
Полная версия:
Крошка Черити

Джорджетт Хейер
Крошка Черити
Georgette Heyer
CHARITY GIRL
© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026
© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026
Глава 1
Пожилой джентльмен граф Врокстон, страдавший диспепсией и подагрой, царил в сложившейся ситуации, насколько позволяло ему временное облегчение от нестерпимых болей. Он только что произнес обличительную речь по поводу непростительной расточительности своего наследника. Непосвященным его строгость могла бы показаться несправедливой. Виконт Десфорд слушал речь этаким паинькой, которым мог бы гордиться любой отец.
Немало очков в его пользу, кроме добропорядочной внешности, добавляли гибкая стройная фигура и любезные манеры, что происходили как от внутренней природной живости, так и от воспитания. Он, несомненно, обладал недюжинным терпением и чувством юмора, что в глазах многих делало его очарование неотразимым.
Отец, в отличие от него, был совсем другим: удрученный подагрой, он впал в нешуточное раздражение.
Стоял июль, однако погода не располагала к неге, и граф был вынужден приказать развести огонь в библиотеке. Усевшись возле камина друг против друга, он и его наследник являли собой контрастную пару: граф с забинтованной ногой, положенной на стул, и виконт – непринужденно-грациозный, облокотившийся о кресло, отодвинутое от жара камина.
На виконте были пиджак, шерстяные брюки, сапоги – непременный утренний аксессуар джентльмена в этой стране. Правда, общая элегантность и манера завязывать шейный платок давали отцу повод расценивать сына как жалкого денди. Сын пытался протестовать:
– Нет, что вы, сэр! Денди был бы шокирован, услышав это.
– Я полагаю, – гневно взирая на сына, подытожил отец, – что вы считаете себя светским человеком!
– Сказать по правде, сэр, я не считаю себя ничем! – Он выждал момент, с симпатией и иронией созерцая дерганье отцовских челюстей, и примирительно добавил: – Объясните же, папа, что я сделал такого, чтобы заслужить вашу взбучку?
– А что вы сделали, чтобы заслужить мою похвалу? – тотчас парировал граф. – Ничего! Вы – шалопай, сэр! Вы шатаетесь по жизни, не думая ни о вашем почетном имени, ни о будущем! Мот и прожигатель состояния. И не говорите мне, что вы не зависите от меня в своих тратах, в тех деньгах, которые тратите на лошадей, игру, наряды. Я всегда говорил, буду говорить и скажу сейчас, что только такая недотепа, как ваша двоюродная бабушка, могла оставить вам состояние. Впрочем, чего ожидать от глупой женщины! Но вы ведете себя так, будто вам вручили карт-бланш на любую глупость, любую экстравагантность! Отныне я вам больше не позволю! Она приходилась тетей моей матери. И больше ни слова о ней.
Он замолчал, однако продолжал бросать на наследника негодующие взгляды. Виконт оценил обстановку и с покорностью во взгляде и голосе проговорил:
– Конечно, папа!
– Да если бы она знала, на что… Она-то полагала, что ее состояние пойдет на поддержку вашей жены и семейства. И это было бы весьма благородным и благоразумным использованием семейного богатства. Однако это не означает, что я готов увеличить – ни прежде, ни в настоящем – ваше содержание, чтобы вы могли справиться с возрастающими затратами на вашу женитьбу.
Он сделал паузу, и виконт, понимая необходимость как-то откликнуться, вежливо ответил, что весьма благодарен отцу.
– Вы лицемерите, и вовсе вы не благодарны, – мрачно резюмировал граф. – Более того, вы никогда не сможете быть мне благодарным за науку, пока не вырастите собственного сына! И не важно, с какой скоростью сгорают в ваших карманах тетушкины деньги! Нечего сказать, хороших детей я вырастил. – В голосе его послышалась вселенская скорбь. – Ни один из вас и на йоту не заботится о честном имени семейства! Когда-то я мечтал, что мои последние годы станут утешением и отрадой во внуках! А разве я утешен внуками? Нет! И еще раз нет!
– По правде говоря, внучками вы не обижены, у вас их трое, – неприязненно заметил виконт. – И вряд ли они когда-либо радовали вас. Я так понимаю, что сейчас полетят камешки в огород Гризельды, коль скоро упомянуто ее семейство!
– Девчонки! – яростно бросил граф, словно отметая их всех в сторону презрительным жестом. – Я не считаю их своими наследниками! Кроме того, это потомство – кровь презренного Броксборна! Чтобы продолжилась наша фамилия, наша кровь, наша традиция, мне нужны внуки, Эшли! Это Кэррингтоны!
