Душа и пепел

– Но, сэр, если они нодтакты…

– Вот именно – если, – резко бросил Бреган. – Наверняка мы не знаем. И теперь никогда не узнаем. – Несчастная девочка была всего лишь ребенком, а взрослые… Даже если они принадлежали к нодтактам, все равно заслуживали человеческого отношения, имели право предстать перед судом, прежде чем отправиться на казнь. Вспомнив о Фирин, Бреган пронзил парней свирепым взглядом. – Уберите свои проклятые сигареты и идите опрашивать местных. Возможно, они что-то видели. Хочу, чтобы убивший их мерзавец оказался за решеткой.

Побросав еще дымящиеся сигареты на землю, парни побежали, словно поджавшие хвосты псы. Как раз в этот момент в переулке появился мужчина в серой полицейской форме, одна рука его висела на перевязи. Бреган нахмурился. А отец-то здесь зачем?

Констебли, низко склонив головы, бросились в стороны, чтобы дать па пройти. После того как Фирин убила бывшего комиссара полиции, отцу предложили его должность. Благодаря оставленным ставами шрамам на его голове и все еще не зажившим ранам, полученным во время взрыва на митинге, люди видели в нем героя, представителя рабочего класса, который ради их свободы пошел на немыслимые жертвы. Такого же простого человека, как они, но наделенного властью.

А Бреган видел в нем того, кто не желал замечать очевидного.

– Нодтакты? – уточнил па, вытирая пот с розовой морщинистой щеки.

– Сомневаюсь, – сообщил Бреган. – Что ты здесь делаешь?

Бреган с отцом, пусть и жили в одной квартире, вне работы почти не общались. С тех пор как па стал комиссаром, он выглядел счастливым и уверенным – Бреган не видел его таким уже много лет, а может, и вообще никогда. Сам же он едва мог смотреть отцу в глаза.

– Я мог бы спросить о том же. – Па прижал здоровую руку к груди.

Бреган бросил взгляд на тела:

– Нам сообщили о трех мертвых нодтактах, но они не ставы. Просто помечены. – Он поднял голову и поймал острый взгляд отца. – Что такое?

Тот красноречиво посмотрел на обычную одежду Брегана. Ну да, он терпеть не мог форму, хотя и приколол на куртку значок инспектора.

– Зачем ты это делаешь? – спросил па.

Бреган поднял бровь:

– Ребенку всадили пулю в грудь.

– Ты понял, о чем я, – усмехнулся он. – Тебе бы следовало сидеть в главном управлении и руководить инспекторами. Для работы на улицах есть констебли. Так почему ты здесь?

«Потому что нападения на ворставских горожан говорят о первых пробоинах в днище лодки», – мысленно ответил Бреган.

Стратегия Хулея была ему вполне понятна. Настраивая жителей страны против граждан Ворстава, новый президент стремился сплотить и удержать людей вокруг себя, соблазнить своих последователей обещаниями безопасности. Ну а проливание крови соседей… так, издержки.

Еще несколько месяцев назад Бреган обратился бы за советом к па. Он и попытался однажды, узнав, что Хулей взорвал собственных людей, только па даже слушать не стал. Лишь посоветовал заканчивать с вопросами и заниматься своим делом.

Па отчаянно стремился доказать, что не зря стольким пожертвовал ради реформистов, а потому видел в президенте Хулее великодушного спасителя, каким тот и пытался казаться.

– Говорят, ты лично расследуешь каждое дело, затрагивающее нодтактов, – продолжил па. – Все из-за той девушки?

Ну, может, в какой-то степени. Бреган шаркнул ботинком по гравию. Он многого не знал о Фирин, и вопросы о том, кем она была, как могла предать его и любила ли по-настоящему, разъедали изнутри, будто яд. Он так и не смог понять, кто она на самом деле. Все зацепки касательно нодтактов вели в тупик. Ну еще бы, ведь агенты ставов умели менять лица, а потому вряд ли кто-нибудь из переживших казнь в ночь восстания остался в Луисонне.

– Ты недоволен моей работой? – спросил у отца Бреган.

Па вздохнул:

– Я никогда не был любителем поговорить, но, наверное, нам давно следовало сесть и обсудить все, что случилось и через что тебе пришлось пройти.

– Давай к делу. – Бреган повернулся к телам.

