Старый Нью-Йорк

– Разве это теперь имеет значение, милый? Ты совершеннолетний, а значит, сам себе хозяин.

– Хозяин… отец тоже так говорит, вот только это пустые слова, условия все равно диктует он! На мое имя открыт кредит в лондонском банке на десять тысяч долларов. Десять тысяч, представляешь! И ни пенни здесь, чтобы я хоть на миг почувствовал себя человеком. Почему, Триши, объясни мне!

Девушка обвила руками его шею, и в череде невинных поцелуев он вдруг ощутил на губах ее слезы.

– Триши, что с тобой? – умоляюще воскликнул Льюис.

– Я совсем забыла, что это наш последний день, пока ты не упомянул Лондон… бессердечный, бессердечный! – упрекала она, и в зеленом сумраке под ивами ее сияющие глаза метали молнии. Ни одни глаза в мире не умели так красноречиво выразить стихийную ярость, как глаза Триши.

– Ты моя маленькая фурия! – Он рассмеялся в ответ несколько сдавленно. – Да, сегодня последний день, но ненадолго; два года в нашем возрасте – совсем небольшой срок, правда? Я вернусь самостоятельным и независимым, свободным, как птица. И тогда приду открыто заявить права на тебя перед всеми. Думай об этом, моя милая, и будь храброй ради меня… храброй и терпеливой, каким я сам намерен быть! – патетически заявил он.

– О, но ведь ты… ты увидишь других девушек, толпы и толпы девушек в тех нечестивых старых странах, где они так прекрасны… Дядя Кент говорит, все европейские страны нечестивы, даже моя горемычная Италия…

– А ты тем временем будешь видеть кузенов Билла и Дональда, ежедневно, с утра до вечера! Ты ведь неравнодушна к здоровяку Биллу, разве не так? О, если бы я был ростом шесть футов и один дюйм без обуви, я бы уезжал с легким сердцем, моя очаровательная ветреница! – пытался шутить Льюис.

– Ветреница? Я?! О, Льюис!

Он почуял подступающие рыдания, и неоперившееся мужество его покинуло. Теоретически прижимать к груди плачущую красавицу было восхитительно, но на практике, как он выяснил, это ужасно пугало. Тревога сдавила его горло.

– Нет-нет, твердая как скала, верная что твой пес. Такими мы оба будем, правда, cara?

– Да, caro, – выдохнула она, успокаиваясь.

– И ты все время будешь мне писать, Триши… длинные-предлинные письма, правда? Где бы я ни был. И не забывай нумеровать каждое, чтобы я сразу понял, если пропущу одно.

– А ты будешь носить их здесь? – Она коснулась его груди и добавила, смеясь: – Не все, конечно. Очень скоро у тебя накопится такая большая связка, что если вздумаешь брать ее с собой, обзаведешься горбом спереди, как Пульчинелла. Но всегда держи под сердцем последнее! Обещаешь?

– Всегда, обещаю. Пока они будут нежными… – Он все еще пытался говорить бодро.

– Они будут такими, Льюис, пока твои… и после… еще долго-долго…

Проиграв восходящему солнцу, Венера растворилась в утреннем небе.

Глава III

Льюис всегда знал: не прощание с Триши решит его судьбу, а последняя беседа с отцом.

От нее зависело все: и ближайшее будущее, и отдаленные перспективы. Пробираясь домой по мокрой от росы траве в первых лучах солнца, он с опаской взглянул на окна мистера Рейси и, убедившись, что ставни все еще наглухо закрыты, возблагодарил свою счастливую звезду.

Без сомнения, миссис Рейси была права: то, что ее муж не стеснялся в выражениях при дамах, говорило о прекрасном расположении духа, расслабленности и раскрепощенности. В этом состоянии близкие видели его так редко, что Льюис иногда задавался непочтительным вопросом: за какие грехи ему и двум его сестрам досталось столь жалкое, затравленное существование.

Льюис не раз с удовольствием напоминал себе, что большая часть семейного состояния принадлежит матери, а уж из нее-то он мог бы веревки вить, но какой в этом прок? Мистер Рейси уже на следующий день после свадьбы без лишних слов взял на себя управление имуществом супруги и, положив ей весьма скромное содержание, скрупулезно вычитал из него все личные расходы, включая почтовые марки и доллар, который она оставляла на тарелке для пожертвований в церкви по воскресеньям. Смехотворное содержание он называл «деньгами на булавки», неустанно подчеркивая, что сам оплачивает все счета по хозяйству, а свои ежеквартальные гроши миссис Рейси может смело тратить на оборки, перья и все, что душе угодно.

