Тень Элларии

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Тогда нам нужно создать историю, — сказала матушка, и в её голосе прозвучало что-то холодное и деловое. — Историю, которую будет легко рассказать.

— Историю… Несчастную любовь, — выдохнул король.

— Что?.. — голос матушки стал тише.

— Ту, что длится годами. С детства. Виолетта и Корнелиус росли вместе при дворе. Все это знают.

У меня потемнело в глазах.

— Ты предлагаешь…

— Я предлагаю объявить их помолвку, — продолжил король так же спокойно. — Не союз с домом, не сделку, а чувство. Народ это примет. И тогда отказ Кайрэну будет выглядеть не политическим шагом, а вынужденной мерой. Они хотят разрушить красивую историю, навязать свою принцессу.

— Гидеон, нет…

— Это укрепит династию, — медленно произнёс король. — И развяжет нам руки. Пусть Кайрэн выглядит агрессором. А мы — стороной, защищающей своё.

Я отступила на шаг, потом ещё на один, прижимаясь спиной к холодной стене. В груди стало тесно, будто воздух внезапно стал слишком тяжёлым.

— Виолетта же справится? — наконец спросил король.

— Она справится.

Ответ ударил больнее всего.

Я закрыла глаза, пытаясь удержать подступающую дрожь. Война… Я должна стать аргументом для народа, чтобы развязать войну…

Я сделала шаг прочь, стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением. Сердце билось в ушах, а в душе медленно, но неумолимо поднималась смесь ярости и ледяного понимания.

Вот кто я теперь. И Корнелиус тоже.

История, которую удобно рассказать.

Глава 21. Ноа

Дни сливались. Солнце вставало и гасло, туман стелился по низинам, ночи были холодными и долгими. Я ел мало, почти не спал, но усталость не брала. Я всё отчётливее чувствовал направление, будто сама земля подталкивала меня вперёд — вглубь, туда, где энергия сгущалась, становилась плотной и вязкой. Это ощущение нельзя было спутать ни с чем: не демоническое искажение, не отголоски чужого присутствия, а нечто старше, чище и первозданнее.

На четвёртый или пятый день лес начал меняться. Деревья расступались, стволы становились толще, а корни массивнее. Они переплетались, словно нарочно преграждая путь. А потом я увидел цветы. Сначала один — белый, светящийся, с лепестками, похожими на тонкий воск. Потом ещё и ещё — целые поляны, покрывающие землю там, где, по всем законам, не должно было расти ничего. Запах был прохладным, свежим, и от него хотелось вдохнуть глубже, остановиться и расправить плечи.

Я замер.

Это было оно.

Храм. Огромный, древний, вытесанный из тёмного камня, поросший мхом и лианами, с обвалившимися местами сводами и колоннами, на которых ещё угадывались резные символы. Не религиозные в привычном смысле, а линии силы, узоры, повторяющие движение потоков и дыхание мира. Цветы окружали его кольцом, и я понял, что ни зверь, ни случайный человек сюда не зайдёт.

Энергия здесь была повсюду. Она не давила, не пугала и не тянула силой — она принимала. Я почувствовал, как в груди что-то отзывается. Такого я ещё не ощущал.

Двери храма оказались полуразрушенными, но всё ещё стояли. Я толкнул одну. Дерево скрипнуло, осыпалась пыль, и внутрь ворвался холодный воздух. Пол был усыпан опавшими листьями, но пространство сохраняло форму. Высокие потолки, остатки потускневших фресок на стенах, словно краски впитались в сам камень.

Я шёл медленно, прислушиваясь. Ни ловушек, ни охраны, ни следов недавнего присутствия. Сначала взору открылся пустой зал с алтарём. Потом — боковой коридор, и за ним стеллажи.

Много. Бесконечно много. Книги, свитки, фолианты, уложенные аккуратно, с заботой, несмотря на века. Некоторые были запечатаны, другие покрыты пылью, но ни одна книга не рассыпалась. Древняя энергия здесь сохраняла знание так же бережно, как цветы хранили храм снаружи.

Я провёл пальцами по корешку одной из книг. Здесь хранилось не просто знание, а опыт: ошибки, открытия и попытки понять мир.