– Сынок, я знаю, ты ее любил.

Бреган застыл.

– Не стоит об этом, па.

– После того как я узнал о поступке твоей матери, мне тоже понадобилось время, чтобы осознать и принять случившееся. С предательством нелегко…

– Хватит. – Бреган в упор уставился на отца.

Предательство ма – это одно. Обман Фирин – совсем другое.

– Бреган, – сухо начал па, – мы завоевали свободу, к которой так упорно стремились, но ты, кажется, уже готов сдаться. Признаю, эта страна несовершенна, однако теперь у нас есть шанс изменить ее по своему усмотрению.

«В самом деле? – мысленно возразил Бреган, снова опускаясь на корточки рядом с девочкой. – Можно ли построить что-то прочное на прогнившем фундаменте?»

Он откинул простыню, обнажая посиневшую руку безжалостно убитой малышки. Неужели па, стоя рядом с тремя телами, не понимал, что реформисты отнюдь не победили?

Крестообразный разрез на детской руке выглядел почти хирургически четким, напоминая те, что Бреган видел у семьи, найденной на прошлой неделе. А вот у родителей девочки «кресты» были неровными.

– Сэр? – окликнул его вновь появившийся констебль. – Здесь женщина. Утверждает, что ей что-то известно.

Бреган, даже не взглянув на па, поднялся и направился к выходу из переулка, где между двумя констеблями стояла сутулая женщина со спутанными волосами, заламывающая руки со скрюченными пальцами. Бреган отвел ее в сторону.

– Вы знаете эту семью?

Она фыркнула в ответ:

– Не семья они.

– Что вы хотите сказать?

– Женщина эта раньше жила в моем доме. Детей у нее не было. Я всегда считала ее странной. Неудивительно, что она оказалась одной из нодтактов.

– Когда вы видели ее в последний раз? – хмуро уточнил Бреган.

– Знаю только, что несколько месяцев назад она переехала на Дно, в старую пиратскую гостиницу возле канала.

У Брегана екнуло сердце.

– В ту, из которой президент делает сиротский приют?

– Да, в ту самую.

Бесплатный детский дом стал последним подарком президента Хулея жителям Луисонна. Блестящий способ отвлечь внимание тех, чьи свободы он душил на корню.

– А куда делись люди, раньше жившие в том здании? – спросил он.

Пожилая женщина в ответ только пожала плечами, но по спине Брегана пробежал холодок. Он поблагодарил ее и отправил к другому инспектору, чтобы записал показания.

– Что случилось? – уточнил возникший рядом па.

Бреган стиснул зубы. Неужели Хулей как-то связан с этими смертями? И не он ли в ответе за другие трупы с крестообразными метками, найденные в городе за последние пару недель? Под выжидающим взглядом па Брегана так и подмывало задать ему эти вопросы, признаться во всех своих страхах. Хоть немного встряхнуть отца.

Но чем он докажет злодеяния Хулея? Па ему ни за что не поверит.

А если и поверит, что тогда? Вдвоем этот корабль им не развернуть. Максимум, что они могут, – прыгнуть за борт. После пожара в театре Бреган подумывал бросить все и сесть на судно до Гвинитаида, однако после жертв, принесенных его предками, и собственных ошибок не смог просто взять и уехать. К тому же из всех членов семьи у па остался только он.

Шрамы на бритом черепе отца, оставленные ставами за четыре года заключения, блестели в лучах солнца, но Брегана напрягали вовсе не они. Ему больно было видеть швы и висящую на перевязи руку в гипсе – все то, чем па, сам не подозревая, был обязан Хулею.

– Зачем ты пришел на самом деле? – тихо спросил Бреган.

Па опустил голову, потом обвел взглядом переулок.

– Сегодня вечером я уезжаю на внешние острова.

– Что?

Па возглавлял полицию и не мог просто взять и уехать.

– Мы строим там новые казармы для подготовки пехотинцев, – пояснил он, проведя ладонью по подбородку. – Президент хочет, чтобы я посетил их и попробовал привлечь еще новобранцев.

– Но ты же начальник полиции, а не армии, – возразил Бреган.

Если па уедет из города, он не сможет присмотреть за ним. И обоим придется полагаться лишь на милость президента.