– Ленточки и перышки, моя дорогая! – говаривал он. – Мне хочется видеть рядом прекрасную даму, одетую с иголочки. Не желаю, чтобы друзья, заглядывающие на обед, воображали, будто миссис Рейси лежит больная наверху, а за столом ее заменяет бедная родственница в саржевом платье.

И миссис Рейси, польщенная и напуганная одновременно, тратила все до последнего цента на модные наряды для себя и дочерей, а после экономила на обогреве спален и еде для слуг, пытаясь выкроить хоть что-нибудь на личные нужды.

Мистер Рейси давно убедил жену: его метод расчетов был если не щедрым, то, во всяком случае, пристойным и даже «благородным»; со своими родственниками она беседовала на эту тему, утирая слезы благодарности к своему великодушному супругу, взвалившему на себя тяжкое бремя управления ее имуществом. Поскольку справлялся супруг весьма успешно, практичные братья миссис Рейси (довольные, что избавились от ответственности, и убежденные, что если бы сестру предоставили самой себе, она вмиг растратила бы состояние на неразумную благотворительность) разделяли ее мнение. Лишь старая мать иногда беспомощно сокрушалась: «Сердце сжимается, как подумаю, что бедняжка Люси Энн и ложки каши не может съесть, пока муж не взвесит крупу». Однако и это произносилось шепотом, дабы загадочная способность мистера Рейси слышать все, что говорят у него за спиной, не ввергла в опалу почтенную леди, которую он всегда именовал с благоговейной дрожью в голосе исключительно «моей дорогой тещей, если только она не позволит называть себя короче, но вернее – матушкой».

До этого дня мистер Рейси относился к сыну так же, как к женской половине своего семейства: одевал, оплачивал дорогое образование и превозносил до небес, вычитая при этом каждый потраченный пенни из положенного ему содержания. Однако разница была, и Льюис знал ее так же хорошо, как и любой другой.

Заветным желанием, голубой мечтой мистера Рейси было (как прекрасно знал сын) основать династию, а для этой цели подходил только Льюис. Мистер Рейси верил в право первородства, фамильные реликвии, родовые поместья, одним словом – во все атрибуты исконно английского землевладения. Никто громче его не восхвалял демократические институты, в системе которых он жил, однако демократия, по его искреннему убеждению, никак не должна была затрагивать более личного и более важного института – Семьи; именно Семье и посвящал мистер Рейси все заботы и помыслы. В результате, как смутно догадывался Льюис, на бедной маленькой голове сына сосредоточилась вся страсть, помещавшаяся в широкой груди отца. Сын был его собственностью и олицетворением того, что было отцу дороже всего на свете; по этим двум причинам мистер Рейси ценил мальчика невероятно высоко (что, впрочем, по мнению Льюиса, не имело ничего общего с любовью).

Особенно гордился мистер Рейси пристрастием сына к литературе. Будучи человеком неначитанным, он горячо восхищался теми, кого называл «образованными джентльменами» – именно таким, очевидно, станет Льюис. Если бы только он мог совместить эту склонность с более мужественным телосложением и интересом к тем немногим видам спорта, которые в то время пользовались популярностью среди джентльменов, мистер Рейси был бы полностью удовлетворен; но может ли быть совершенным хоть что-нибудь в этом несовершенном мире? Впрочем, он тешил себя надеждой, что Льюис молод и податлив, его организм, несомненно, еще окрепнет, а два года путешествий могут сделать из него совсем другого человека, как физически, так и духовно. Мистер Рейси сам в юности путешествовал и был убежден, что этот опыт сыграл решающую роль в формировании его личности; теперь он втайне надеялся, что Льюис вернется из Европы загорелым и возмужавшим, закаленным независимостью и приключениями, благоразумно разбросав свое дикое семя в чужих полях, где оно не осквернит домашнего урожая.

Обо всем этом Льюис догадывался; а еще догадывался, что два года скитаний задуманы отцом как подготовка к реализации честолюбивых матримониальных планов, в которых сын не будет иметь даже совещательного голоса.