Дальше было хранилище. Я понял это ещё до того, как увидел содержимое: каменные ниши, ящики и витрины из стекла, которое не мутнело со временем; минералы, насыщенные энергией и пульсирующие тихим светом; артефакты, кольца, амулеты, клинки, предметы без формы, чьё назначение можно было лишь угадать. И проклятые вещи тоже — тяжёлые, тёмные, изолированные, но не уничтоженные.

Я опустился прямо на каменный пол, позволяя себе выдохнуть. Я никогда не смогу впитать в себя все знания, что тут находятся, но явно проведу здесь много времени.

Позже я стал целенаправленно искать книги на языках, которые знал. Их оказалось удручающе мало… Столько знаний вокруг, и почти всё пока недоступно. Я поймал себя на том, что надеюсь вернуться сюда однажды уже другим, более… подготовленным. Более умным.

Первой мне попалась энциклопедия, посвящённая видам энергии и связям между ними. Разумеется, всё называлось иначе: магия, нити судьбы, колдовство, проклятия, благословения — старые слова для явлений, которые я знал слишком хорошо, пусть и не под этими именами. Я читал, забывая о времени. Многое из описанного было мне знакомо на уровне практики: о поглощении энергии, о том, что при смерти существа его душа растворяется в мире, возвращаясь в общий поток, о том, что именно душа восстанавливает израненное тело, а тело и разум, в свою очередь, способны залечить трещины самой души.

Следующей книгой был самый настоящий учебник. Учебник для ведьм. Он ощущался так, словно я держу в руках слиток золота. О ведьмах сейчас было известно крайне мало — их всех погубила инквизиция, вся информация была стерта. Возможно, остались дальние потомки, способные проявлять силы, но о таких никто не слышал.

— Так они души не видели… — пробормотал я, бегая взглядом по строчкам.

Ведьмы могли влиять на души других существ. Не просто коснуться и вырвать, как я, а изменять… Если целители пропускали энергию через тело и плоть, исцеляя материю, то ведьмы работали глубже — с самим нутром существа. Даже на расстоянии. Те самые проклятия и благословения, от которых люди сходили с ума от страха. Теперь я понимал почему. Это была сила, от которой не спрячешься за бронёй или стенами.

Чем дальше я читал, тем яснее осознавал уникальность этих женщин. Неизвестно, откуда возник их дар, но путь, которым они шли, поражал. Ведьмы черпали силу не из себя. Они впитывали энергию природы, считая использование собственной души прямой дорогой к гибели.

Благословения, очищение… На этой главе я застрял надолго. Ведьмы могли очищать и укреплять чужие души, чтобы тело крепло и продолжало жить, словно никакая болезнь никогда и не существовала. Смертельно больные поднимались на ноги не потому, что их плоть латали, а потому, что изнутри исчезали гниль и надлом, не дающие миру удерживать их здесь. Я поджал губы и невольно отвёл взгляд от книги к узкому окну, за которым колыхались цветы, впитывая дневной свет. Виолетта… Неужели… При дворе действительно может быть ведьма? Настоящая. Придворный лекарь, советница, кто-то, кто годами остаётся в тени. Вот почему её душа была такой сильной? А может, ведьма способна поддерживать саму себя, очищая собственную суть снова и снова?

Я тут же отмёл эту мысль. Нет. Вряд ли. Виолетта искренне удивлялась даже самому примитивному колдовству, которое я показывал. Благословения же — это проявления сложные, выверенные, требующие вытягивания жизненной силы извне, из мира, из природы, иногда из других существ. То же самое и с проклятиями. Это не то, что можно скрывать годами, не выдав себя ни разу.

Я перебрал десятки книг. Страницы шуршали под пальцами, чернила местами были выцветшими, а местами — свежими, будто кто-то касался этих знаний совсем недавно. За долгие дни в храме я пытался повторить хоть что-нибудь из описанного. Мне даже удалось впитать энергию из цветка. Правда, лишь с сотой попытки. Лепестки дрогнули, цвет стал тусклым, и растение иссохло у меня на глазах, превратившись в сухой ломкий остов. Внутри меня что-то неприятно сжалось, словно я сделал шаг туда, куда идти не следовало.

— Вот и цена, — пробормотал я сам себе, отдёргивая руку. — Ничего не даётся просто так.

Я попытался иначе. Не тянуть, а слушать. Не забирать, а позволять течь. Сел на холодный каменный пол, закрыл глаза, положил ладони на старые плиты, пропитанные вековой силой. Дышал медленно, размеренно, стараясь не думать о результате. Иногда казалось, что я улавливаю что-то… Едва заметную пульсацию, как сердцебиение под кожей мира. А иногда — ничего. Тогда я открывал глаза и вставал, снова хватаясь за книги.