– Не стоит столь далеко отходить от реальности, – запротестовал виконт. – Посудите сами: даже если бы я женился в двадцать, тем самым сильно добавив вам забот, и моя несчастная жена каждый год разрешалась бы от бремени двойней, то и тогда вы были бы слишком далеки от исполнения ваших ожиданий. Не говоря уж о том, что среди моего потомства могли бы быть, по всей вероятности, и несколько девочек.
Последняя попытка сына развеселить отца, пожалуй, удалась бы, поскольку граф любил парадоксы, если бы не приступ внезапной боли в подагрической ноге старика. Граф поморщился и добавил тоном, не предвещавшим ничего хорошего:
– Не смейте дерзить отцу, сэр! Я напомню вам, что вы – благодарение Господу! – не единственный мой сын!
– Конечно, – покорно согласился виконт. – И пока Саймон еще слишком юн, чтобы расстаться с нянюшкой, нас может порадовать Гораций. Как только кончится оккупация – а это не за горами, – он вернется.
– Гораций, – со скорбной иронией произнес отец. – Я буду счастлив, если он не воротится вместе с какой-нибудь французской шлюхой под мышкой!
– Да нет, это ерунда! Он вовсе не склонен к иностранкам, сэр, и блюдет честь семьи, как и вы.
– О, мне не доведется увидеть этого благостного момента. – Граф любил укрываться за своей мнимой дряхлостью. Но он тут же разрушил ореол немощности язвительным замечанием: – Впрочем, мало кому из вас есть до того дело!
Виконт засмеялся, искренне любуясь отцом.
– Нет-нет, папа, – уверил он старика. – Не пытайтесь уколоть меня. Я не бывал в городе девять лет, а у ваших ног провел двадцать девять! И я не видел света, был наивен и не умею распознавать, когда человек начинает строить злые козни против меня! Бог мой, сэр, вы полны сил, стройны, энергичны и всего лишь имеете склонность к подагре. Да и ее вы могли бы легко преодолеть, отказавшись от половины из тех двух бутылок вина, которые выпиваете за вечер. Вам еще жить и жить! В некотором отдаленном времени, нет сомнения, и я буду вот так же драть семь шкур со своего сына, как вы только что – с меня.
Графу было приятно, что сын считает его еще молодым и энергичным, однако он полагал, что необходимо дать понять сыну, что он не понимает и не одобряет странных традиций, распространившихся среди молодых людей в последние годы. Он некоторое время сомневался, не сказать ли виконту, что когда ему, умудренному жизнью графу, понадобится мнение сына о том, что и когда пить, он его спросит, но лишь презрительно пожал плечами. И какова мораль? Да никакой морали. И никакого уважения к авторитету отца. Ему не хотелось ввязываться в спор на столь зыбкой для него почве.
– Ваш сын? Мне не нужны бастарды, благодарю вас, Десфорд. Хотя, осмелюсь предположить, вы наплодили их уже целую дюжину.
– По крайней мере, я не в курсе этого, сэр.
– Рад слышать! Но если бы вы согласились тогда на партию, которую я для вас выбрал, ваш сын уже сидел бы у меня на коленях!
– Боюсь возражать вам, сэр, но позвольте заметить, что любой ребенок, осмелившийся залезть к вам на колени, скорее всего, встретил бы суровый отпор.
Граф расхохотался.
– Ну хорошо, не принимайте мои слова буквально! Факт в том, что вы поступили непочтительно и дурно, отказавшись сделать предложение Хенриетте Сильвердейл. Я никогда не ожидал от вас такой неблагодарности, сын мой! В обществе подумали, что я выбрал вам невесту, которой вы пренебрегли, либо вы и вовсе не были с ней знакомы, что, надо сказать, не было редкостью в брачных партиях в мои дни. Но ведь я выбрал вам в невесты девушку, с которой вы знакомы всю жизнь, и полагал, что вы искренне к ней привязаны. Да, я загадывал большее, но все, чего желал, – это вашего же счастья! И какова награда? Ответьте же!
– О, бога ради, сэр! – воскликнул виконт, впервые высказав раздражение. – Неужели нужно возвращаться к событиям девятилетней давности? Почему вы не можете взять в толк, что у Хетты желания выйти за меня не более, чем у меня жениться на ней?