«Ради достижения собственных целей он бросит к моим ногам весь мир», – заключил молодой человек, спускаясь к семейному завтраку.

Мистер Рейси еще никогда не выглядел элегантнее. Безукоризненно белые парусиновые брюки стянуты лайковыми сапогами, тонкий кашемировый сюртук и бежевый пикейный жилет под белоснежным галстуком делали его столь же свежим, как само утро, и столь же аппетитным, как поданные к завтраку персики и сливки.

На другом конце стола расположилась миссис Рейси, не уступавшая мужу в безупречности одеяния, однако несколько бледная лицом, как и подобает матери, готовящейся к расставанию с единственным сыном; необычайно румяная Сара Энн, сидевшая между ними, изо всех сил старалась заслонить пустующее место сестры. Льюис поприветствовал семейство и сел справа от матери.

Мистер Рейси достал свои гильошированные часы с репетиром, снял с массивной золотой цепочки и положил рядом с собою на стол.

– Мэри Аделин снова опаздывает. Довольно необычно для любящей сестры опаздывать на последний завтрак с единственным братом, уезжающим на два года.

– О, мистер Рейси! – неуверенно произнесла его жена.

– Я просто говорю, что это необычно, – саркастически заметил мистер Рейси. – Может, судьба подарила мне эксцентричную дочь?

– Боюсь, у Мэри Аделин начинается мигрень, сэр, – торопливо промолвила Сара Энн. – Она пыталась подняться, но не сумела.

В ответ мистер Рейси лишь иронически поднял бровь, и Льюис поспешно вмешался:

– Мне жаль, сэр, вероятно, в том моя вина…

Миссис Рейси побелела, Сара Энн побагровела, а мистер Рейси лишь повторил последние слова с чопорным скептицизмом:

– Твоя… вина?

– Ведь это я был причиной чрезмерно пышного празднества вчера, сэр.

Отец семейства благодушно рассмеялся, молнии в его глазах погасли. Он отодвинул стул и кивнул сыну с улыбкой; оставив дам мыть чашки (как все еще было принято в благородных семействах), мужчины отправились в рабочий кабинет мистера Рейси.

Работал здесь мистер Рейси, по всей видимости, лишь со счетами, да еще над собой – старался сделаться как можно более непереносимым для своей семьи. Комнатка была маленькой и пугающе пустой; молодой человек, всегда переступавший ее порог с замиранием сердца, почувствовал, что сейчас она стала еще теснее, чем прежде. «Вот оно!» – подумал он.

Мистер Рейси уселся в единственное кресло и начал:

– Сын мой, у нас немного времени, но на то, что я должен сказать, его хватит. Через несколько часов ты отправишься в свое великое путешествие: важнейшее событие в жизни любого молодого человека. Таланты и характер в сочетании со средствами дарят мне надежду, что в твоем случае этот опыт будет судьбоносным. Я жду, что домой ты вернешься мужчиной…

Пока что никаких неожиданностей в речи отца не обнаружилось; Льюис мог бы заранее пересказать ее содержание. Он склонил голову в знак согласия, и мистер Рейси продолжил:

– Мужчиной, готовым играть роль, важную роль в жизни общества. Ты станешь значительной фигурой в Нью-Йорке, мой мальчик, средства я тебе предоставлю. – Прочистив горло, он продолжал: – Но одних только средств недостаточно, хотя не стоит забывать, что без них не обойтись. Образование, лоск, широкий кругозор – вот чего не хватает многим нашим уважаемым людям. Что они понимают в живописи или литературе? У нас здесь просто не было времени ни на то, ни на другое… ты что-то сказал?

Мистер Рейси прервался с сокрушительной учтивостью.

– Я… нет-нет, – пробормотал его сын.

– Ага; я-то подумал, ты собираешься возразить, упомянув какого-нибудь богохульного писаку, снискавшего своими рифмованными бреднями, как говорят, некоторую славу в местных пивных.

Льюис покраснел от намека, но промолчал.

