Тень Элларии

Я попытался подтянуться, вжать локоть в край настила, найти хоть какую-то опору, но пальцы скользили, а мышцы уже начинали дрожать от перенапряжения. Мост раскачивался всё сильнее, цепи звенели, будто насмехаясь, и именно в этот момент из тьмы полезли мелкие ящеры. Они цеплялись за балки, за верёвки, за мои сапоги. Шипели, клацали зубами, тянули вниз, добавляя лишний вес и хаос. Один ухватился за рукав, другой полоснул когтями по предплечью. Я едва не разжал пальцы, когда резкая боль прошла через руку.

Я зло и упрямо потянулся снова, но вместо привычной пустоты внутри вдруг что-то сдвинулось. Перед глазами вспыхнуло не каменное ущелье, а совсем другое: залитое солнцем побережье, светлая комната, прикосновения тёплых ладоней, кулон на тонкой шее. Виолетта. Её голос, её смех, её «обещай». От этой мысли по телу разлилось неприятное, вязкое ощущение, словно кто-то сжал сердце и резко дёрнул. Я не имел права здесь висеть. Не имел права сорваться. Не имел права бесследно исчезнуть.

И вот тогда накрыла настоящая, животная паника. Дыхание сбилось, грудь сдавило, пальцы начали неметь. Каждая попытка подняться наверх стала отчаянной, неровной и слишком резкой. Я дёргался, тратил силы впустую, слышал собственное хриплое дыхание громче всего остального. Страх, густой и липкий, лез в голову: если сейчас, если здесь — то всё. Никакой цели, никакой мести, никакой дороги назад.

— Эй! Держись! — крик прорезал шум, резкий и живой.

Я поднял голову и сквозь пелену увидел его — того самого парня, с которым мы сидели утром. Лицо грязное, в крови, глаза расширены от ужаса, но решимость в них была подлинной. Он не раздумывал. Подполз к краю, отбил ударом сапога ящера, что тянул меня за руку, и, рыча от напряжения, ухватил меня за воротник.

— Давай! Сейчас! — крикнул он, и в этот момент я зацепился за его голос, как за последнюю опору.

Я рванулся вверх, вложив в движение всё, что осталось, и даже больше. Цепь болезненно врезалась в ладонь, но потом настил оказался под грудью, и чужие руки вытянули меня на мост. Я перекатился, судорожно втянул воздух и несколько секунд просто лежал, уставившись в камень, пока мир переставал вращаться. А вокруг продолжался хаос.

— Я… я же говорил, — выдохнул он, нервно усмехнувшись, — что страха нет… но, кажется, врал.

Я ничего не ответил. Лишь сжал пальцы, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Где-то в мыслях всё ещё жгло имя Виолетты, и теперь я знал точно: пока оно со мной, я не имею права так глупо подохнуть.

— Пора заканчивать, — выдохнул я, собираясь с силами и поднимаясь на ноги.

Картина вокруг была хуже моих ожиданий. Половины отряда уже не было. Кто-то сорвался в расщелины, кого-то утащили демоны, чьи-то тела лежали на камнях неподвижно. Офицера я увидел почти сразу: он лежал у обрыва, шея неестественно вывернута, шлем расколот, взгляд пуст. Командовать было больше некому.

Матка ревела, сотрясая шахту. Огромная, уродливая, она ворочалась среди камней, прикрытая мелкими созданиями, как щитом. Настоящий муравейник. Разрушь сердце — и всё остальное рассыплется.

— Кто ещё жив? — рявкнул я, не узнав собственного голоса.

Несколько гвардейцев обернулись. Пятеро. Измождённые, в крови, своей и чужой, с расширенными зрачками и дрожащими губами. Тот самый парень, что меня спас, стоял рядом, прижимая ладонь к боку.

— Офицер… — начал кто-то.

— Мёртв, — отрезал я. — Если хотите выбраться отсюда живыми — слушайте меня.

Они переглянулись. Времени на сомнения не было: матка ударила хвостом о камень, и пол под ногами дрогнул.

— Она слишком быстрая, — продолжил я. — В лоб её не взять. Окружайте. Бьёте по лапам. Сухожилия. Не геройствуйте: режьте и отходите. Нужно замедлить её.

— А ты? — хрипло спросил кто-то.

Я посмотрел в сторону ревущей твари, чувствуя, как поднимается холодная, привычная сосредоточенность.

— А я вскрою ей глотку.

Слова повисли в воздухе, но возражений не последовало.

