Дом чёрной луны

Я коснулся капли кончиком пальца, ожидая привычного сопротивления мышц или мысленного рычага контроля. Но вместо физического воздействия меня ударило встречной волной: словно в сознание разом вывалили чужой архив — не папку, а весь шкаф, без описи и не по порядку. Я не управлял его рукой — я его читал. Передо мной развернулись слои: предельная концентрация архивариуса, под ней — въевшаяся, глухая тревога за собственную жизнь, и на самом дне — глухая, застарелая вина без имени и без адреса, вина, которую носят так долго, что она перестаёт быть событием и становится свойством характера.

Я отдёрнул руку, как от кипятка. Агафон Захарович резко качнулся назад и с глухим стуком вжался лопатками в стеллаж. Его побелевшие пальцы судорожно вцепились в край рукава, зажимая порез, а в расширенных зрачках читался первобытный ужас человека, у которого только что прочли то, чего он не показывал никому.

— Как это работает? — хрипло выдохнул я, прижимая гудящие пальцы к виску. — Я не давил на твои мышцы. Это было... как чтение памяти. Я видел то, что ты прячешь, старую вину, последние твои решения...

Агафон долго не отвечал, тяжело и хрипло переводя дух. Его маска невозмутимого ментора треснула окончательно. Он смотрел на меня так, будто увидел призрак основателя Дома, вернувшийся спросить за каждый стёртый абзац.

— Обычная Кровавая хватка — это примитивный силовой перехват, — произнёс он севшим голосом, тщательно подбирая слова. — Она подчиняет чужие волокна, ломает кости через давление воли. То, что сделал ты... это не воздействие на плоть. Это прямое чтение того, что записано в самой крови. — Он опустил взгляд на своё зажатое запястье и зловеще усмехнулся одними уголками губ: — Для большинства сородичей кровь — это бензин и дубина. Но в крови древних ветвей хранится память, законы и нестираемый след каждого предательства. Если Дамиан узнает, что ты способен читать первоисточник без посредников, он не станет отправлять тебя на зачистки. Он сотрёт тебя в пепел до рассвета.

И я знал совершенно точно, на чём хочу опробовать его в первую очередь.

* * *

Комната Дарины нашлась не сразу — не в родословных книгах, где о ней говорилось скупо, формально, как о статистической единице рода, а из случайной обмолвки одного из фамильяров, седой женщины, застилавшей постели в восточном крыле уже, наверное, третий десяток лет.

— Молодая госпожа держала комнату здесь, — сказала она, когда я, старательно изображая праздное любопытство, спросил её про историю дома. — До того, как ушла жить отдельно. Заперли после того... после всего. Никто её с тех пор не открывал, насколько я знаю. Даже убирать не пускали.

Дверь в конце самого дальнего, самого запущенного коридора восточного крыла оказалась заперта на обычный, ржавый замок — не магической печатью, не проклятием, просто банальной человеческой забывчивостью дома, у которого хватало более срочных секретов, чтобы охранять этот с должным тщанием. Замок поддался быстрее, чем следовало бы поддаваться чему-то, простоявшему запертым больше десяти лет, — ещё один маленький, неприятный урок того, что новое тело умело куда больше, чем я успевал заметить.

Внутри пахло пылью и застарелой сыростью, но обстановка сохранилась почти нетронутой: узкая кровать, шкаф, письменный стол с выцветшими фотографиями в рамках — на одной из них девочка лет семнадцати с виду смеялась рядом с высоким темноволосым мужчиной, и форма её улыбки была мучительно, пронзительно узнаваемой, даже спустя месяц после того, как я в последний раз видел эту улыбку живой.

На дне верхнего ящика стола, под слоем детских, давно бесполезных мелочей — лент, засохших цветов, тетради с почерком, становившимся аккуратнее от страницы к странице, — я нашёл маленькую деревянную шкатулку, ту же самую, судя по вырезанным на крышке символам, из которой Дарина в последнюю ночь доставала ритуальный нож. В ней, впрочем, лежал не нож — а сложенный вчетверо клочок пожелтевшей бумаги, и на сгибе его темнело старое, безнадёжно въевшееся в волокна пятно, слишком тёмное для чернил.

