Старый Нью-Йорк

Мой друг откинулся назад со вздохом, в котором негодование смешалось с удовлетворением, и мы умолкли, глядя на великолепное «Поклонение» над камином.

– Вот так я и сумел ее купить. Без значительной части старого лака, зато со скидкой. К счастью для Нетты, это была первая картина, попавшаяся ей под руку. Остальные… у меня нет слов, мой друг, их нужно видеть. Подожди-ка, у меня где-то был каталог…

Он принялся суетливо искать каталог, а я спросил, памятуя, как чуть было не женился на Нетте:

– Хочешь сказать, она не оставила себе ни одной картины?

– Отчего же, оставила. В виде драгоценностей и «Роллс-Ройсов». А их новый дом на Пятой авеню? Чем не жемчужина раннего Возрождения? – закончил он, ухмыляясь. – Самое смешное во всей этой истории, что Джим как раз собирался развестись с Неттой, когда обнаружились эти картины.

– Бедная крошка Луиза, – вздохнул я.

Старая дева

(пятидесятые)

Часть I

Глава I

В старом Нью-Йорке пятидесятых бал правили несколько семейств, живших в простоте и достатке. Одним из них было семейство Ролстон.

Крепко сбитые англичане и чуть более тяжелые на подъем румяные голландцы, перемешавшись, создали общество преуспевающих рассудительных мотов. «Делай дело красиво» – был их девиз в благоразумном мире, зиждущемся на состояниях банкиров, торговцев колониальными товарами, кораблестроителей и судовых поставщиков. Эти сытые неповоротливые люди (которые казались европейцам желчными диспептиками лишь потому, что капризы климата избавили их от лишней плоти и туже натянули нервы) жили в благородном болоте, поверхность которого никогда не возмущали глупые драмы, время от времени бушевавшие в глубинах. Чувствительные души в те дни были подобны приглушенным сурдиной клавишам – Судьба играла на них беззвучно.

В этом замкнутом мирке, построенном из плотно подогнанных кирпичиков, Ролстоны и их ответвления занимали самый обширный сектор. Будучи представителями английского среднего класса, они приехали в колонии не умереть за идею, а жить ради материальных благ, даруемых банковским счетом. Результат превзошел ожидания, и успех отразился на их вере. Просвещенная Церковь Англии под умиротворяющим названием «Евангелистская церковь Соединенных Штатов Америки» избавилась от непристойных намеков в обряде венчания, деликатно проигнорировала грозный афанасьевский символ веры, заменила «Отче наш, что на небесах» на более уважительное «Отче наш, который на небесах» и теперь как раз соответствовала духу компромисса, на котором воздвигли себя Ролстоны. Всему роду было присуще безотчетное отвращение к новым религиям, равно как и к людям, не принадлежащим ни к одной из церквей. Формалисты до мозга костей, они являли собой тот консервативный элемент, что скрепляет новые общества, как морские растения – дно океана.

В сравнении с Ролстонами даже такие ретрограды, как Лоуэллы, Хэлси или Вандергрейвы, казались беззаботными, равнодушными к деньгам, почти безрассудными в своих желаниях и решениях. Старый Джон Фредерик Ролстон, почтенный основатель рода, ощутив разницу, подчеркнул ее в разговоре с сыном, Фредериком Джоном, в котором заметил некоторый интерес к неизведанному и не приносящему прибыли:

– Ты позволяешь Лэннингам, Дагонетам и Спендерам играть с огнем, а потом, прикрываясь твоим именем, гасить свои долги. В них бурлит дворянская кровь, у нас с ними ничего общего. Да они же вырождаются! Мужчины, я имею в виду. Как ты не видишь? Если желаешь, можешь позволить сыновьям жениться на ком-то из их девочек, они привлекательны и благонравны (хотя я бы предпочел им кого-то из Лоуэллов, Вандергрейвов и им подобных семей). Однако не позволяй моим внукам болтаться в компании этих типов по скачкам и игорным домам на юге, в Новом Орлеане и этом чертовом Спрингс. Только так ты защитишь семью от невзгод. Только так!

Фредерик Джон слушал и повиновался; женился на одной из дочерей Хэлси и покорно следовал по стопам отца. Он принадлежал к осмотрительному поколению нью-йоркских джентльменов, чтивших Гамильтона, служивших Джефферсону и мечтавших спроектировать Нью-Йорк подобно Вашингтону, а в итоге сделавших из него нечто вроде рашпера, чтобы не прослыть снобами в глазах людей, которых они втайне презирали. Лавочники телом и душой, они выставляли в витринах наиболее продаваемый товар, пряча свое личное мнение в кладовой, где за ненадобностью оно постепенно тускнело и ветшало.