Старый Нью-Йорк

Англичанин просиял.

– Вы были в Дамаске? В самом Дамаске? Лично? Но ведь это почти так же интересно, хоть и в другом смысле, как образование облаков и лишайников. Сейчас я должен посвятить себя жалким попыткам изобразить эти восхитительные пики. – Он махнул рукой в сторону горы. – Нудная работа, которая вряд ли вас заинтересует в столь возвышенной обстановке. Однако, может быть, вечером (я полагаю, мы остановимся в одной гостинице) вы уделите мне несколько минут и расскажете что-нибудь о ваших путешествиях. Отец упаковал вместе с моими кистями несколько бутылок весьма приличной мадеры; если вы удостоите меня своим обществом за ужином…

Обаятельно улыбаясь, он подал знак слуге разложить принадлежности для рисования, расстелил свой плащ на камне и с головой погрузился в работу прежде, чем Льюис забрался в свой экипаж.

Мадера не обманула ожиданий и вправду оказалась приличной, как обещал хозяин. Возможно, именно ее отменное качество придало ужину лоску; или же, напротив, общество голубоглазого англичанина превратило для крайне мало пьющего Льюиса Рейси каждую каплю в нектар.

Присоединяясь к новому знакомому, Льюис втайне надеялся, что сможет наконец выговориться; когда ужин завершился (молодые люди засиделись до рассвета), он понял, что в основном слушал. Нельзя сказать, чтобы спутник не давал ему и слова вставить, напротив, возможностей высказаться было предостаточно. Вот только стоило Льюису упомянуть малейшую деталь, как воображение собеседника захватывало его, словно камешек в бурливом водовороте. Все, что говорил Льюис, попутчик рассматривал под необычным углом, порождая совершенно новый поток мыслей; заурядный факт становился многогранным кристаллом, играющим неожиданными огнями. Ум молодого англичанина существовал в мире, куда более богатом на ассоциации и цитаты, чем мир Льюиса, однако его пылкая общительность, прямота речей и манер мгновенно очаровали простодушную юность ньюйоркца. Конечно же, не мадера ускоряла бег времени и наполняла его волшебством; это волшебство общения придавало мадере (превосходной и первостатейной, как впоследствии выяснил Льюис) вкус, которого не мог предложить никакой другой сорт вина.

– Мы непременно должны встретиться в Италии! Я мог бы показать вам столько удивительных вещей! – заявил молодой англичанин, когда они поклялись в вечной дружбе на гостиничной лестнице.

Глава V

Это случилось в маленькой венецианской церквушке, скорее даже часовне, не упомянутой ни в одном путеводителе: Льюис Рейси прозрел. Если бы не случайная встреча с молодым англичанином в тени Монблана, он бы вовсе не узнал об этом месте и теперь задавался вопросом, сколько еще достойных внимания вещей мог упустить.

Он долго стоял, разглядывая фрески, поначалу оттолкнувшие его (теперь он мог в этом признаться) некоторой принужденностью поз, наивностью детальной прорисовки одеяний, разительно отличавшихся от благородных драпировок, коими учил восхищаться сэр Джошуа в своих «Рассуждениях об искусстве», и детской невинностью безвозрастных ликов, – даже седые старцы выглядели юнцами. Вдруг его взгляд задержался на одном из этих лиц – круглощекой девушки с высокими скулами и широко посаженными глазами под замысловатым убором из кос, переплетенных жемчужными нитями. Это была Триши – подлинная Триши Кент, как живая! И ни малейшего намека на «невзрачность», здесь юная леди была не кем иным, как блистательной принцессой, центром всей композиции. А в какой сказочной стране она жила! В стране, полной грациозных юношей и круглолицых дев с губками бантиком, румяных старичков и лощеных негров, прекрасных птичек, и кошечек, и щиплющих травку кроликов… Все это великолепие было окружено золотыми балюстрадами, розовыми и голубыми колоннами, лавровые гирлянды свисали с балконов цвета слоновой кости, купола и минареты рвались ввысь на фоне теплых морей! Воображение Льюиса утонуло в этой сцене; он совсем забыл о благородных драпировках, возвышенных чувствах и мрачных задних планах маститых художников, восторгаться которыми приехал в Италию – забыл Сассоферрато, Гвидо Рени, Карло Дольчи, Спаньолетто, Карраччи, забыл даже о «Преображении» Рафаэля, хоть и считал ее величайшей картиной в мире.