– Нет! И если вы утверждаете, что у вас нет к ней никакой привязанности, то лучше пустите себе пулю в лоб!
– Конечно, я очень к ней привязан, но как к сестре, только как к сестре. Поверьте, мы с ней самые лучшие друзья, но у человека не может быть намерения жениться на сестре, как бы сильно он ее ни любил! Правда в том, папа, что вы с сэром Джоном все решили за нас, не спросив, а при этом растили нас вместе, как брата и сестру. Как вы могли быть такими простачками, чтобы подумать, будто из вашей превосходной сделки при таком совместном воспитании что-то получится в дальнейшем? Это загадка для меня. Нет-нет, не надо гневаться за то, что я назвал вас простаком! Я всего лишь сказал, что для меня загадка, как вы могли показаться таковым.
– Вы обволакиваете меня мягкими словами и думаете, будто умаслите, – рассвирепел граф.
– Увы, я знаю, что это невозможно, – с сожалением заметил виконт, – но желаю знать, почему вы, кого не удалось окрутить до тридцати лет, были бы рады связать меня узами брака, хотя я не достиг моего возраста зрелости?
– Потому, что только это может удержать вас от неподобающих нашей фамилии шалостей!
– Ого! – воскликнул виконт, разозлившись. – Вот, значит, как?! Я давно подозревал, что вы не так просты и прямодушны, как утверждаете! И уж тем более никогда прежде не были оплотом безупречности.
– Конечно, не был, – признался граф, с отвращением думая о безупречности в свои юные годы.
– Да и не могли быть!
– Я тоже совершал безумства в молодости, но никогда не впадал в грех распутства, – величественно заключил граф.
Это замечание погасило взрыв смеха виконта. Он вопросительно взглянул на отца из-под нахмуренных бровей и спросил:
– Что такое? Если это в мой адрес, то позвольте заметить, что вас неверно информировали обо мне!
– Нет, нет, – возразил граф. – Я говорил о Саймоне – вот баранья башка!
– Саймон! Бог мой, что такое он сделал, чтобы вызвать ваш гнев?
– Не говорите, что не знаете, будто он постоянно ошивается в самых злачных местах с бандой отпетых хулиганов, то и дело устраивает экстравагантные выходки, поднимает шум и вызывает толки в обществе.
– Нет, я не знал этого, сэр! Я иногда вижусь с ним, однако, будьте уверены, если бы он участвовал во всех этих безобразиях, меня бы просветили. Боже праведный, да послушав вас, подумаешь, будто Саймон связался с последними оборванцами и заканчивает каждый вечер в каком-нибудь грязном притоне! Уж не думаете ли вы, что он и в самом деле увлекается гулянками с распутной компанией? Смею вас заверить, он не таков, каким хочет показаться, не увлечен этим всерьез, как, впрочем, и я. Послушайте, мне двадцать девять, а не двадцать три, как моему брату, и я уже пережил мои бесшабашные дни. Но они не злодеи, эти люди, и, конечно, не негодяи! Слишком уж вы суровы к ним, отец.
– Жаль, что вы редко видитесь с братом, иначе бы не выступали в его защиту.
– Ну, что ж, значит, есть повод увидеться!
– Я так понимаю, что, если попрошу вас взять этого расточителя в свои руки, моя просьба останется без внимания.
– Ну, в самом деле, папа, неужели вы думаете, он обратит внимание на мои увещевания?
– Ну хорошо, несмотря на все ваши грешки, вы – настоящий член мужского клуба «Четыре коня», образец хорошего тона и, благодаря моим усилиям, хороший фехтовальщик. Говорят, молодые люди следуют вашему примеру, и поэтому вы будете иметь на него больше влияния, чем я.
– Если бы у вас были братья, отец, – с улыбкой заметил виконт, – вы бы знали, что младшие братья скорее свернут себе шею, пройдя свой путь, нежели последуют примеру старшего брата. Даже более замечательного, чем я! Я очень виноват перед вами, но отказываюсь вмешиваться в судьбу Саймона. Не думаю, что это нужно. Если вы желаете сделать это – делайте! Это ваша задача, а не моя.
– Как я могу, черт возьми! – взорвался отец. – Он никого не слушает, ни о ком не думает. Вы можете считать меня старым деспотом, но я не такой тиран, чтобы совсем лишить его денег! Хорошо, если он одумается, а если нет?! Как я буду его выручать? Мне остается только запереть его под замок!
– Знаете, сэр, вы слишком мрачно смотрите на развлечения Саймона! По-моему, вам не стоит так страдать по поводу его будущего.