– Я просто хочу убедиться, что ты без меня справишься, – пояснил па. – Я вернусь через несколько недель. Тебя ценят в управлении, но…

Бреган рассмеялся. Так вот в чем дело. Теперь понятно, зачем па здесь. Возможно, он и считал свой поступок проявлением отеческой заботы, на деле же просто хотел удостовериться, что Бреган в норме и твердо стоит на ногах, а потому в его отсутствие справится со своей работой.

– Счастливого пути, – холодно пожелал он.

Велев констеблям заканчивать здесь и возвращаться в участок, Бреган сунул руки в карманы и зашагал на восток, в сторону Дна и сиротского приюта, который открывал от своего имени Хулей.

Он сознавал, что попытки что-нибудь разнюхать могут дорого ему обойтись, однако никогда не разделял склонность матери к осторожности и больше не мог закрывать глаза на происходящее, как отец. Вопросы о последних месяцах беспрестанно терзали его, и, возможно, несмотря на безрассудство, он сумеет получить хоть какие-то ответы.

Например, узнать, не замешан ли Хулей в череде недавних убийств.

Сцена третья

ФИРИН

Сейчас

Толпившиеся на Дне люди походили на селедок в бочке. Вокруг меня плечом к плечу теснились представители высшего общества, отчего и так разыгравшаяся дневная жара казалась почти невыносимой. Черные волосы моей фальшивой ипостаси уже намокли от пота. Выбранное для собрания место не отличалось широтой, как в Закоулках, и ничуть не походило на приличную городскую площадь. Просто какой-то перекресток в той части Луисонна, где даже экипажи появлялись редко. Для зрителей здесь места не было, однако президент все равно велел поставить трибуну перед новым приютом. Городские власти отгородили часть улицы и застелили землю досками, как будто тонкие листы дерева могли уберечь дорогую обувь состоятельных горожан от грязи округа Зет.

Сам Хулей в элегантном светло-сером костюме, с густой копной светлых волос походил на воплощение весеннего дня.

– Слишком долго дети этого города страдали под гнетом ставского режима, – вещал он. – Слишком долго были лишены возможности ступить на путь Просвещения.

Представители низших слоев общества одобрительно загудели. Хулей просиял.

Сжав висящий на шее медальон, я бросила взгляд на детей в новых одинаковых форменных костюмчиках белого цвета, которые выстроились на балконе над головой президента. Помнится, Хулей не слишком беспокоился о «пути Просвещения» маленькой девочки, погибшей, когда он взорвал своих последователей. А сейчас использовал этих детей из округа Зет, чтобы улучшить собственный имидж в глазах общественности.

Видеть его на ступенях старой пиратской гостиницы, когда-то служившей мне домом, казалось почти святотатством. И пусть в стенах отцовской квартиры я не знала ничего, кроме одиночества и душевных страданий, при виде Хулея, произносящего здесь речь, по коже побежали мурашки. Теперь дом, заново покрашенный в бледно-голубой цвет, выделялся среди прочих серых зданий округа Зет, как святой среди грешников.

Знал ли президент, что я когда-то в нем жила? Может, поэтому он его и выбрал?

После того как во время пожара в театре «Тайных Игроков» по моей вине погиб сообщник Хулея Эзнур, президент во всеуслышание объявил меня нодтактом и сообщил о моей смерти – очередная манипуляция с его стороны во имя победы на выборах. Конечно же, Хулей был не глуп и, поскольку тело мое так и не нашли, понимал, что я до сих пор жива.

Несмотря на шеренгу частных охранников, отделявших президента от толпы, находился он дразняще близко – будь у меня пистолет, отсюда я вполне могла бы его застрелить. Впрочем, подобное убийство стоило бы жизни и мне самой, а я как-то не настроена была умирать. Уж точно не сегодня. И не из-за него.

От духоты начинала кружиться голова, и я, поигрывая медальоном, делала медленные вдохи, надеясь облегчить состояние. Представители высшего общества и иностранные сановники еще несколько дней назад получили приглашения на эту церемонию открытия и экстравагантный благотворительный прием, запланированный на сегодняшний вечер. И теперь многие горожане спешно готовились к выходу в свет, одержимые желанием завоевать внимание и расположение любимого нового президента. В своем дорогом, украшенном вышивкой гвинском платье я вполне вписывалась в их круг.