После он увидел почти все, что могло предложить итальянское искусство; побывал во Флоренции, Неаполе, Риме; изучал эклектику в Болонье, знакомился с Корреджо и Джулио Романо в Парме. Однако это первое видение словно бы вложило волшебное семечко между его губ; семечко, позволяющее понять, о чем поют птицы и шепчут травы. Даже если бы его английский друг не стоял больше рядом, показывая, объясняя и вдохновляя, Льюис Рейси самонадеянно верил, что круглое личико святой Урсулы легко провело бы его мимо всех ее соперниц. Она стала для юноши краеугольным камнем, путеводной звездой: какими пошлыми казались все эти Мадонны с овечьими физиономиями, закутанные в киноварь и ультрамарин, после того как он заглянул в ее удивительные девичьи глаза и рассмотрел замысловатый узор парчи. Он совершенно отчетливо помнил тот день, когда отказался от Беатриче Ченчи… а уж что касается толстой голой Магдалины Карло Дольчи, развалившейся над книгой, которую она не читала, и недвусмысленно посматривающей на зрителя… тьфу, пакость какая! От нее святой Урсуле не было нужды его спасать…

Широко раскрытыми глазами Льюис взирал на новый мир искусства. И этот мир он должен был открыть другим – он, ничтожный и невежественный Льюис Рейси, каким, «если бы не милость Господня», если бы не случайная встреча на Монблане, он мог бы оставаться по сей день! Молодой человек содрогался, представляя армию неаполитанских попрошаек, смолянисто-черных монахов, вращающихся дервишей, томных мадонн и розовозадых купидонов, которая могла бы плыть вместе с ним домой в трюме нового скоростного парохода.

Его волнение было чем-то сродни экстазу апостола. Через несколько часов он должен был не только обнять Триши и воссоединиться со своими почтенными родителями; он также должен был встать и идти проповедовать новое евангелие тем, кто пребывал во мраке Сальватора Розы и Спаньолетто…

По возвращении Льюиса в первую очередь поразили весьма скромные размеры дома на берегу пролива и огромность мистера Рейси.

Он ожидал, что все будет наоборот. В воспоминаниях блистательная «тосканская вилла» сохранила частичку импозантности даже на фоне предполагаемых подлинников. Возможно, именно их просторные, продуваемые сквозняками залы с голыми полами в сравнении с роскошными коврами и яркими огнями Хай-Пойнт возвысили последний в его глазах; были минуты, когда впечатление усиливал еще и образ ломящегося под тяжестью разнообразных кушаний стола. Облик мистера Рейси тем временем померк. Все в нем теперь казалось Льюису каким-то мелким, недоразвитым, почти ребяческим. Например, его кичливость в отношении Эдгара По, оставшегося для Льюиса истинным поэтом, хотя в Европе он слышал и более яркие строки; самодурство с женой и дочерьми; неосознанное, но полнейшее невежество в отношении большинства идей, книг и людей, заполнявших теперь разум Льюиса; и прежде всего заносчивая поверхностность суждений об искусстве. За пределами весьма узкого круга литературных интересов, который ограничивался, как подозревал Льюис, сонным послеобеденным перелистыванием «Получаса с лучшими авторами» Найта, учености мистер Рейси не разыгрывал, оставляя это «профессорам», как он великодушно выражался. Однако в вопросах изобразительного искусства он придерживался четкой позиции и не терпел возражений; отец с жаром отстаивал свои взгляды, ссылаясь на авторитетные мнения выдающихся знатоков и рыночные цены, и, как показал прощальный разговор с сыном, совершенно четко представлял, какие полотна Старых мастеров должны быть представлены в собрании Рейси.

Молодой человек не питал раздражения к отцу из-за его суждений. Америка далеко от Европы, а с тех пор как путешествовал мистер Рейси, минуло много лет. Едва ли можно было ставить ему в вину неосведомленность о том, что работы, которыми он когда-то восхищался, более недостойны восхищения, и уж точно нельзя было пенять ему за то, что он не ведал почему. В пору юности отца о картинах, перед которыми мысленно преклонял колени сын, не знали даже искусствоведы и критики. Как мог преисполненный собственной важности американский джентльмен, плативший посыльному высочайшее жалованье за то, что тот показывал ему признанные «шедевры», угадать, что всякий раз, когда он благоговейно замирал перед Сассоферрато или Карло Дольчи, неподалеку, покрытое пылью и паутиной, таится одно из подлинных сокровищ?