— Ты слишком привык брать, — говорил я вслух, потому что тишина здесь казалась чересчур плотной. — А если попробовать иначе?

Я экспериментировал с мелочами. Заставлял пыль в луче света кружиться не силой, а направлением. Пробовал согреть камень, не создавая огня, а лишь ускоряя движение энергии внутри него. Иногда выходило, иногда нет. Несколько раз меня накрывало истощение — такое, что приходилось лежать на полу, глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось.

Чем дольше я оставался здесь, в одиночестве и тишине, тем чаще на меня накатывали эмоции. Это было остаточное, зудящее влияние Виолетты, которое я так и не смог вытравить. Отвлечься было не на что. Не было чужих голосов, дорог, боёв и постоянного движения. Только я, книги и мысли, от которых раньше я бежал. Я всё яснее понимал: я не хочу губить что-то невинное ради силы. Я знаю, как это делается. Теперь знаю точно. Но знание не равно выбору. Если внутри меня ещё осталось хоть что-то живое, я не хочу это осквернять.

Иногда я ловил себя на том, что разговариваю с Уро, хотя тот молчал, свернувшись где-то поблизости или слившись с моими потоками.

— Если бы ты была здесь, — тихо сказал я однажды, не открывая глаз, — ты бы сказала, что я делаю глупости.

Ответа, разумеется, не последовало. Но где-то в самой глубине я почувствовал странное, болезненное согласие с собственными словами.

Глава 22. Виолетта

Я никому не сказала о том, что услышала у дверей королевского кабинета. Ни матушке, ни Корнелиусу, ни тем более придворным дамам, которые и без того ждали любого повода, чтобы разобрать мои слова и выражение лица по косточкам. Тайна легла тяжёлым грузом где-то под рёбрами, и с каждым днём я всё отчётливее чувствовала, как она влияет на меня: движения становились резче, сон — поверхностным, мысли чересчур быстрыми и цепкими. Я была на взводе, но старалась не позволять этому прорваться наружу. При дворе слабость чуют мгновенно.

Вместо этого я сделала то, что умела лучше всего в последние месяцы: взяла себя в руки и продолжила укреплять позиции. Если уж меня собираются использовать как фигуру в чужой партии, я, по крайней мере, должна понимать правила игры. Я начала чаще бывать в библиотеке, задерживалась там дольше обычного, разбирая хроники, торговые договоры, старые решения совета и отчёты по поставкам и налогам. Имена, которые раньше скользили мимо сознания, теперь обретали вес и смысл. Я узнавала, кто из лордов склонен к осторожности, кто — к резким шагам, кто слишком зависим от внешней торговли, а кто, наоборот, мечтает о военных решениях, но боится сказать это вслух.

Я стала чаще появляться на приёмах не как украшение зала, а как внимательный слушатель. Подмечала интонации, задерживалась рядом с теми, кто обычно говорил с советниками короля, аккуратно, без напора, будто из праздного любопытства задавала вопросы.

Особенно важно для меня было заручиться расположением самих советников. Не всех сразу… Это было бы невозможно и выглядело бы подозрительно, но тех, кто привык мыслить холодно и далеко вперёд. Я не спорила с ними, не пыталась демонстрировать осведомлённость, которой ещё не обладала, а сосредоточенно слушала и запоминала. Иногда задавала уточняющий вопрос, иногда соглашалась, позволяя им говорить больше. Людям нравится, когда их считают умными. И я училась этим пользоваться, пусть в душе всё ещё было непривычно от собственной собранности и расчётливости.

При этом я старалась держаться так, будто всё происходящее — естественный этап моего взросления, а не паническая попытка подготовиться к удару, который я уже видела в тени. Каждая улыбка короля за ужином, каждый взгляд Корнелиуса, каждый разговор о восточных поставках отзывались напряжением, словно я всё время балансировала на тонкой грани. Иногда хотелось сбежать в сад, спрятаться среди деревьев и позволить себе хотя бы несколько минут быть той самой девочкой, которая верила, что жизнь может сложиться иначе.

Но я должна научиться жить в этом мире.