На ступенях за спиной президента расположились члены Совета островов Икет в полном составе и еще с полдюжины высокопоставленных иностранных лиц, приехавших в страну для обсуждения вопросов торговли. Щурясь на солнце, я разглядывала сенатора Гвинитаида в ярко-оранжевой военной форме, на чьем лице застыло каменное выражение. Лично мы не общались, но еще до восстания он в числе первых правителей севера откликнулся на призыв Хулея о помощи в борьбе со ставским режимом. Неделю назад они с нашим новым президентом встречались наедине. Судя по всему, гвинский сенатор сумел завоевать доверие Хулея и вряд ли замышлял что-либо против него, в отличие от делегатов из Кунсии и Иакирру. Если убедить его познакомить меня с Хулеем, возможно, представится возможность подсыпать яд в напиток президента.

– Это ведь сенатор Оддьюн? – разыгрывая незнание, спросила я стоявшую рядом женщину.

– Он самый, – прошептала Весканора, владелица «Рояля», превратившегося из танцевального в традиционный театр. – Но я же говорила, он не покровительствует искусству.

– Точно, я и забыла, – солгала я. – Может, стоит все же с ним поговорить?

После восстания я помогала труппе «Тайные Игроки», конкурирующей с Веской, поставить известную своей сложностью пьесу «Кун и Инсея» в надежде потрясти город. А когда их театр по моей милости сгорел, все меценаты Луисонна, включая многих спонсоров Весканоры, бросились им на помощь. В результате «Рояль» оказался на грани разорения. Так что я, инсценировав собственную смерть, создала себе фальшивую личину Торы Дейли, странствующего режиссера из Гвинитаида, и решила собственноручно попробовать спасти «Рояль» от краха. В качестве Торы я сумела проникнуть в высшее общество и в результате получила приглашение на прием.

– Давай я пообщаюсь с ним сегодня вечером, – предложила я, изображая гвинский акцент. – Мы из одной страны, так что, возможно, я…

– Тора, – вздохнула Веска, – ты только зря потратишь время.

Она обвела взглядом море поклонников Хулея, но, кажется, мысли ее блуждали где-то далеко. В детстве, подглядывая за Веской с балок «Рояля», я считала ее воплощением железного самообладания. Даже Бреган тогда восхищался ее невозмутимостью. Теперь же внешняя элегантность Вески словно пошла тонкими трещинами – недавняя потеря спонсоров не прошла для нее бесследно.

Тем временем Хулей продолжал свою речь.

– Главной задачей нового детского дома и сети подобных приютов, которые появятся в будущем, является воспитание нового поколения светлых умов.

– Как это благородно, – вздохнула рядом со мной молодая актриса.

Позади нас фыркнула Сочьятова. Острые скулы ворставской танцовщицы покрывали капельки пота.

– Это всего лишь представление, – заявила она с сильным акцентом.

– Как можно так говорить, – упрекнула актриса.

– Тише вы, – шикнула я на обеих.

Сочья одарила меня сердитым взглядом. После того как я наняла в труппу «Рояля» новых актеров, происходивших не из Ворстава, танцовщица записала меня в список врагов. А чего она, интересно, ждала? Как исполнительница сердзата Сочья не имела себе равных. И пусть мы с Бреганом всегда презирали сердзат, не имевший отношения к настоящему театру, перед ее талантом мы, пусть и не совсем искренне, но преклонялись. Однако после восстания интерес горожан к искусству Ворстава иссяк. Им хотелось видеть на сцене игру, а актрисой Сочья оказалась никудышной.

– А что? Это ведь правда, – проворчала танцовщица. – Все они, политики, одинаковые.

Она не ошибалась. Я снова взглянула на пугающе смирных сирот. Хулея будущее этих детей ни капли не волновало. Если бы он в самом деле ратовал за молодое поколение Луисонна, то провел бы торговые и налоговые реформы, чтобы семьи из низших слоев общества перестали голодать. Вместо этого Хулей постепенно снижал налоги для друзей-богатеев. Интересно, зачем он открыл сиротский приют? Горожане восприняли это как великодушный жест, однако Хулей никогда и ничего не делал просто так, все его поступки имели скрытые мотивы.

Впрочем, какая разница? Его планы умрут вместе с ним.

Хулей поднял ножницы и взглянул на собравшихся.