– Где наш Байрон? Скотт? Где наш Шекспир? И в живописи то же самое. Где наши Старые мастера? Да, у нас есть талантливые современники, но чтобы узреть работы гениев, мы вынуждены оглядываться назад; и в большинстве случаев довольствоваться копиями… так вот, я знаю, мой мальчик, что затронул чувствительную струну! Твоя любовь к искусству не пропала втуне, я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы тебя поощрить. Твое будущее общественное положение почтенного джентльмена и состоятельного человека не позволит стать выдающимся художником или знаменитым скульптором, однако я не стану возражать против этих видов искусства в качестве увлечения. По крайней мере, пока ты за границей. Они разовьют твой вкус, укрепят взгляды и наделят проницательностью, что поможет выбрать несколько шедевров, которые ты для меня купишь. Подлинников, мой мальчик. Копии, – говорил мистер Рейси с особым нажимом, – предназначены для неразборчивых и обделенных жизненными благами. Да, дорогой Льюис, я намерен основать галерею шедевров. Твоя мать разделяет это стремление – она жаждет увидеть на наших стенах несколько оригинальных творений итальянских мастеров. Вряд ли мы сможем замахнуться на Рафаэля, но Доменикино, Альбани, Карло Дольчи, Гверчино, Карло Маратта, может быть, несколько благородных пейзажей Сальватора Розы… понимаешь мою мысль? Это будет галерея Рейси; собрать ее ядро – вот твоя миссия. Думается, я не мог измыслить для своего сына задания более приятного.

Мистер Рейси умолк, вытирая пот со лба.

– О, сэр! Так и есть! – воскликнул Льюис, вспыхнув и побледнев. Об этой части плана отца он не подозревал, и сейчас его сердце переполняла гордость за столь неожиданно возложенную на него миссию. Ничто в этот миг не могло сделать его увереннее и счастливее. На мгновение он забыл о любви, о Триши, обо всем на свете в предвкушении восторга рассматривать величайшие произведения искусства, о которых он так долго мечтал, и рассматривать не как рядовой, алчущий прикоснуться к прекрасному зритель, а как тот, в чьей власти увезти малую толику этих сокровищ с собой. Он с трудом мог осознать случившееся, и, как обычно, пережитое потрясение лишило его дара речи.

Льюис слышал, как отец развивает мысль, объясняя с обычной напыщенной тщательностью, что один из компаньонов лондонского банка, в котором были размещены средства Льюиса, известный коллекционер, согласился снабдить юного путешественника рекомендательными письмами к другим ценителям искусства во Франции и Италии, чтобы приобретения Льюиса осуществлялись под бдительным руководством сведущих людей.

В заключение мистер Рейси произнес:

– Именно для того, чтобы поставить тебя на одну ступень с лучшими коллекционерами Старого Света, я предоставил в твое распоряжение столь значительную сумму. Полагаю, на десять тысяч долларов ты сможешь путешествовать два года, ни в чем себе не отказывая; и я намерен положить на твой счет еще пять тысяч. – Он сделал паузу, давая словам улечься в голове сына. – Пять тысяч долларов на покупку произведений искусства, которые в конечном итоге – не забывай об этом – достанутся тебе; надеюсь, со временем они перейдут по наследству твоим сыновьям и сыновьям их сыновей, пока будет существовать имя Рейси.

Тон мистера Рейси намекал, что промежуток времени, о котором идет речь, не менее продолжителен, чем периоды правления египетских династий.

Льюис слушал отца, и голова его шла кругом. Пять тысяч! Сумма казалась огромной даже в долларах; если же перевести ее в любую континентальную валюту, получится такое несметное богатство, что Льюис диву давался, отчего отец заранее отказался от мысли о Рафаэле. «Буду путешествовать экономно, – решил он, – откажусь от чрезмерной роскоши и удивлю его, привезя хотя бы одно полотно. Но мама! Как она щедра, как великолепна! Теперь я понимаю, почему она мирилась с этой абсурдной прижимистостью, подчас казавшейся столь мелочной и унизительной…»

Глаза юноши наполнились слезами, но он по-прежнему молчал, хотя ему как никогда прежде хотелось выразить отцу признательность и восхищение. Входя в кабинет, он ожидал услышать прощальную проповедь на тему бережливости, а также объявление о найденной «подходящей партии» (Льюис даже предполагал, какую из девиц Хаззард отец имел бы в виду). Вместо этого ему велели распорядиться своим королевским содержанием воистину по-королевски и вернуться домой с целой галереей шедевров. «Корреджо в ней будет точно», – пробормотал он себе под нос.

– Ну, сэр? – прогремел мистер Рейси.