Вызов к королю пришёл внезапно, без предварительных намёков и обходных разговоров. Слуга появился у дверей моих покоев ровно и почтительно, но его тон не оставил пространства для отказа или отсрочки. Король желал видеть меня немедленно. И не одну.

У входа в кабинет меня ждал Корнелиус. Он стоял, небрежно опираясь плечом о колонну и скрестив руки на груди. Заметив меня, он лениво улыбнулся, чуть склонил голову в приветствии.

Я мгновенно поняла, о чём будет разговор…

Я слабо улыбнулась в ответ. Присутствие принца действовало странно успокаивающе, словно рядом был кто-то, кто по умолчанию не позволит этому миру раздавить меня окончательно.

Кабинет короля встретил нас привычной строгостью: тёмное дерево, тяжёлые гобелены, стол, заваленный бумагами. Король Ланкастер выглядел собранным и отстранённым. Всё, что он собирался сказать, уже давно решено и теперь лишь ожидает правильной формулировки.

— Садитесь, — произнёс он, не тратя времени на любезности.

Мы подчинились. Я выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях. Корнелиус же уселся чуть развалясь, закинув ногу на ногу, будто нарочно подчёркивая контраст между нашим положением и его отношением к происходящему. А знает ли он о происходящем? Он ведь был не глуп, мог догадаться…

Король некоторое время молчал, перебирая бумаги, словно давая нам возможность собраться с мыслями. Затем поднял взгляд.

— Я не стану ходить вокруг да около, — сказал он ровно. — Ситуация требует прямоты.

Я кивнула. Горло сжалось, но я не позволила себе ни одного лишнего движения.

— Речь идёт о Кайрэне, — продолжил он. — Их требования становятся всё более… настойчивыми. Они настаивают на укреплении союза через объединение домов. Металлы, которые они поставляют, критически важны. И они это знают.

— Манипулируют, — лениво вставил Корнелиус. — Мы это уже обсуждали. И что?

Король бросил на сына короткий предупреждающий взгляд, но не стал его одёргивать.

— Именно. Отказ в их условиях будет воспринят как оскорбление. А открытая конфронтация сейчас — слишком рискованный шаг.

Я почувствовала, как сжалось всё тело. Каждое его слово подтверждало то, что я уже слышала, но теперь это звучало не из-за двери, а прямо в лицо.

— Поэтому, — король сделал короткую паузу, — нам необходимо иное решение. Такое, которое позволит отказать Кайрэну, не выглядя слабыми или неблагодарными.

Корнелиус усмехнулся и слегка наклонился вперёд.

— Мы что, не можем отнять территории?

— Нет, — отрезал король. — Это не примет наш народ. И не примет знать. Поэтому…

Я затаила дыхание.

— Вы поженитесь, — произнёс король спокойно, глядя прямо на нас. — Ты, Корнелиус, и ты, Виолетта.

Комната словно опустела от звуков. Я почувствовала, как сердце пропустило удар, как по спине прошёл холод, но прежде чем я успела сказать хоть слово, Корнелиус легко, искренне и весело рассмеялся.

— Вот это поворот, — протянул он. — Ты просто хочешь, чтобы я перестал таскать в покои всех подряд?

Я невольно посмотрела на него, ошарашенная, и он тут же подмигнул мне.

Король вздохнул, явно не разделяя его юмора.

— Это не шутка, Корнелиус.

— Я знаю. И план понимаю. — ответил тот неожиданно серьёзно, но всё ещё с тенью улыбки. — Пытаюсь сделать момент менее… гнетущим.

Я наконец обрела голос.

— Ваше Величество… — начала я осторожно. — Разве нет другого выхода?

Король не ответил. Лишь многозначительно посмотрел на меня. И я поняла, что даже нет смысла предлагать свои додумки, что приходили мне в голову после подслушанного разговора.

Я взглянула на Корнелиуса, поджав губы. Он склонил голову набок, изучая меня.

— Думаю, вам нужно это обсудить. — сказал король спокойно, буднично, словно не происходило ничего особенного.

Корнелиус поднялся первым, я — вслед за ним. Лишь когда за нами закрылась дверь кабинета, он повернулся ко мне.

— Скажи честно, Ви, — тихо сказал он. — Ты сейчас думаешь, что это конец света?

— А у меня на лице написано? — язвительно спросила я. Деваться некуда… — Ты знал?