– Каждый ребенок заслуживает шанса оставить после себя наследие, – заявил он и разрезал ленточку.

По толпе прокатились восторженные крики. Хулей впустил сирот внутрь и повернулся к зарубежным гостям, которые тут же шагнули ему навстречу. Оказалось, что позади них стоял, прислонившись к стене, светловолосый мужчина, напоминающий уменьшенную, но более блеклую копию самого президента.

– Кто это? – поинтересовалась я.

– Унджи Хулей, – ответила Сочья.

Младший брат президента.

– Зачем он здесь? – выпалила я.

– Другой делегат вчера вернулся в Кунсии, – пояснила она. – Унджи его заменил.

Я уставилась на ворставскую танцовщицу. Не думала, что она читает газеты и уж тем более интересуется политикой в сфере торговли.

– Нужно заручиться его поддержкой, – сказала я Веске.

Много лет назад, шпионя по поручению ставов за Иханом Хулеем, я узнала, что его младший брат Унджи – один из богатейших людей в Кунсии, причем не только благодаря семейному наследству. Он, как и все братья, имел отличную деловую хватку. А теперь уже двое младших Хулеев зарабатывали деньги на желаниях людей, но, если новый президент Луисонна наживался на чужой жадности, Унджи предугадывал людские желания. Он по-прежнему управлял театрами брата в Кунсии, а потому был идеальным кандидатом на роль покровителя Вески.

И для моих собственных целей подходил намного лучше, чем гвинский сенатор. Именно Унджи поможет мне сегодня вечером подобраться к президенту.

Внезапно, будто кто-то разрезал державшие их нити, зрители пришли в движение. Люди толкали друг друга, и я теснее прижалась к работницам «Рояля».

– Ну, что думаешь? – спросила я Веску, когда мы влились в людской поток, спешащий к каналу.

– О чем?

– Может, нам попросить покровительства у Унджи Хулея?

– Ну попробуй, – фыркнула она. – Можешь начать с него. Я сегодня приду поздно.

Я застыла, глядя на нее. Как и Сочья. Позади раздалось ворчание.

– Почему? – поинтересовалась я. Как ни крути, а этот благотворительный прием был для Вески лучшим шансом обзавестись покровителем. Что может быть важнее?

– Не твое дело. – И, приподняв юбки, она смешалась с толпой.

Мы с Сочьей обменялись взглядами. На лице танцовщицы мелькнуло странное выражение. Потом она откинула волосы назад и направилась вслед за Веской.

– Нельзя так говорить, – пробормотала новая актриса, – но Сочья – жуткая стерва.

Я ухмыльнулась. Будь на то моя воля, эта девушка стала бы ведущей актрисой. Пусть она пока была неопытной, но играла на порядок лучше Сочьи, которой актерское мастерство не давалось вовсе. Тем не менее Веска почему-то сохраняла за ней статус звезды – возможно, бывшая танцовщица имела свои рычаги влияния на владелицу театра. Впрочем, какая разница. Для меня «Рояль» играл лишь роль полезного прикрытия. Я хотела одного: вырвать сердце из груди Хулея и насладиться тем, как его кровь стекает у меня по пальцам, а потому не могла пока снова окунуться в театральный мир.

Пока мы догоняли остальных, я бросила взгляд в сторону старой пиратской гостиницы, бывшей некогда для меня и домом, и тюрьмой. Унджи вместе с другими торговыми представителями уже скрылся внутри. Я потянула за цепочку на шее и провела ногтем по трещинке на обратной стороне медальона. В ней прятался яд, позаимствованный у хирурга из округа Зет, которого вполне хватило бы, чтобы прикончить кого-нибудь дважды.

Сегодня ночью Ихан Хулей умрет, задыхаясь, на глазах у мира, который считал завоеванным.

Отвернувшись от сияющего свежей краской сиротского приюта, я принялась высматривать в толпе Веску… и краем глаза заметила оливковую куртку в сочетании с копной рыжих кудрей. Я тут же споткнулась и налетела на женщину из управляющего класса, но не нашла в себе сил даже извиниться.

Бреган здесь!