— Пошли! — крикнул я и первым сорвался с места.

Мы разошлись полукольцом. Матка заметила движение тотчас же, взревела и рванулась вперёд, но первый удар пришёлся ей в заднюю лапу: клинок вошёл глубоко, тварь взвизгнула и припала на бок. Второй удар — по другой ноге, затем третий. Гвардейцы работали грязно, без изящества, но эффективно, отскакивая в последний момент, когда когти и хвост с грохотом обрушивались на камень. Я отвлекал её, принимая основной гнев на себя.

— Левую! — крикнул я. — Ещё раз, по левой!

Матка замедлялась, движения становились рваными, яростными, но уже не такими точными. Я дождался момента, когда она подалась на меня, раскрывая пасть. Прыжок, скольжение по окровавленному камню, удар всем телом. Я вцепился в выступы на её шее, почти повис, чувствуя, как она бьётся, пытаясь стряхнуть меня.

— Сейчас! — заорал я, не зная, слышит ли кто-то.

Клинок глубоко вошёл под челюсть, с влажным хрустом. Я потянул его на себя, распарывая глотку. Горячая кровь залила руки и грудь. Матка захрипела, дёрнулась в последней конвульсии и обмякла, обрушившись на камни с глухим, окончательным звуком.

Я спрыгнул, отступая назад и тяжело дыша. Мелкие ящеры на мгновение замерли, а потом, словно потеряв нить, начали метаться, разбегаться и падать в расщелины.

Внезапно после всего пережитого шахту накрыла оглушающая тишина.

— Живы?.. — спросил я хрипло.

— Пока да, — ответил знакомый парень, вытирая кровь с лица и нервно усмехаясь. — Чёрт… ты и правда бывалый.

Я кивнул, но не стал отвечать. Пока остальные приходили в себя, проверяли раненых и собирали оружие, я шагнул ближе к телу матки. Огромная туша уже начинала остывать, но внутри неё всё ещё пульсировало нутро. Я опустился на одно колено, прикрывая движение спиной, будто просто осматривал, и позволил энергии скользнуть вперёд.

Душа матки была отвратительной: массивной, липкой, переполненной чужим голодом и яростью. Она сопротивлялась, не желала покидать плоть. Я резко вырвал её, и сгусток тёмного, дрожащего света вырвался наружу. Я сжал кулак, ощущая, как чужая жизнь гаснет, и спрятал добычу во внутренний карман.

— Всё, — сказал я вслух, поднимаясь. — Здесь больше делать нечего. Если не хотите, чтобы шахта обрушилась нам на головы, уходим наверх.

Спорить никто не стал. Мы шли молча, осторожно помогая раненым и обходя провалы. Мелкие твари действительно больше не нападали. Без матки они были дезориентированы, жалки; многие просто лежали неподвижно, словно их кто-то выключил. Когда мы выбрались наружу, холодный горный воздух показался сладким.

В лагере нас встретили так, будто мы вернулись с того света. Гвардейцы сбивались в группы и перешёптывались, оглядывались на горы.

— Они… они просто передохли, — говорил кто-то возбуждённо. — Сами! Мы шли зачищать, а там тишина!

— Матка, — коротко сказал один из наших, перебивая. — Их контролировала матка. Огромная. Если бы не… — он осёкся и посмотрел на меня.

Взгляды тут же повернулись в мою сторону. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то уже начал верещать слишком громко и восторженно.

— Вот он, — раздалось из толпы. — Это он командовал! Без него бы мы…

— Не я, — перебил я спокойно, делая шаг в сторону и указывая светловолосого юношу, что так и держался поближе ко мне. Он спас мне жизнь. Я должен отплатить. — Он первым полез под удар. Если бы не он, мы бы не справились.

Парень растерянно моргнул.

— Я?.. Да я просто…

— Не скромничай, — отрезал я. — Ты держал позицию, когда остальные дрогнули.

Гвардейцы загудели с новым энтузиазмом, переключаясь на другую цель для благодарностей и рассказов. Мне этого хватило. Пока внимание было не на мне, я шаг за шагом отступил к краю лагеря, растворяясь среди палаток, повозок и людей.

Свою сумку я забрал быстро. Спустя несколько минут я уже шёл прочь от лагеря. За спиной оставались шум, победные крики и суета победы.

Глава 18. Виолетта

Каждый день начинался с усталости.

