, Льюис! Во всяком случае, пока ты сам веришь в картины. Они с Дональдом Кентом одолжат нам столько, сколько нужно, чтобы продержаться еще год. Вот что она приехала сказать.

Впервые с начала борьбы глаза Льюиса наполнились слезами. О, его верная Мэри Аделин! Он вдруг увидел ее крадущейся по дому в Хай-Пойнт с корзинкой объедков для бедной миссис Эдгар По, умиравшей от чахотки по соседству… Он разразился громким радостным смехом.

– О, моя милая, добрая Мэри Аделин! Как это великодушно с ее стороны – дать нам целый год… – Он прижался мокрой щекой к щеке жены и надолго умолк. – Ну, дорогая, тебе решать, примем ли мы их предложение.

Он отодвинулся на расстояние вытянутой руки и взглянул на нее вопросительно. Слабая улыбка Триши встретилась с его собственной и слилась с нею в единое целое.

– Конечно же, примем!

Глава IX

От семейства Рейси, бывшего столь влиятельным в Нью-Йорке сороковых годов, спустя полвека, во времена моего детства, осталось лишь одно имя. Как и многие другие потомки гордого маленького колониального общества, Рейси исчезли, забытые всеми, кроме нескольких старых леди, одного или двух специалистов по генеалогии да кладбищенского сторожа церкви Святой Троицы, хранившего записи об их могилах.

Конечно, кровь Рейси еще прослеживалась в нескольких близких им семьях: Кенты, Хаззарды, Косби и многие другие с гордостью говорили, что один из их предков подписывал Декларацию независимости, однако к судьбе его потомков они уже не проявляли интереса. Старые ньюйоркцы, так славно жившие, так вольно тратившие деньги, покинув свои обеденные столы и церковные скамьи, развеялись, как горстка пепла.

Мне довелось услышать это имя лишь потому, что его обладательница, единственный уцелевший осколок прежнего величия, была дальней родственницей моей матери. В дни, когда мать полагала, что я буду вести себя хорошо, поскольку назавтра мне обещано что-нибудь особенно приятное, она водила меня к своей тетушке.

Старая мисс Алетия жила в доме, известном мне как «дом дядюшки Эбенезера». Должно быть, в свое время он был великолепным образцом домашней архитектуры; теперь же его считали чудовищным, хоть и достойным уважения пережитком старины. Мисс Рейси, искалеченная ревматизмом, обыкновенно сидела наверху, в огромной холодной комнате, скудную обстановку которой составляли мозаичные столики, палисандровые этажерки да портреты бледных печальных людей в странных одеяниях. Крупная мрачная старуха в черном кружевном чепце была такой глухой, что сама казалась древней реликвией, Розеттским камнем, к которому утерян ключ. Даже для моей матери, воспитанной в обычаях этой исчезнувшей теперь фамилии и смутно понимавшей, кого мисс Рейси имела в виду, говоря о Саре Энн, Мэри Аделин и Дяде Докторе, общение с ней было тягостным и томительным. Мои детские выходки мать чаще поощряла, чем порицала.

Во время одного из таких визитов, вяло блуждая взглядом по комнате, я заметил среди скучных портретов трехцветный пастельный рисунок сидящей на траве темноглазой девочки с высоким лбом в клетчатом платьице и расшитых панталончиках. Потянув маму за рукав, я спросил, кто она, и мать ответила:

– А, это бедная маленькая Луиза Рейси, умершая от чахотки. Сколько она прожила, Алетия?

Чтобы донести этот простой вопрос до тетушки, потребовалось десять долгих нелегких минут. Когда мы наконец добились желаемого и мисс Рейси с видом загадочного неудовольствия обронила глубокомысленное «одиннадцать», мама была слишком измотана, чтобы продолжать расспросы. Она повернулась ко мне с одной из потаенных улыбок, понятных лишь нам двоим, и произнесла:

– Бедное дитя должно было унаследовать галерею Рейси.

Мальчишке моего возраста ее слова совершенно ни о чем не говорили, и я тогда не понял скрытого веселья матери.

Эта давнишняя, почти забытая сцена внезапно всплыла в моей памяти в прошлом году, когда в один из нечастых визитов в Нью-Йорк я отправился на ужин к старинному другу, банкиру Джону Селвину, и застыл в изумлении перед камином в его новой библиотеке.

– Ого! – только и смог вымолвить я, глядя на картину над очагом.

Хозяин расправил плечи, сунул руки в карманы и принял вид благопристойной скромности, который в хорошем обществе принято напускать на себя, когда другие восхищаются твоим имуществом.

– Макрино д’Альба? Да-да… единственное, что мне удалось сцапать из коллекции Рейси.

– Единственное? Н-ну…

– О, ты просто не видел Мантенья, и Джотто, и Пьеро делла Франческа… Черт возьми, это была одна из прекраснейших картин Пьеро делла Франческа в мире – девушка в профиль с волосами в жемчужной сетке на фоне аквилегий; она вернулась в Европу – в Национальную галерею, я полагаю. А Карпаччо! Самый изящный маленький святой Георгий… уехал в Калифорнию… боже! – Он сел, тяжело вздохнув, словно голодающий, отвернувшийся от заставленного изысканными блюдами стола, и пробормотал будто бы в утешение самому себе: – Что ж, и эта покупка меня едва не разорила.