Сцена четвертая

БРЕГАН

Сейчас

Впервые за многие десятилетия представители всех сословий Луисонна, казалось, объединились и теперь с одинаковым восторгом взирали на Хулея, который, сияя в лучах полуденного солнца, возвышенно вещал о спасении детей. Бреган, наполовину скрытый тенью от стены многоквартирного дома, почти физически ощущал, как все сердца в этой толпе тянутся к человеку, опутавшему их сетями лжи.

Недавно отремонтированный сиротский приют выделялся среди обветшалых домов квартала, будто барон на фоне черни. Раньше в нем находилась одна из немногих старых пиратских гостиниц. Благодаря прочному каменному фундаменту здание пережило захват ставов и вполне успешно противостояло нескольким поколениям обитателей округа Зет. Хулей удачно выбрал объект для реконструкции.

Вот только куда делись прежние его обитатели? Все погибли, как та женщина в переулке? Или у Брегана уже развивалась паранойя?

Закончив речь, Хулей удалился внутрь приюта, и толпа постепенно стала расходиться. Многие предпочли медленно, но верно двигаться по главной улице, поскольку узкие грязные переулки Дна зачастую служили пристанищем для нищих обитателей округа Зет.

Брегану, чтобы приблизиться к приюту, поневоле пришлось пробираться против людского потока. Краем глаза он заметил на другой стороне улицы Мезую, руководившую труппой «Тайных Игроков». Она стояла и прикрывала глаза от солнца. С ней была только Шури, после гибели Фирин занявшая место ведущей актрисы.

Бреган старался избегать «Игроков». Пусть пламя, спалившее их театр, зажгла Фирин, он в какой-то степени тоже приложил к этому руку, потому что вовремя не распознал, кто она такая. И теперь терзался чувством вины, которое ни за что не сумел бы скрыть от членов труппы, отлично изучивших его за прошедшие годы. Но им ни в коем случае нельзя узнать, что Бреган планировал сделать с Хулеем, иначе «Игроки» окажутся в опасности, а они заслужили мирную и спокойную жизнь. Поэтому после пожара Бреган переехал к отцу и начал игнорировать все их просьбы о встрече. Слухи донесли, что какой-то меценат на время предоставил «Игрокам» жилье в Банковском квартале, но Бреган ни разу их не навестил.

Добравшись до приюта, он свернул в переулок, тянувшийся вдоль северной стороны здания, рассудив, что лучше всего о бывших жильцах смогут рассказать ближайшие соседи.

Переулок оказался таким узким, что Бреган мог бы, не разводя руки в стороны, коснуться локтями противоположных стен. Ветхие домики напротив приюта, тесно жмущиеся друг к другу, навевали воспоминания о первых годах жизни в подполье. После Кровавого Пятдня, когда ставы охотились за Бреганом и другими реформистами, ему несколько месяцев пришлось ютиться в одной из таких лачуг, постоянно страдая от грязи и холода. В те времена он не мог себе представить даже завтрашний день, не говоря уж о светлом будущем. Впрочем, и сегодня тоже.

Поежившись от призрачного холода, Бреган перешагнул через лужицу светло-голубой краски, которой покрывали здание приюта, – видимо, совсем недавно, поскольку на стенах еще виднелись непросохшие пятна. Под ногами хлюпала грязь. Из окон верхнего этажа за ним наблюдали несколько пар глаз, но едва Бреган поднял голову, они исчезли.

Переулок вывел его на вершину низкого холма, откуда вниз, к Центральному каналу, спускалась извилистая грязная тропинка. Отсюда было видно, как на причале садились в гондолы состоятельные горожане, и приподнятые подолы дам по очертаниям очень походили на их вздернутые носы. С заднего крыльца ближайшего обветшалого дома – очередного пережитка пиратских времен – на Брегана уставилась женщина, держащая в затянутой в перчатку руке сигарету. А вот и одна из соседок.

– Хошь перепихнуться? Рановато еще, но тебя я уважу.

Бреган покачал головой.

– Мне просто интересно, что случилось с людьми, которые раньше жили в этом доме. – Он указал на сиротский приют.

Она подняла бровь с остатками несвежей косметики, и Бреган со вздохом вытащил несколько монет.

– Их выселили несколько недель назад, – сообщила она. – И угнали посреди ночи.

– Как это «угнали»?

– В лодки посадили. – Женщина указала сигаретой на канал.

– Кто? Полиция?

Она пожала плечами.

– Темно было, хоть глаз выколи. Куда уж там форму разглядеть.