Нет, Льюис взирал на отца с терпением и пониманием, что совсем не прибавляло веса родительской фигуре. Когда юноша вошел в кабинет, где сидел обездвиженный подагрой мистер Рейси, забинтованная нога, покоившаяся на кушетке, показалась ему еще одним поводом к снисхождению…

Может быть, думал потом Льюис, дело было как раз в лежачем положении отца. В том, как огромные холмы его тела вздымались над кушеткой, как тянулась горным хребтом больная нога, отчего мистер Рейси, казалось, заполнял собою всю комнату; или в громовых раскатах голоса, обрушившегося на головы миссис Рейси и девочек через порог: «А теперь, дамы, если с объятиями и поцелуями покончено, я был бы рад провести минутку с сыном». Так или иначе, после того как мать и сестры со своими бесчисленными обручами и воланами удалились, кабинет будто уменьшился в размерах, а сам Льюис почувствовал себя Давидом, только без пращи.

– Ну, мой мальчик, вот ты и дома! – воскликнул отец, краснея и отдуваясь. – Тебе наверняка есть о чем порассказать. И показать несколько шедевров, судя по счетам.

– О, без сомнения, именно шедевров, сэр, – жеманно ответил Льюис, изумляясь звонкости собственного голоса и натянутости улыбки.

– Хорошо, хорошо. – Мистер Рейси одобрительно махнул фиолетовой рукой, которая, по всей видимости, тоже созрела для перевязки. – Надеюсь, Риди выполнил мои указания? Проследил, чтобы картины разместили вместе с твоим багажом на Канал-стрит?

– Да, сэр. Мистер Риди встретил меня на причале с четкими инструкциями. Вы ведь знаете, он всегда в точности выполняет ваши приказы. – Льюис позволил себе едва заметную иронию, и мистер Рейси смерил его взглядом.

– Мистер Риди делает то, что я ему велю. В противном случае он вряд ли проработал бы у меня тридцать лет.

Льюис молчал, и мистер Рейси осмотрел его критически.

– Э-э! Да ты, кажется, поправился! Здоровье не подводит? Ну, хорошо, хорошо… Кстати, к обеду приедет мистер Роберт Хаззард с дочерьми, они определенно захотят увидеть последние французские новинки в области галстуков и жилетов. Мальвина стала невероятно элегантной, как говорят твои сестры.

Мистер Рейси усмехнулся, а Льюис подумал: «Так и знал, это будет старшая дочь Хаззарда!» Легкий холодок пробежал по его спине.

– Что касается картин, – продолжал мистер Рейси с растущим воодушевлением, – я, как видишь, сражен этим проклятым недугом, и пока врачи не поставят меня на ноги, вынужден лежать здесь, пытаясь представить твои сокровища на стенах новой галереи. До тех пор, мой мальчик, едва ли мне нужно об этом говорить, никто не будет к ним допущен. Я должен осмотреть их первым и развесить надлежащим образом. Риди немедленно приступит к распаковке твоих вещей, а в следующем месяце мы переедем в город, и миссис Рейси, даст бог, устроит роскошнейший прием, который только видел Нью-Йорк, чтобы представить коллекцию моего сына… и, может… э-э… в честь еще одного знаменательного события в его жизни.

Льюис встретил слова отца неразборчивым, но почтительным бормотанием, и перед его затуманенным взором встало задумчивое лицо Триши Кент.

«Что ж, увижу ее завтра», – подумал он, покинув отца и тут же воспрянув духом.

Глава VI

Обойдя комнату в доме на Канал-стрит, где были распакованы и расставлены картины, мистер Рейси долго молчал.

Он отправился в город в обществе одного только сына, строго отклонив робкие намеки дочерей и немое, но зримое желание супруги их сопровождать. Хотя подагра отступила, он все еще был слаб и раздражителен, и миссис Рейси, трепетавшая от одной только мысли о том, чтобы «ему перечить», поторопилась увести девочек прочь под первым же хмурым взглядом мужа.

Надежды Льюиса крепли, пока он следил, как прихрамывающий родитель обходит комнату. Хотя картины и были расставлены по стульям и столам вкривь и вкось, так, чтобы на них падал свет, в полумраке пустого дома они расцвели новой явственной красотой. Ах, как он был прав – отец непременно должен ими владеть!

Мистер Рейси остановился посреди комнаты. Он по-прежнему хранил молчание, а его лицо, обычно так скоро и легко принимающее хмурое или грозное выражение, сейчас имело вид спокойный, даже бесстрастный, в котором Льюис угадал выражение глубочайшего недоумения. «О, конечно, ему нужно немного времени!» – подумал сын, сгорая от нетерпения.