— Да, — без колебаний ответил он. — И, судя по твоему удивительному спокойствию, ты тоже.

— Да… — я с глубоким вздохом двинулась подальше от кабинета короля, невольно коснувшись рукой кулона на шее. Мне казалось, он стал холоднее…

Корнелиус последовал за мной.

— Если смотреть с практической стороны, это лучший вариант, — продолжил он уже мягче. — Мы неплохо ладим. И давай честно: после всех твоих отказов тебя могли выдать за какого-нибудь старого лорда с подагрой и отвратительным характером.

Я невольно фыркнула, и сама удивилась этому. Напряжение чуть ослабло, словно стало больше воздуха.

— Кроме того, — продолжил Корнелиус уже тише, — это союз. Формальный. Мы оба знаем правила двора. И думаю, что не собираемся делать жизнь друг друга адом.

— Да, ты прав. — я улыбнулась.

Мы вышли в сад. Воздух здесь был прохладнее, пах листвой и цветами. После тяжёлых стен дворца он казался почти спасением. Мы остановились у аллеи, где нас никто не мог услышать.

— Нам нужно обсудить правила, — произнёс Корнелиус, скрестив руки. — Первое, от меня: никакого контроля. Ни ты, ни я не лезем в личную жизнь друг друга.

От подхода Корнелиуса я расслабилась, не могла прекратить улыбаться. Начало казаться, что эта возможность стала спасательным кругом.

— Согласна, — кивнула я. — Второе: на людях мы единое целое. Без намёков на разлад. — я не хотела быть тенью.

— Разумеется. Народу нужна красивая история, — усмехнулся он. — Третье: честность между нами. Если что-то выходит из-под контроля — мы говорим об этом сразу.

— Что ты имеешь в виду?

— Среди женщин в нашем кругу сплетни распространяются быстрее. А информация — вещь нужная.

Я задумалась на мгновение и добавила:

— Тогда ещё одно. Мы союзники. Не марионетки друг для друга.

Корнелиус внимательно посмотрел на меня, а потом протянул руку.

— Тогда договор.

Я пожала её, чувствуя странное спокойствие. Это не было счастьем. Но от былой безысходности ничего не осталось.

Вечером, после ужина, я устроилась в гостиной рядом с матушкой, взяв с собой блокнот и карандаш. Мы почти не разговаривали, каждая была погружена в свои мысли, но это молчание не тяготило. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время мне действительно хочется рисовать. Линии ложились на бумагу сами собой, складываясь в знакомый силуэт. Я не стремилась к точности, не выверяла пропорции, но образ выходил слишком узнаваемым, чтобы притворяться, будто это случайность.

Я скучала. Не отчаянно, а глубоко и тихо — так, как скучают по тому, кто стал частью внутреннего мира. Где он сейчас? Жив ли, цел ли? Прошло больше года с нашей последней встречи, и это время изменило меня сильнее, чем все предыдущие годы при дворе. Я больше не цеплялась за воспоминания как за спасение, но и не отказывалась от них. Они были как опора, как напоминание, что я способна чувствовать иначе.

Он обещал меня навестить. И, быть может, вот-вот появится, и эта встреча снова сдвинет что-то.

— Ты всё молчишь… — произнесла матушка, и её голос настойчиво вырвал меня из мыслей. — Как вы с Корнелиусом восприняли новость?

— Спокойно, — ответила я не сразу. — По крайней мере внешне. Мы оба знали, что рано или поздно всё к этому придёт.

— Это хорошо, — сказала она. — Паника сейчас была бы худшим из возможных вариантов. Речь идёт не просто о союзе или красивой истории для народа. Ты станешь будущей королевой.

Я знала это и раньше, но, произнесённые вслух, эти слова будто прибавили вес реальности, от которого невозможно было отмахнуться.

— И именно поэтому, — продолжила матушка уже строже, — тебе нельзя относиться к этому как к удобной формальности. Фиктивность хороша на бумаге, но не в жизни при дворе. Люди чувствуют фальшь быстрее, чем ты думаешь. Если ты позволишь всему идти на самотёк, это рано или поздно сыграет против тебя.

Я подняла на неё взгляд.

— Корнелиус не станет мне врагом, — сказала я спокойно. — Мы договоримся.