– Вот если бы еще вы не дерзили мне! Что за наказание – быть окруженным выводком никчемных, неблагодарных отпрысков да еще обеспечивать их! Ваша мать безнадежно испортила вас, а я был так беспечен, что позволил ей взять на себя ваше воспитание! Что касается вас, то вы едва ли не наихудший экземпляр из всего моего потомства! Я умываю руки, и чем быстрее вы скроетесь навсегда с глаз моих, тем лучше! Не знаю, что привело вас сюда, но если, как вы говорите, вам хотелось увидеться с отцом – не стоило и затрудняться! Не желаю даже видеть вас более!
Виконт поднялся и заявил со всей учтивостью, отпущенной ему Богом:
– В таком случае, сэр, я избавляю вас от неудовольствия лицезреть меня! Также избавлю от необходимости давать родительское благословение просто из чувства долга, поскольку слова благословения непременно застрянут у вас в горле! Я даже не стану пожимать вам руку, правда, на сей раз только, чтобы избавить самого себя от печальной необходимости общения со снобом!
– Нахал и невежа! – выкрикнул отец, вытянув руку.
Виконт взял руку отца, запечатлел на ней почтительный поцелуй и сказал:
– Берегите себя, отец! Прощайте!
Граф наблюдал, как сын подходит к дверям, открывает их. И, доведенный до белого каления, выкрикнул:
– Надеюсь, вы еще явитесь, поскольку вам что-то было здесь нужно!
– Конечно, было нужно. – Виконт бросил через плечо насмешливый взгляд. – Я хотел увидеться с матерью. – И плотно закрыл за собой дверь, избавляясь от заключительного потока ругательств.
Достигнув холла, он обнаружил дворецкого; тот смотрел на него понимающим и скорбным взглядом. Виконту ничего не оставалось, как с усмешкой сказать давнему и старому другу дома:
– Ты видишь меня последний раз, Педмор! Отец выгнал меня! Сказал, что я безмозглый и никчемный нахал и мерзавец. И это помимо прочих обвинений и унизительных сравнений, которые я уже не в силах запомнить. Как ты считаешь, может ли отец быть столь бесчувственным?
Дворецкий неодобрительно щелкнул языком, покачал головой и глубоко вздохнул.
– Это все подагра, милорд. Она всегда приводит его в дурное расположение духа.
– Дурное расположение! Иначе говоря, он обнажает меч против любого, кто неблагоразумно пересекся с ним в моменты приступа?
– Не осмелюсь согласиться с милордом, а потому предпочту промолчать. А если соблаговолите выслушать совет человека, знакомого с вашим батюшкой много дольше, чем вы, то не принимайте во внимание ничего из того, что он говорит в приступе болезни. Он не имеет этого в виду, в частности, в отношении вас. А если вы в такие моменты станете возражать, его гнева не избежать. Что бы он ни сказал, все это продиктовано болезнью.
– Бог с тобой, Педмор, не думаешь ли ты, что я всего этого не знаю. – Виконт тепло улыбнулся старому дворецкому. – Ты, наверное, считаешь меня болваном? А где я могу найти матушку?
– В ее гостиной, милорд.
Виконт кивнул и легко взбежал по широкой лестнице. Мать встретила его с теплой улыбкой, протянув ему руку:
– Добро пожаловать, дорогой мой! Наверное, вам пришлось выдержать нелегкое испытание?
Он поцеловал ей руку.
– О да! Он в своем репертуаре. Просто выжал из меня все соки! Честно говоря, он сказал, что больше не хочет меня видеть.
– О боже! Вы же знаете, что он не имел этого в виду на самом деле. Конечно, знаете. Вам не нужно объяснять, вы это чувствуете.
– В самом деле? Вы так думаете? Вряд ли. Вам и Педмору кажется, что меня нужно просто приободрить! Да, я не думаю, что его словам можно не верить, но мне не нужно сверхъестественных сил, чтобы это пережить. И никто, кто хорошо знает папу, не поверит, что его жестокосердие и яростные атаки на родных – всего лишь следствие приступов подагры и желудка! Я боялся самого худшего, когда увидел за ужином, как он налегал на жаркое. Мои подозрения усугубились, когда он приступил ко второй по счету бутылке портвейна. Умоляю, не думайте, что я излишне придирчив, но, мама, разве можно так бездумно разрушать собственное здоровье?