– О, сэр! – воскликнул Льюис и припал к широкому склону родительского жилета.

Между всех этих нежданных радостей где-то в глубине его души шелестела мысль, что отец не сказал и не сделал ничего, чтобы помешать его тайным планам относительно Триши. Казалось, он молча принял идею их необъявленной помолвки; и Льюис чувствовал вину за то, что не признался во всем прямо там. Однако боги вселяют страх, даже когда благодушны; в такие минуты, может быть, больше, чем когда-либо…

Часть II

Глава IV

Взобравшись на выступающую скалу, Льюис Рейси любовался величественным видом Монблана.

Стоял погожий августовский день, но воздух в горах был таким колючим, что Льюису пришлось облачиться в подбитый мехом плащ, который подал по сигналу дорожный слуга, шедший за господином на почтительном расстоянии. Внизу, на изгибе горной дороги, стояла легкая изящная карета, которая доставила юношу сюда.

Прошло чуть больше года с тех пор, как он попрощался с Нью-Йорком с палубы пакетбота, шедшего вниз по заливу. Тем не менее в юноше, уверенно смотрящем на Монблан, по всей видимости, ничего не осталось от того зыбкого, почти нематериального существа, прежнего Льюиса Рейси, кроме разве что потаенного страха перед отцом. Однако и он, ослабленный расстоянием и временем, был скрыт горизонтом на другой стороне земного шара и, погруженный в глубокий сон, шевелился, лишь когда Льюис через какую-нибудь континентальную контору получал аккуратно сложенное, запечатанное сургучом письмо, написанное почерком его родителя. Рейси-старший писал нечасто, а если и писал, то в каком-то невыразительном, выспренном тоне. На бумаге он чувствовал себя не в своей тарелке, природный сарказм тонул в витиеватых цветистых пассажах, над которыми он корпел часами; так что всерьез пугали Льюиса лишь характерный изгиб некоторых букв да еще кошмарная привычка всякий раз полностью выписывать свой титул «эсквайр» вместо скромного «эск.».

Не то чтобы Льюис порвал со всеми воспоминаниями годичной давности. Многие из них по-прежнему жили в нем или, скорее, были перенесены в нового человека, которым он стал, – например, нежные чувства к Триши Кент, которые, к его удивлению, упорно сопротивлялись натиску томных английских красавиц и восточных гурий с миндалевидными глазами. Иногда, гуляя по старинным улочкам какого-нибудь легендарного города или любуясь красотой меланхоличного пейзажа, он вдруг как наяву видел перед собой знакомое смуглое личико с круглым лбом, высокими скулами и широко посаженными глазами, устремленными прямо на него; точно так же время от времени в экзотическом саду он замирал как вкопанный, услышав запах вербены, точь-в-точь как дома, на веранде. Его путешествие скорее подтвердило, чем опровергло семейное мнение о невзрачности Триши; ее черты не вписывались ни в один из представленных ему до этой минуты эталонов женской красоты; и все же она засела там, в его новом сердце и разуме, так же глубоко, как и в старом, хотя пылкость ее поцелуев охладела, а неожиданно грубые нотки в голосе больше не трогали. Временами он с раздражением говорил себе, что, постаравшись, мог бы вырвать ее из души раз и навсегда; однако она продолжала жить в нем, невидимая, но столь же значимая, неизгладимая, как изображение на дагерротипной пластинке.

Тем не менее все дело теперь представлялось Льюису вовсе не таким важным, как прежде. Внезапно обретенная зрелость превратила для него Триши из проводника, Беатриче, какой он когда-то ее видел, в балованного ребенка; и он со всеведущей улыбкой старца пообещал себе, что, добравшись до Италии, наконец напишет ей обещанное длинное письмо.

Его путешествие началось в Англии. Там он провел несколько недель, собирая рекомендательные письма, приготовляя дорожную карету и все необходимые принадлежности, а также разъезжая по городам и замкам, от Абботсфорда до Кенилворта, не упуская ничего, что заслуживало внимания развитого ума. Из Англии он переправился в Кале и медленно двинулся на юг, к Средиземному морю; там, сев на корабль до Пирея, он окунулся в настоящую сказку, превратившись из туриста в байроновского Гяура.