Я засыпала с ней и просыпалась тоже с ней, словно за ночь она не уходила, а просто меняла форму: из глухой тоски превращалась в тихое раздражение. Двор жил своей привычной шумной жизнью. Гости сменяли друг друга, залы почти не пустели, разговоры текли бесконечным потоком, в котором повторялись одни и те же слова: выгодно, уместно, перспективно, достойная партия. Старые подруги, с которыми я когда-то делила детские тайны и смех, теперь отчего-то смотрели на меня иначе — с любопытством, недовольством или завистью.

— Ты слишком сурова, Виолетта, — с улыбкой говорила Марселла, поправляя кружевной рукав. — Мужчины любят, когда на них смотрят теплее.

— Или когда на них вообще смотрят, — подхватывала Леония, и за этим следовал тихий смешок.

— Вас это не касается. — ответила я и сама испугалась резкости в своём голосе. — Вы много на себя берете.

Марселла приподняла брови, на мгновение растеряв свою безупречную улыбку, но тут же взяла себя в руки и тихо рассмеялась, будто всё это было лишь невинной шуткой.

— Мы всего лишь желаем тебе счастья, — сказала она мягче, чуть наклоняя голову. — Ты стала невыносимо строгой, Виолетта.

— Мы просто переживаем, чтобы ты не упустила хороший шанс, — отозвалась Иветта.

Я сжала пальцы, удерживая улыбку, которую от меня ждали.

— Если я что-то и упущу, — произнесла я уже спокойнее, но всё так же твёрдо, — то это будет моё решение.

Повисла короткая, неловкая пауза. Разговор был исчерпан, пусть и не так, как им хотелось. Раньше я смирялась со своей ролью: молчала, улыбалась и не шла наперекор. Я не знаю, почему я безропотно соглашалась с подобным к себе отношением, мои давние «подруги» явно перешли черту…

Позже меня пригласили на прогулку в сад.

Юноша представился учтиво. Он обладал правильной осанкой и безупречным костюмом, его звали лорд Ремиан, и он был из тех, кого при дворе считали идеальным вариантом. Он предложил мне руку, и я приняла её скорее по привычке, чем по желанию. Мы шли по гравийной дорожке между аккуратно подстриженными кустами. Над нами шумели кроны, в воздухе пахло цветами и нагретым камнем, но всё это казалось каким-то ненастоящим. Я ощущала от него смутную, необъяснимую угрозу.

— Признаюсь, — начал он с лёгкой улыбкой, — я давно хотел с вами поговорить без лишних ушей. При дворе так редко удаётся остаться наедине.

— Здесь всё равно слишком много глаз, — спокойно ответила я, глядя вперёд.

Он рассмеялся, приняв это за кокетство, и шагнул чуть ближе, позволив себе фамильярный тон.

— Возможно, — сказал он, — но это лишь добавляет остроты. Вы производите впечатление женщины, которой быстро становится скучно.

— Вы проницательны, — ответила я холодно. — Или просто говорите то, что привыкли говорить всем.

Он на секунду замялся, но быстро нашёлся.

— Я говорю то, что чувствую. А чувствую я интерес. Искренний.

— Интерес — не редкость, — заметила я, остановившись и повернувшись к нему. — Особенно здесь.

Между нами повисла тишина. Он смотрел на меня внимательно, оценивающе, словно прикидывал, с какой стороны подступиться.

— Вам, должно быть, тяжело, — сказал он мягче. — Такое внимание, столько ожиданий. Но поверьте, рядом с правильным человеком всё это становится проще.

Я отвела взгляд, чувствуя, как поднимается знакомая глухая усталость. Рука невольно потянулась к кулону на шее, который вдруг начал мне мешать, словно стал тяжелее.

— Правильность — не то, что я ищу, — ответила я наконец. — И не то, что мне сейчас предлагают.

Он хотел что-то сказать ещё, но я уже сделала шаг в сторону, давая понять: прогулка окончена. Вежливо, без резкости и скандала — ровно так, как от меня ждали. Только внутри всё холодело лишь сильнее.

Я возвращалась к дворцу с ощущением, что меня медленно, но настойчиво подталкивают в сторону жизни, в которой для меня уже всё решено. От этого хотелось кричать или исчезнуть, хотя бы на время, хотя бы мысленно, туда, где не нужно было никого выбирать и где меня не рассматривали, как удачное вложение.

Я дошла до своих покоев, не замечая ни служанок, ни тихих поклонов, ни перешёптываний за спиной. Дверь закрылась за мной чересчур громко, эхом отозвавшись в груди. Только тогда терпение, которое я держала весь день, лопнуло. Я сделала несколько шагов вперёд и остановилась, все силы внезапно закончились...