– Нет, конечно. Очень дурно с его стороны, но спорить с ним и его убеждать бесполезно. Когда доктор Четтл предписал ему блюда из неочищенных круп, это лишь вывело его из себя. Вы знаете его темперамент, Эшли, он невозможен, стоит только призвать его проявить благоразумие! А когда он впадает в ярость, как в молодости, с ним никто не решится говорить!
– Знаю-знаю, – улыбнулся виконт.
– Тем хуже для него, поскольку это еще больше подрывает его здоровье. Уставший, он впадает в депрессию, говорит, что разорен и выбросит на ветер все свои счета. Все очень печально, особенно для старого Педмора, который так предан дому. Нехорошо, когда в людей швыряют горячим бульоном.
– Неужели все так плохо? – изумился виконт.
– О, вовсе нет! Не всегда, – успокаивающе заверила мать. – Да, как правило, он сам потом жалеет о своих поступках, пытается как-то изменить ситуацию, проявляет доброту. Сегодня ночью он не сомкнул глаз, а завтра его желудок успокоится, он съест вареного цыпленка, настроение у него улучшится. Так что вам нет нужды волноваться, дорогой. Скорее всего, несколько недель перед следующим приступом он сможет позволить себе некоторые гастрономические вольности.
– Я волнуюсь за вас, мама, гораздо больше, чем за него. Не представляю, как вы все это выдерживаете! Я бы не смог.
– Не думаю, что вы не справились бы. – Мать смотрела на него с любовью. – Когда он был молод, вы, естественно, его почти не знали, а потому и не были привязаны друг к другу. Я-то помню, каким веселым, красивым и бравым он был. А уж как мы были счастливы вместе! Более того, мы по-прежнему любим друг друга, Эшли.
Он нахмурился и резко спросил:
– Он и вас терзает своими турецкими выходками?
– О нет, никогда! Иногда ругает, да, но он никогда ничего не швырял в меня, даже когда я осмелилась предложить ему добавить в меню ревень и воду. Это, кстати, превосходное лекарство для больного желудка. Он не пожелал и, как обычно, впал в ярость.
– Неудивительно! Вы ведь, по его мнению, заслужили, чтобы в вас швырнули этим самым ревенем!
– Он не швырнул в меня ревенем, а расхохотался так же, как вы сейчас. Что могло ввергнуть его в такое раздражение, дорогой мой? Может быть, вы сказали что-то, что разозлило его? Я уверена, вы не сделали ничего такого, что могло бы довести его до гнева, сам-то он был очень рад вас повидать. По случаю вашего приезда составили особое меню, а отец лично приказал принести лучшее вино.
– Бог мой, так это все в мою честь, вы не шутите? Я, конечно, не осмелился ему это сказать, но был не в восторге от портвейна, мне пришлось заставлять себя пить его. Что касается причин его раздражительности, скажу так: с моих уст не слетело ни единого неосторожного слова, поверьте! Смею предположить, что причина именно в вине и особом блюде из краба. – Виконт, наморщив лоб, вспоминал разговор с отцом в библиотеке, потом взглянул на мать. – Мама, что заставило его вновь, по прошествии стольких лет, возвращаться мыслью к неудавшемуся браку между мной и Хеттой?
– Он высказывался на эту тему? Какое несчастье! И так странно!
– Почему, мама? Он все эти годы хранил молчание!
– Да, и это одна из его самых приятных черт. Он мгновенно вспыхивает гневом, но никогда не вспоминает о прежних неурядицах. Я полагаю, все это пришло ему на ум, поскольку ходят слухи, будто милая Хенриетта наконец-то составит одну из лучших партий.
– Бог мой! В самом деле? И кто же искатель ее руки?
– Не думаю, что вы знакомы. Он появился в Хертфордшайе совсем недавно и, похоже, крайне редко наведывается в Лондон. Он – кузен старика Борна и законный наследник поместья Мэрли. Если верить леди Дрэйкотт, это интереснейшая личность: респектабелен, обладает многими талантами и замечательными манерами. Мне самой не довелось его видеть, но надеюсь, из этого брака выйдет толк. Я очень уважаю Хенриетту, мне всегда хотелось, чтобы судьба воздала ей по заслугам. И если опять-таки верить леди Дрэйкотт, то мистер… э-э… мистер Нетерсоул, ах нет, не Нетерсоул, а как-то по-другому – подходящая партия для Хенриетты.
– Его имя вызывает ассоциации со старой унылой клячей.