Наконец мистер Рейси прочистил горло, будя дремлющее эхо. Однако голос, которым он заговорил, был столь же невыразителен, как и лицо.

– Удивительно, как мало лучшие копии Старых мастеров напоминают подлинники… ведь это подлинники? – спросил он, внезапно обернувшись к сыну.

– О, конечно, сэр! Сомневаюсь… – Молодой человек собирался добавить, что никто не стал бы утруждать себя, делая с них копии, но вовремя осекся.

– Сомневаешься?

– Я хотел сказать, вряд ли в мире нашлись бы советчики более сведущие, чем мои.

– Разумеется. Ведь именно с этим условием я позволил тебе совершать сделки.

Льюис ощутил, как его тело съеживается, а отцовское неумолимо расширяется, но он бросил взгляд на картины, и красота озарила его своим целительным сиянием.

Брови мистера Рейси зловеще вздернулись, однако лицо оставалось невозмутимым. Он еще раз медленно огляделся.

– Давай начнем с Рафаэля, – любезно произнес отец, и было очевидно, что он не знает, в какую сторону повернуться.

– О, сэр, Рафаэль в наши дни… я ведь предупреждал, это значительно выше моего бюджета.

Лицо мистера Рейси немного померкло.

– Я все же надеялся… на что-нибудь не самое блистательное… – вымолвил он, а затем добавил с натугой: – Что ж, значит, Сассоферрато.

Льюис почувствовал себя свободнее и даже осмелился почтительно улыбнуться.

– Сассоферрато вообще трудно назвать блистательным, не так ли? Прежде его таковым считали, но теперь…

Мистер Рейси стоял неподвижно, устремив взгляд на ближайшую картину.

– Сассоферрато… трудно назвать?..

– Да, сэр. Во всяком случае, в сравнении с шедеврами коллекции такого уровня.

Льюис понял, что его слова наконец задели отца за живое. Что-то большое и неприятное, казалось, клокотало в горле мистера Рейси, затем он закашлялся, словно выпуская из себя Сассоферрато.

Вновь последовала пауза. Затем отец указал тростью на маленькую картину, изображавшую курносую девушку с высоким лбом и волосами, убранными жемчужными нитями, на фоне изящно переплетенных аквилегий.

– Это твой Карло Дольчи? Стиль, я вижу, почти тот же, но, на мой взгляд, не хватает присущего ему настроения.

– О, это не Карло Дольчи, сэр. Это Пьеро делла Франческа! – торжествующе воскликнул трепещущий Льюис.

– То есть копия? Я так и думал. – Отец взглянул на него строго.

– Нет-нет, не копия; это великий художник… гораздо более выдающийся…

Мистер Рейси густо покраснел, поняв свою ошибку. Чтобы скрыть естественное раздражение, он еще больше смягчил тон и заговорил вкрадчивым бархатистым голосом:

– В таком случае я бы предпочел сначала взглянуть на менее выдающихся художников. Где Карло Дольчи?

– Карло Дольчи здесь нет, – ответил сын, бледнея до самых губ.

Следующим отчетливым воспоминанием юноши было то, как он стоит подле кресла, в которое рухнул отец, почти такой же бледный и потрясенный, как он сам. Сколько прошло времени, Льюис не знал.

– Из-за этого… – пробормотал мистер Рейси, – из-за этого вернется моя подагра.

– О, сэр! – взмолился Льюис. – Поедемте назад, за город! Там позже я спокойно объясню… изложу свою позицию!

Старый джентльмен нетерпеливо взмахнул тростью, прерывая сына.

– Объяснишь позже? Изложишь свою позицию позже? Ну нет! Это именно то, чего я требую от тебя здесь и сейчас! – Затем мистер Рейси добавил хрипло, будто изможденный физической болью: – Молодой Джон Хаззард на прошлой неделе вернулся из Рима с Рафаэлем…

Далее Льюис с ледяной безучастностью слушал себя будто со стороны выстраивающим аргументы, отстаивающим дело, которое, как он надеялся, должны были отстаивать за него картины, свергающим старые авторитеты и идеалы, дабы водрузить на их место новые имена. Имена эти застревали в горле мистера Рейси, ломая его бедный язык. Потратив всю жизнь на заучивание правильного произношения Спаньолетто и Джулио Романо, казалось, говорили его гневные глаза, не очень-то приятно начинать упражнения заново, прежде чем с небрежной уверенностью сможешь сказать другу: «А это мой Джотто ди Бондоне».