Комната встретила меня привычной тишиной: аккуратно заправленная постель, стопка бумаг с рисунками на столе, распахнутое окно и запах цветов, который я ещё утром находила приятным. Сейчас всё это показалось невыносимо правильным и чужим.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

— Прочь! — выкрикнула я. — Я не хочу никого видеть!

Видимо, кого-то из прислуги взволновала моя спешка.

Я опустилась на край кровати и закрыла лицо руками, стараясь дышать ровно, но это не помогло. Слёзы подступили резко, и через мгновение я всхлипнула, позволив им течь свободно. Это был не аккуратный, сдержанный плач, к которому меня приучили с детства, а рваная истерика. За это время накопилось много: обида, усталость, злость, тревога и тоска по чему-то настоящему.

Перед глазами раз за разом вставал Ноа. Его ехидная усмешка, прямой взгляд, руки, в которых было столько уверенности и тепла. Лето с ним казалось теперь каким-то другим временем, почти сном: смех у воды, разговоры ни о чём, прогулки, где никто не взвешивал мои слова и жесты на невидимых весах выгоды. С ним я была просто Виолеттой, а не титулом. Я прижала ладонь к груди, нащупав под тканью платья кулон, и от этого стало только больнее.

Я представила, как могла бы выглядеть моя жизнь, если бы всё сложилось иначе. Если бы у меня не было этого имени и этих обязанностей. Маленький дом где-нибудь у моря или в горах, простые дни, наполненные делами, а не приёмами. Свобода выбирать, с кем говорить и куда идти. Я вообразила, как иду рядом с Ноа по пыльной дороге, смеюсь, ругаюсь, живу, по-настоящему. Или как однажды просто сбегаю со двора, оставляя за спиной всё это золото и мрамор, чтобы наконец вздохнуть полной грудью.

Но фантазия рассыпалась так же быстро, как и возникла. Реальность была здесь: за толстыми стенами, под охраной и гнетом чужих ожиданий. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как в теле оседает тяжёлая, вязкая боль. Хотелось верить, что где-то там, за пределами двора, Ноа тоже думает обо мне, что лето не было ошибкой.

Я так и сидела, сжавшись на краю постели, когда в дверь снова постучали, на этот раз увереннее.

— Виолетта, — раздался за дверью голос Корнелиуса. — Открой. Или я войду сам.

Я невольно всхлипнула и вытерла лицо, но ответить не успела: дверь приоткрылась, и он действительно зашёл, аккуратно прикрыв её за собой. Корнелиус всегда таким был: не грубым, но и не тем, кто будет долго ждать разрешения. С самого детства он существовал где-то рядом, точно тень: то незаметный, то внезапно оказывающийся между мной и опасностью. С какой-то стороны, я была рада, что он находит на меня время.

Он остановился у двери, оглядел комнату, задержал взгляд на моём лице и сразу всё понял.

— Значит, всё-таки довели, — произнёс он спокойно, но в голосе мелькнуло раздражение, адресованное явно не мне.

Корнелиус был двадцатитрёхлетним наследником короны. Высокий, уверенный, с детства окруженный вниманием, он давно перестал быть мальчишкой, с которым мы бегали по галереям и прятались от учителей. Сейчас передо мной стоял будущий король: изысканный в манерах, но удивительно хладнокровный.

— Матушка попросила меня поговорить с тобой, — сказал он, подходя ближе. — Сказала, что ты заперлась и не хочешь никого видеть.

— Как мило, — глухо ответила я. — Теперь мои слёзы будут обсуждать на семейном совете?

Он усмехнулся и без спроса сел рядом со мной. Почти так же, как делал это много лет назад, когда я плакала из-за первых придворных интриг или жестоких детских насмешек.

— Когда-то ты ревела громче, — заметил он. — И не пряталась.

Я не выдержала и отвела взгляд, чувствуя, как глаза снова наполняются влагой.

Корнелиус вздохнул и, после короткой паузы, обнял меня за плечи. Неловко, но искренне. Этот жест застал меня врасплох: он редко позволял себе подобную близость.

— Тише, — сказал он негромко. — Я здесь не для нотаций. Хотя… — он чуть скривил губы, — без них, боюсь, не обойдётся.

Я невольно усмехнулась сквозь слёзы.

— Ты всегда был на стороне двора.

— Я всегда был на твоей стороне, — поправил он. — Просто иногда ты ошибаешься.