— Договоры рушатся, — возразила она мягко, но уверенно. — Тебе нужно сблизиться с ним. По-настоящему. Не как с союзником, а как с мужчиной, с которым ты будешь делить жизнь, власть и решения. Он привык брать, Виолетта. Привык, что мир вращается вокруг него. Если ты не займёшь в этом союзе своё место, он сделает это за тебя.

— Я не собираюсь позволять ему вести меня за собой, — ответила я после короткой паузы. — И не собираюсь играть роль, в которой мне будет тесно.

Матушка вздохнула и на мгновение прикрыла глаза.

— Я не прошу тебя ломать себя, — сказала она тише. — Я прошу тебя быть умной. Использовать то, что у тебя есть. Корнелиус может стать твоей опорой… или твоей самой большой проблемой.

Я выпрямилась, убирая блокнот в сторону.

— Я разберусь сама, — произнесла я ровно. — Я уже не ребёнок, матушка. И если этот брак неизбежен, я сделаю всё, чтобы он не лишил меня ни голоса, ни воли.

Она долго смотрела на меня, словно заново оценивая, и наконец кивнула.

— Надеюсь, ты поймешь, во что Гидеон тебя ввязал…

— Пойму, — ответила я.

Через неделю Король объявил о помолвке и скором браке своего сына и своей падчерицы.

Но это значило и то, что скоро разразится война, что куда страшнее.

Глава 23. Ноа

Город Эрнос встретил меня шумом. После недель, проведённых среди ветра, хвои и глухого эха собственных шагов по камням, это ощущалось как пощёчина. Голоса накатывали волнами, смех звучал резко и грубо, где-то спорили, где-то ругались. Приграничная территория, выжженная солнцем и ветрами. Каменные дома здесь строили низкими и приземистыми, будто врастая в землю, улицы были узкими, неровными, с выбоинами и следами старых ремонтов. Такие города всегда жили громче других, словно шум был их способом убедиться, что они ещё живы. Над крышами висела пыль, а в переулках пахло потом, лошадьми и металлом.

Я вошёл в таверну, придерживая бок, и замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет в зале был желтоватым, неровным, будто его нарочно делали мягче, чтобы скрыть усталые лица. Люди сидели плотно, плечом к плечу, за длинными столами, и никто не обратил на меня внимания. Ещё один израненный путник — таких здесь видели часто.

Тело отзывалось болью на каждое движение. Сломанные рёбра тянули при каждом вдохе, будто внутри кто-то медленно проворачивал нож. Рука была туго перемотана, ткань уже пропиталась кровью и засохла, но пульсация под бинтами не стихала, отдаваясь в плечо. Ссадины жгли под одеждой, особенно там, где ткань тёрлась о кожу.

Я выглядел паршиво и чувствовал себя не лучше. Последняя битва всё ещё стояла перед глазами, словно въелась под веки. Это были не мелкие твари и не одиночные демоны, к которым я давно привык. Стая. Изуродованные, сросшиеся между собой существа, будто кто-то нарочно свёл в одно целое несколько искажённых форм. Я сжёг слишком много сил, удерживая огонь и металл одновременно, и когда один из них всё-таки прорвался, удар пришёлся почти в упор. Не смертельный, но не без последствий. Рёбра треснули от удара, руку распороло когтями, а дальше были только рефлекс, ярость и желание выжить любой ценой.

Впервые за долгое время вокруг были настоящие, живые, со своими заботами и историями люди. И это ощущалось странно. Неправильно. Как будто я снова оказался не на своём месте.

Я сел за дальний стол, заказал еду и воду и старался не привлекать к себе внимания. В таком состоянии лучше быть тенью. Пока ждал, прислушивался, сам того не желая. Разговоры в таверне шли слоями, накладывались друг на друга, но один голос вдруг вырвался вперёд, громкий, пропитанный хмелем и раздражением.

— Нет, ты только вдумайся, — говорил плотный мужчина с седой щетиной, стукнув кружкой по столу. — Принц. И принцесса. И объявляют брак!

— Да брось, — отмахнулся другой, по виду торговец, — при дворе всегда всё странно.

— Странно — это одно, — вмешался третий, поношенная куртка выдавала в нём бывшего гвардейца. — А это... Брат с сестрой!

Слова ударили сильнее, чем любой коготь.

Я замер, сжав край стола так, что побелели пальцы руки.

— Формально, — продолжил тот же голос, — крови общей нет. Но попробуй объясни это народу. Сегодня уже полгорода шепчется.