– Да, Эшли, однако люди достойные и респектабельные часто бывают скучноваты. Вы согласны? Мне и самой это кажется странным! При этом следует заметить, что не стоит целиком и полностью полагаться на мнение леди Дрэйкотт. Осмелюсь предположить, она часто преувеличивает. Все, кто ей понравился, в ее глазах выглядят почти святыми. И наоборот: все, кто не вызвал в ней симпатии, – в буквальном смысле злодеи. – Глаза ее блеснули. – Она, например, говорит, что вы – человек твердого характера, к тому же очень воспитанный!
– Весьма обязан, – парировал виконт. – Подумать только, она обо мне столь высокого мнения!
– И в самом деле! – Мать рассмеялась. – Вот вам пример того, насколько это выгодно – уметь себя подать. И как грустно при этом, что обаяние личности имеет только практический вес, а вовсе не высшую человеческую ценность! – Она протянула руку, чтобы ущипнуть его за подбородок, ее глаза заискрились любовной усмешкой. – Вы не проведете меня, мошенник! Шалопай и прожигатель жизни! Словом, именно это и сказал вам отец! Как бы я желала, чтобы вы обрели любовь с какой-нибудь нежной девушкой и свили собственное гнездышко! Ну хватит! Не буду больше дразнить вас!
Она убрала руку, но сын, улыбнувшись, нежно перехватил ее.
– Вы говорите правду, мама? Может быть, вы все еще хотите, чтобы я связал свою жизнь с Хеттой? Спустя девять лет! Хотели бы видеть ее вашей снохой?
– Как странно, что вы меня спрашиваете об этом, сын мой! Полагаю, вы не считаете меня безмозглой гусыней! Я никогда бы не пожелала, чтобы мой сын женился на девушке достойной, но не любимой им всем сердцем! Честно говоря, я очень благоволю Хетте, но мне кажется, эта партия не для вас. В любом случае это дела давно минувших дней, и нет ничего скучнее, чем вновь и вновь предаваться воспоминаниям. Обещаю, я с радостью приму девушку, которую выберете вы, и с равной радостью – приглашение на свадьбу Хетты с ее избранником.
– Неужели? С человеком, чье имя вы даже не в состоянии запомнить? А что, Сильвердейлы в своем поместье? Я не виделся с Хеттой уже несколько недель, но из того, что она мне говорила на балу у Кеслригзов, могу предположить, что теперь она уехала в Уортинг, бедняжка!
– Леди Сильвердейл недавно обнаружила, что единственный отель в Уортинге, который она может переносить, раскуплен в это лето, а морской воздух вреден ее организму из-за разлития желчи. И предпочла уединиться в своем поместье в Инглхерсте, вместо того чтобы разъезжать по курортам.
– Ну что за ужасная женщина эта леди Сильвердейл! – жизнерадостно воскликнул виконт. – Наверное, Хетта была немало разочарована! Завтра по пути в Лондон я заеду в Инглхерст и постараюсь вызнать, кто он, этот мистер Невесть-кто!
Леди Врокстон была слегка ошарашена.
– Дорогой мой, вы не посмеете задавать Хетте вопросы о нем, правда?!
– Интересно почему? Думается мне, я вправе задать этот вопрос. Между мной и Хеттой нет секретов, мама, так же, как между мной и сестрой. Даже, впрочем, гораздо меньше, гораздо!
Глава 2
Виконт Десфорд оставил родовое поместье на следующее же утро, не пытаясь вновь увидеться с отцом. А поскольку граф редко покидал свой кабинет ранее полудня, это оказалось несложно. Виконт прекрасно позавтракал в одиночестве, после чего взбежал по лестнице к матери, чтобы попрощаться, отдал несколько приказаний своему слуге, который ехал вслед за ним с багажом, и к одиннадцати отбыл в Лондон. С последним ударом часов след его экипажа растаял вдали.
Виконт правил самолично, и, вероятно, скорость, с которой он погонял удалых лошадей, переполошила не одного прохожего с менее крепкими нервами, чем у его камердинера, достигшего преклонных лет.
В Стеббинге, служившем у Десфорда с его детских лет, гармонично сочетались невозмутимость и суровая внешность. Он прочно сидел в экипаже, сложив на груди руки, с выражением полнейшего равнодушия. Про себя он гордился своим воспитанником, которого когда-то научил править первым в жизни пони. Со временем виконт стал столь же искусным жокеем, сколь и искусным фехтовальщиком. И люди, хорошо его знавшие, могли с полным правом утверждать, что он виртуозно управляет лошадьми.