Я подняла на него взгляд. Его лицо было серьёзным.

— Виолетта, — начал он, — тебе пора перестать делать вид, что всё это происходит против твоей воли. Ты давно не та девочка, которую привезли во дворец и учили кланяться правильно. Ты — фигура. Политическая, социальная, очень ценная.

— Я не просила об этом, — прошептала я.

— Никто из нас не просил, — пожал он плечами. — Я не просил быть единственным сыном короля. Не просил, чтобы на меня с детства смотрели как на будущую корону, а не как на человека. Но это не отменяет реальности.

Я сжала кулон в пальцах.

— Они хотят, чтобы я выбрала мужа, — сказала я глухо. — Я как вещь. Как выгодное вложение.

— Нет, — он покачал головой. — Они хотят, чтобы ты выбрала правильно. Любой из этих юношей укрепит положение королевской семьи. Твой союз — это стабильность, влияние, новые договорённости. И неважно, что в тебе нет королевской крови. Титул и имя давно сделали своё дело.

Я молчала, лишь шмыгнула носом, пропуская часть его слов мимо ушей.

— Именно поэтому ты должна перестать убиваться, — сказал он жёстче. — Потому что ты здесь ключевая. Ты думаешь, что они выбирают тебя, оценивают и взвешивают? Если захочешь, сможешь управлять этим браком так, как тебе нужно.

— Ты говоришь так, будто это игра, — прошептала я.

— Это и есть игра, — спокойно ответил он. — Просто с высокими ставками. Ты обладаешь властью, Виолетта. Сейчас — мягкой, завуалированной. Позже — прямой. Ты можешь заставить плясать под свою дудку не только жениха, но и весь его род, если будешь достаточно умна.

Я молчала, чувствуя, как его слова давят, но в то же время странно отрезвляют.

— Тебе не нужно страдать, — продолжил он мягче, — не нужно цепляться за иллюзии и делать из этого трагедию, — он криво усмехнулся.

— А ты? — тихо спросила я. — Ты никогда… не хотел иначе?

Корнелиус замер на мгновение, а затем отвёл взгляд.

— Хотел, — честно сказал он. — Но быстро понял, что двор не про «хочу». Он знает только «надо».

Он встал, расправил камзол и посмотрел на меня сверху вниз. Уже не как старший друг, а как принц.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он напоследок. — И тебе пора это принять. Перестань ждать, что кто-то спасёт тебя из этой жизни. Здесь спасаются сами.

Он направился к выходу, но на пороге остановился и добавил уже тише:

— И если вдруг станет совсем тяжело… ты знаешь, где меня найти.

Дверь закрылась. Холодные, логичные и безжалостно правильные слова Корнелиуса эхом отдавались в голове. Возможно, он прав. Возможно, у меня действительно есть власть.

Вечером мне пришлось присоединиться к общему ужину. Нужно было вести себя как ни в чем не бывало, будто день не состоял из неловких разговоров, натянутых улыбок и надломов.

Я переоделась, выбрав платье спокойных тонов, собрала волосы и долго вглядывалась в своё отражение, пытаясь понять: кого именно сегодня ждут увидеть за королевским столом? Юную леди с безупречными манерами или новую фигуру в игре? В итоге я просто выпрямила спину и вышла из покоев.

Большой зал был залит мягким светом люстр, длинный стол уже ломился от блюд, а слуги двигались почти бесшумно. Я заняла своё место, как делала это сотни раз, и лишь тогда позволила себе поднять взгляд на короля.

Король Ланкастер сидел во главе стола, как всегда строгий, уверенный, с тяжёлым взором человека, привыкшего держать в руках судьбы людей. Его тёмные волосы уже тронула седина, а лицо было изрезано морщинами не столько возраста, сколько вечного напряжения. Он редко говорил за ужином больше необходимого, предпочитая слушать и наблюдать, и потому каждое его слово имело вес.

После моего возвращения ко двору я видела его почти каждый вечер. Но он почти никогда не обращался ко мне напрямую.

— Виолетта, — произнёс он, и разговоры за столом смолкли сами собой.

Я вздрогнула и повернулась к нему, отложив столовые приборы и сложив руки на коленях.

— Да, Ваше Величество?

Он смотрел на меня пристально, оценивающе.

— Сегодня ты гуляла в саду, — сказал он спокойно. — Лорд Ремиан составил тебе компанию. Скажи, каково твоё впечатление?