Я принялся перебирать в уме воспоминания в поисках ключа к загадочному явлению, названному им «коллекцией Рейси». Говорил мой друг таким тоном, который подразумевал, что упомянутые имена и картины знакомы каждому любителю искусства. И вдруг меня осенило.

– А это, часом, не картины бедной крошки Луизы? – спросил я, припомнив таинственную улыбку матери.

– Какой еще, к дьяволу, крошки Луизы? – Селвин недоуменно взглянул на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Еще год назад они принадлежали той дуре, Нетте Косби… а она об этом даже не подозревала!

Мы уставились друг на друга вопросительно: Селвин был озадачен моей неосведомленностью, я же был поглощен попытками проследить генеалогию Нетты Косби. И преуспел.

– Нетта Косби… ты о Нетте Кент, вышедшей за Джима Косби?

– Ну да. Она дальняя родственница Рейси. Ей и достались картины.

– Ах, Нетта… я ведь мечтал жениться на ней, когда покинул Гарвард, – произнес я задумчиво, обращаясь скорее к самому себе.

– Ну, если бы твои мечты сбылись, ты получил бы в жены полнейшую идиотку. И лучшую в мире коллекцию раннего Возрождения в придачу.

– Лучшую в мире?

– Ты, видимо, еще не видел картин. Как долго ты жил в Японии? Четыре года? Тогда конечно. Нетта обнаружила их только прошлой зимой.

– То есть как – обнаружила?

– Вот так. На чердаке старой Алетии Рейси. Да ты ее помнишь – жила в той жуткой храмине на Десятой улице, когда мы были маленькими. Она ведь была родственницей твоей матери, да? В общем, старая дура прожила почти полвека с картинами ценою в пять миллионов над головой. Кажется, они лежали там с тех самых пор, как умер бедный молодой Рейси, который и собрал эти сокровища в Италии много лет назад. Мне не очень много известно об этой истории; я не особо силен в генеалогии, о Рейси и вовсе не знаю ничего, кроме того, что они состояли в родстве с половиной знатных семей города. А, ну и Рейси-билдинг, полагаю, названо в их честь. Вот только строили его не они.

Собравшись с мыслями, мой друг продолжил:

– Был один юноша… хотел бы я узнать о нем побольше. Все, что известно Нетте (точнее, все, что ее интересует): в молодости, сразу после окончания колледжа, примерно в сороковые годы, он отправился в Италию, где должен был по поручению отца купить несколько полотен Старых мастеров. Вместо этого молодой человек вернулся с потрясающей, совершенно невероятной коллекцией раннего итальянского Возрождения. Подумать только, ведь он был совсем мальчишкой!.. За покупку такого «хлама» старик просто-напросто лишил сына наследства, и оба, этот парень и его жена, в конце концов умерли много лет назад. Кажется, их так безжалостно осмеивали из-за картин, что они переселились в глубинку и жили там затворниками. Говорят, их странные призрачные портреты висели на стенах спальни мисс Алетии. Нетта показала мне один, когда я видел ее в последний раз: простенький рисунок ребенка, худосочной маленькой девочки с высоким лбом. Послушай, может быть, это и есть твоя крошка Луиза?

Я кивнул.

– В клетчатом платьице и вышитых панталончиках?

– По-моему, что-то в этом роде. Так или иначе, когда Луиза и ее родители умерли, картины достались мисс Рейси. Старая леди, очевидно, унаследовала их вместе с домом на Десятой улице в те времена, которых мы с тобой не можем помнить. Когда она умерла три или четыре года назад, родственники обнаружили, что она ни разу не поднималась на чердак взглянуть на картины.

– Ну и?

– Ну и она умерла, не оставив завещания, а ближайшей родственницей оказалась Нетта Кент-Косби. Имущество было не бог весть каким (по крайней мере, они так думали), а поскольку Косби всегда нуждались в деньгах, дом на Десятой было решено продать, и картины чуть было не ушли с молотка вместе с прочей обстановкой. Никто не предполагал, что они чего-то стоят, но аукционист предупредил, что если продавать все скопом: и картины, и ковры, и постельные принадлежности, и мебель, – цена существенно упадет. У Косби кое-где были голые стены, и они решили отреставрировать некоторые картины (около тридцати) и оставить себе. «В конце концов, – изрекла Нетта, – насколько я вижу сквозь слои пыли и паутины, они напоминают неплохие копии ранних итальянских вещей». Поскольку денег на мастера у нее не было, она решила привести картины в порядок самостоятельно, и однажды, как раз когда она, засучив рукава, колдовала над тем шедевром, что висит прямо перед тобой, в дверь позвонил тот, кто всегда звонит в таких случаях, – эксперт. В нашей истории им оказался молчаливый молодой человек, связанный с Лувром; он передал ей письмо из Парижа, она же пригласила его на один из своих дурацких званых ужинов. Когда о нем доложили, Нетте показалось забавным предстать перед гостем во всем великолепии своего занятия – у нее красивые руки, ты, должно быть, помнишь… Пройдя в столовую, молодой человек нашел хозяйку склонившейся над картиной с ведром горячей воды и мылом; схватив ее за руку с такой силой, что на ней остались синяки, эксперт возопил: «Господь всемогущий! Только не горячей водой!»