Именно Восток его преобразил; Восток, убогий и блистательный, развращенный и поэтичный, полный плутовства и романтики, блеска и нищеты, столь непохожий в своей грязи и сиянии на то, о чем мечтала прилежная юность Льюиса Рейси. После Смирны с ее базарами, после Дамаска и Пальмиры, Акрополя, Митилены и Суниона что могло остаться в его памяти от Канал-стрит и лужайки перед проливом? Даже комары, казавшиеся поначалу единственным связующим звеном, были другими, поскольку он сражался с ними в иных обстоятельствах; молодой человек, путешествовавший по пустыне в арабском платье, спавший в шатре из козьей шерсти, ограбленный разбойниками на Пелопоннесе и собственными проводниками в Баальбеке, а также таможенниками везде и всюду, с улыбкой взирал на кошмары, что бродят по Нью-Йорку и реке Гудзон. Тот, прежний Льюис Рейси, еще выныривавший изредка на поверхность, казался теперь законсервированным в своей благонадежной скуке, как заспиртованный младенец. Даже гнев Рейси-старшего теперь был лишь далеким отголоском грозы в чудный летний вечер. Разве мог отец по-настоящему напугать Льюиса? Да теперь его даже Монблан не пугал!

Он еще смотрел на леденящие душу вершины с чувством если не превосходства, но равенства, когда другая карета остановилась возле его собственной и молодой человек, также сопровождаемый слугой с плащом, нетерпеливо выпрыгнул из нее и стал взбираться вверх по склону. Льюис сразу узнал и экипаж, и стройную, подтянутую фигуру юноши, его синий сюртук, чванливый галстук и шрам, несколько обезображивающий красивый рот. Это был англичанин, прибывший в гостиницу «Монтаверт» накануне вечером с лакеем, проводником и таким запасом книг, карт и принадлежностей для рисования, который едва не затмил багаж самого Льюиса.

Поначалу Льюиса не особенно заинтересовал новичок, который, сидя в столовой особняком, казалось, даже не замечал попутчика. Однако правда состояла в том, что Льюису до смерти хотелось с кем-нибудь поговорить. Он был так плотно набит невероятными впечатлениями (которые изливались наружу лишь через узенький ручеек ночного дневника), что чувствовал: если не облечет их в слова и не обсудит с кем-нибудь, придав тем самым явственность, они вскоре растворятся в нечетком многоголосье смутных воспоминаний других путешественников. Незнакомец с синими глазами точно в тон сюртука и шрамом, рассекавшим щеку и выразительный рот, показался молодому человеку достойным слушателем. Сам англичанин, по-видимому, был иного мнения. Он сохранял вид отстраненно-меланхоличный, который тщеславие Льюиса сочло личиной, из тех, что надевают боги, спускаясь на землю по своим келейным делам; впрочем, Льюис льстил себе, что сухость его собственного прощания превзошла краткое «Доброй вам ночи» попутчика.

Сегодня все было иначе. Незнакомец приблизился, приподнял шляпу, открывая вздыбленные, как у статуи, волосы, и с улыбкой спросил:

– Вас, случайно, не интересуют формы перистых облаков?

Голос и улыбка были так ласковы и сопровождались взглядом столь обаятельным, что странный вопрос показался не только уместным, но и вполне естественным. Он удивил Льюиса, но не привел в замешательство. Покраснев от непривычного чувства собственного невежества, молодой человек простодушно ответил:

– Полагаю, сэр, меня интересует все.

– Достойнейший ответ! – воскликнул англичанин, протягивая руку.

– Однако вынужден добавить, – продолжал Льюис с отважной искренностью, – что мне еще не представлялось случая специально заниматься формой перистых облаков.

Спутник весело взглянул на него и произнес:

– Не вижу причин, почему бы вам не начать прямо сейчас!

Льюис так же весело согласился, а его собеседник продолжил серьезнее:

– Для того чтобы интересоваться чем-нибудь, достаточно это видеть. Полагаю, я не ошибусь, заявив, что вы – один из избранных счастливцев, наделенных зоркими глазами, – произнес англичанин, и Льюис залился румянцем в знак согласия. – Вы один из тех, кто был на пути в Дамаск.

– На пути? Да я был в самом городе! – воскликнул странник, едва не лопаясь от переполнявших его подробностей; а затем покраснел еще гуще, с запозданием поняв, что новый знакомый употребил название в переносном смысле, процитировав «Деяния святых апостолов».