Матушка сидела рядом, сохраняя безупречное выражение лица, но я кожей чувствовала её внимание. Остальные за столом тоже слушали, пусть и делали вид, что заняты ужином.

— Лорд Ремиан учтив и внимателен, — ответила я после паузы, тщательно подбирая слова. — Он умеет вести беседу.

Король слегка приподнял бровь.

— Но?

Я на мгновение сжала пальцы под столом, чувствуя холод металла колец.

— Но беседа — не всегда то, что говорит о человеке больше всего, — произнесла я ровно. — Иногда важнее то, что остаётся между словами. Мне показалось, он может быть жесток и спонтанен.

В зале воцарилась тишина. Король смотрел на меня ещё несколько секунд, словно взвешивая мой ответ, затем медленно кивнул.

— Разумно, — заключил он наконец. — Ты стала лучше разбираться в людях. Это хорошо.

Он сделал глоток вина и добавил, уже небрежно:

— Время идёт. Я хотел бы, чтобы ты отнеслась к этим знакомствам серьёзно. Не как к развлечению.

— Я понимаю…

— Надеюсь, — отрезал он и отвёл взгляд, возвращаясь к разговору с советником.

— Ваше Величество… — обратилась я осторожно. — Скажите, выгодный брак — это единственная роль, которую вы мне приготовили?

Король Ланкастер медленно повернул голову ко мне. Он не выглядел удивлённым — скорее задумчивым, словно этот вопрос был лишь делом времени. Советник рядом с ним тут же умолк и опустил взгляд, а по столу прокатилась ощутимая волна напряжения.

— Смелый вопрос, — произнёс король спокойно, но в его голосе прорезалась сталь. — Особенно за ужином.

— Я не спрашиваю из дерзости, — продолжила я, стараясь говорить твёрдо. — Я хочу понимать своё место. В будущем.

Король откинулся на спинку стула и некоторое время молчал, разглядывая меня так, словно видел не девушку, выросшую при дворе, а взрослого человека, который впервые осмелился говорить с ним на равных. Накал, который я ощутила минуту назад, медленно сошел на нет.

Матушка рядом заметно напряглась, но не вмешалась. Я чувствовала её присутствие всем телом, однако взгляд не отвела.

— Ты не королевской крови, — сказал он без жестокости, но и без попытки смягчить правду. — Но ты носишь титул, признанный домами, уважаемый и полезный. Ты выросла здесь, понимаешь устройство двора, умеешь держать лицо и слышать больше, чем говорят вслух. Это уже делает тебя фигурой, а не пешкой.

Я сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается знакомая смесь горечи и злости.

— Фигура, которую нужно выгодно разменять? — тихо уточнила я.

— Фигура, — повторил он, чуть наклонив голову, — которая может выбрать, на какой стороне доски стоять.

Он посмотрел на меня пристально, испытующе.

— Я не готовил тебя к роли жены, которая будет молчать и улыбаться, — продолжил король. — Я готовил тебя к роли союзника. Для своего дома. Для короны. Для самой себя, если ты окажешься достаточно умной, чтобы это понять.

Я опустила взгляд в тарелку, чувствуя, как слова Корнелиуса перекликаются с речью короля. Власть. Ответственность. Выбор, но в заданных рамках.

Матушка коснулась моего бедра, и я взглянула на неё. В её глазах застыл тихий ужас. Когда ужин был закончен, она тут же потянула меня к выходу. Она не проронила ни слова, пока мы шли по коридорам. Её шаг был быстрым, пальцы крепко сжимали моё запястье, будто она боялась, что я сбегу. Лишь когда двери моих покоев закрылись, она обернулась.

— Никогда, — сказала она тихо, но так отчётливо, что у меня внутри всё сжалось, — никогда больше не говори с Королём в таком тоне.

Я растерялась. Не от её слов, а от того, как они были сказаны. Матушка редко повышала голос, но сейчас он дрожал, и это пугало сильнее любого крика.

— В каком «таком»? — осторожно спросила я. — Я всего лишь задала вопрос.

— Ты поставила его в положение, где он был вынужден отвечать, — резко перебила она, а затем осеклась, сделала вдох и продолжила уже сдержаннее: — За ужином. При советниках. При людях, которые ловят каждую интонацию.

— Но он ответил спокойно, — возразила я, всё ещё не понимая причин её паники. — Он не выглядел рассерженным. Напротив…

— Виолетта, — матушка подошла ближе и взяла меня за плечи, заглядывая в глаза, — ты не понимаешь, о чём говоришь.