Однако это было лишь первое потрясение, вскоре забытое в свете куда большего несчастья. Можно было научиться произносить «Джотто ди Бондоне» и даже получать от этого удовольствие, при условии, что друг, о котором идет речь, узнает имя и отдаст должное его величию. А вот получить за свои старания пустой взгляд и насмешливую просьбу «Повторите еще раз, пожалуйста»… знать, что при обходе галереи (галереи Рейси!) тот же взгляд, та же просьба будут повторяться перед каждой картиной… Горечь, вызванная этим предвидением, была столь велика, что мистер Рейси без преувеличения мог бы сравнить себя с ветхозаветным Агагом, вынужденным, как и он сам, расплачиваться за недальновидную смелость собственного отпрыска.

– Боже, боже… Боже! Как, ты говоришь, зовут этого, последнего? Жемчужину коллекции? Кабатчик? Вот и потчевал бы дешевым пойлом бедняков! – Мистер Рейси был так взбешен, что его неизменное остроумие заметно притупилось. – Ах, Карпаччо, ну-ну… А тут у нас что? Рыцарь Ноева ковчега? Кто-кто, говоришь, намалевал этого раззолоченного вояку в розовых доспехах? Анджелико? Тебя надули, сын! Не Анджелико, а Анжелика. Анжелика Кауфман – дама, а треклятого пройдоху, всучившего тебе эту мазню под видом ее картины, четвертовать мало! Богом клянусь, если власти до него доберутся, то вытрясут из него каждый пенни, что он у тебя выманил, не будь я Холстон Рейси! Выгодная сделка, говоришь… выгодная?! Да я за почтовую марку больше дал бы! Боже, сын мой… ты хоть понимаешь, какое дело я тебе доверил?

– Да, сэр, да; поэтому я…

– Почему ты не написал, не рассказал о своих взглядах?

Разве мог Льюис ответить: «Если бы я поступил так, вы запретили бы мне покупать картины»? Вместо этого он запинался и путался в словах:

– Я упоминал революцию вкуса… новые имена… если помните…

– Революция! Новые имена! Да кто тебе такое сказал? На прошлой неделе я получил письмо от лондонских дилеров, которым рекомендовал тебя. В нем сказано, что летом на рынке появился подлинный Гвидо Рени.

– О, дилеры… они ничего не понимают.

– Дилеры?.. Не понимают?.. Кто же в таком случае понимает, кроме тебя самого? – произнес мистер Рейси с холодной усмешкой.

– Я писал вам, сэр, – так же холодно стоял на своем Льюис, – о друзьях в Италии, а позднее и в Англии.

– Да друзья твои так же безвестны, как и эти ваши пачкуны! Черт возьми, я ведь снабдил тебя списком художников, нашел советчиков… да я, в сущности, сам составил коллекцию еще до твоего отъезда… скажи правду, я ведь внятно объяснил, чего хочу?

– Я надеялся, картины сделают то же. – Льюис слабо улыбнулся.

– Что сделают? О чем ты?

– Внятно объяснят… скажут сами за себя… дадут вам понять, что их авторы вскоре столкнут с пьедестала более популярных…

Мистер Рейси разразился жутким смехом.

– Столкнут, да? И по чьему же мнению? Твоих знаменитых друзей, я полагаю. Как там зовут парня, что ты встретил в Италии? Того, что подобрал для тебя эти картины.

– Рёскин… Джон Рёскин, – вымолвил Льюис.

Продолжительный приступ смеха мистера Рейси заменил собой новый поток ругательств.

– Рёскин… просто Джон Рёскин, а? И кто же этот могущественный Джон Рёскин, вершащий суд божий над художниками? Кем был его отец?

– Почтенным виноторговцем в Лондоне.

Мистер Рейси перестал смеяться и взглянул на сына с выражением несказанного отвращения.

– Розничным?

– Я… думаю, да.

– Мерзость какая.

– Не только Рёскин так считает, отец. Я говорил о других лондонских художниках и искусствоведах, с которыми познакомился на обратном пути. Они изучили картины и все согласились, что коллекция… когда-нибудь будет на вес золота.

– Когда-нибудь… а они не уточнили дату? Месяц, год? Нет? Ох уж эти друзья… как ты сказал? Мистер Браун, мистер Хант и мистер Розитер? Ни о ком не слышал. Разве что в торговом справочнике поискать.

– Не Розитер, отец. Данте Россетти.

– Прощения просим, Россетти. Чем же занимается отец мистера Данте Россетти? Продает макароны, вероятно?

Льюис молчал, а мистер Рейси продолжал с убийственной непреклонностью:

– Друзья, к которым я тебя отправил, – истинные ценители искусства, люди, которые знают толк в картинах; из тех, что не упустили бы подлинник Рафаэля. Ты не разыскал их, когда прибыл в Англию? Или, может, они не нашли для тебя времени? Не пытайся убедить меня в этом, – добавил мистер Рейси. – Я-то знаю, как бы они приняли сына твоего отца.

– О нет, сэр… они приняли меня именно так…

– Но тебя это не устраивало! Ты не хотел советов, ты желал покрасоваться перед кучкой таких же невежд. Ты хотел… боже, да откуда мне знать, чего ты хотел. Я ведь сделал все – четкие указания, требования… Господи, сколько же денег потеряно, и на что! На это? Вздор. – Мистер Рейси поднялся, опираясь на трость, и устремил гневный взгляд на сына. – Признайся, Льюис. Ты ведь все проиграл в карты? Каталы и не таких облапошивали, я знаю; твой Рёскин, и Моррис, и Розистер просто зарабатывают на жизнь, дурача американских юнцов, путешествующих по Европе? Нет? Значит, женщина? Господь всемогущий, Льюис, – выдохнул мистер Рейси и двинулся к сыну, пошатываясь и вытянув трость. – Я не ханжа и, знаешь ли, теперь буду даже рад, если ты скажешь, что спустил все до последнего пенни на женщину, а не дал каким-то мошенникам провести себя как простака с этой пачкотней, больше похожей на рисунки из «Книги мучеников» Фокса, чем на подлинники Старых мастеров респектабельной галереи. Юность есть юность, я тоже был молод, мужчина должен через это пройти… просто признайся: это была женщина?

– Нет, сэр…

– Нет! – простонал мистер Рейси. – Значит, и вправду все на картины? Не говори больше ни слова. Домой, домой… – Напоследок он окинул комнату раздраженным взглядом. – Галерея Рейси! Куча скелетов в шутовских нарядах! Да на них же ни одной пышнотелой дамы! Знаешь, на что похожи твои Мадонны? Все до единой напоминают жалкую копию бедняжки Триши Кент. Будто ты нанял половину халтурщиков Европы, чтобы они писали ее портреты! Если бы я мог себе такое представить… Нет, сэр, я обойдусь без вашей руки, – прорычал мистер Рейси, с натугой волоча свое огромное тело через зал. На пороге он окинул сына последним испепеляющим взглядом. – И чтобы их купить, ты вышел за пределы бюджета?.. Нет, я поеду домой один.

Глава VII

Мистер Рейси скончался лишь спустя год, но весь Нью-Йорк был убежден, что его убили именно картины.

На следующий день после первого и последнего осмотра приобретений сына он вызвал адвоката и составил новое завещание, затем слег в постель с внезапно вернувшейся подагрой и слабел так быстро, что семья приняла «единственно правильное» решение: отложить прием по случаю открытия галереи, который осенью должна была устроить миссис Рейси. Это позволило близким обойти молчанием сами картины, однако за пределами дома они стали крайне популярной и богатой темой для пересудов.

Известно, что видели их, не считая самого мистера Рейси, только два человека. Первым стал мистер Дональдсон Кент, удостоенный этой чести, поскольку сам однажды бывал в Италии; вторым – мистер Риди (доверенное лицо мистера Рейси), который распаковывал картины. Мистер Риди в кругу родственников Рейси и старинных друзей семьи говаривал с искренним смирением:

– Если честно, я не особенно разбираюсь в картинах, разве что по размеру одну от другой могу отличить. Эти, на мой взгляд, невелики… мелковаты, я бы даже сказал.

По слухам, мистер Кент наедине с мистером Рейси высказывался с предельной откровенностью и заходил так далеко, что заявлял, будто никогда не видел в Италии картин, подобных тем, что привез Льюис; говорят, он даже сомневался, действительно ли они из этой страны. На публике тем не менее он занимал уклончивую позицию, принимаемую обществом за благоразумие, но на самом деле продиктованную природной робостью. Ни разу от него не сумели добиться ничего, кроме осторожного: «Сюжеты совершенно безобидны».