Кровь. Старая, высохшая десять лет назад, но всё ещё, судя по тому, как у меня немедленно заломило пальцы, стоило к ней прикоснуться, — не мёртвая полностью для того, что я теперь умел делать.

Я сел на пыльную кровать, развернул листок так, чтобы не размазать пятно, и прижал к нему два пальца.

Жар за глазами вспыхнул раньше, чем что-либо ещё, — резче и горячее, чем в архиве с Агафоном Захаровичем, будто сама старость и концентрация крови на этом клочке бумаги требовали больше от того немногого, что у меня было.

Мир исчез.

Не так, как с Агафоном Захаровичем. Там была живая плоть, и то, что я читал, было хотя бы целым. Здесь же — слепок катастрофы, побитый временем, куда меня швырнуло без всякой защиты. Дом молчал — и в этой тишине было больше ужаса, чем в любом крике: ни шагов, ни голосов, ни одной двери, распахнувшейся ей навстречу. Никто не проснулся. Никто не пришёл. Под подошвами хрустело битое стекло. Я чувствовал её бег — судорожный, сбивающийся, чудовищно быстрый стук её собственного сердца, колотившегося в рёбра как птица в клетке, — и чьё-то ровное, неспешное дыхание за спиной, идущее следом без всякой спешки, потому что спешить было незачем. Она звала отца — раз, другой — и оба раза в ответ была только та же глухая тишина, будто на самом дне сознания она уже знала ответ и всё равно не могла перестать звать.

Картинка пошла кровавой рябью, как изображение на старой заезженной плёнке. На мгновение сквозь помехи проступил силуэт — высокий, широкоплечий, неподвижно стоящий в дверном проёме. Тень медленно повернула голову в её сторону — и в ту секунду, когда из темноты должно было выкристаллизоваться лицо, иссохшая кровь отдала последнее, что в ней оставалось. Слепок с треском схлопнулся, будто дверь захлопнули прямо передо мной.

Я заставил себя выровнять дыхание и разложить короткую вспышку на сухие, проверяемые приметы. Лицо убийцы скрыл дым, но геометрию тела стереть не удалось: характерная тяжёлая посадка плеч, рост под метр девяносто и привычка держать клинок обратным хватом, будто это не вампирский ритуальный стилет, а армейский нож. В Доме Чёрной Луны такой монументальной статьёй и военной выправкой обладал только один сородич — Дамиан Саввич.

Официальная версия архива о «несчастном случае», унёсшем патриарха, только что рассыпалась в пыль. Не было ни боя, ни борьбы, ни единого голоса, который поднял бы дом на ноги, — а патриарха седьмого ранга случайно и бесшумно не убивают. Такая тишина не бывает случайной: она означает, что убийцу впустили, что он знал дом изнутри и точно знал, где искать свою жертву. Дарина сберегла этот клочок бумаги не ради детской тоски. Она оставила улику — и десять лет ждала того, кто сумеет её прочитать.

Я аккуратно свернул листок, спрятал шкатулку обратно под слой выцветших лент и поднялся на ноги. Замок на двери восточного крыла был сломан, а значит, таймер уже тикал: если в доме заметят вскрытую комнату раньше, чем я успею зачистить следы, охота начнётся прямо этой ночью.

Глава 8 Поручение

Дамиан Саввич вызвал меня лично — впервые с той ночи, когда огласил свой вердикт. И теперь, когда перед глазами всё ещё стоял раскалённый слепок бойни у камина, этот вызов, при всей его хозяйственной обыденности, ощущался хождением по краю лезвия перед палачом Дома.

Кабинет оказался единственным помещением в особняке, где не чувствовалось и намёка на разруху: тёмное дерево, идеальный порядок, ни единой пылинки. Но мой взгляд против воли приковало другое — фигура за столом. Те же метр девяносто, та же монументальная посадка плеч и армейская экономность движений, которыми он перебирал бумаги. Тот самый силуэт из кровавого слепка десятилетней давности. Мне стоило колоссальных усилий придушить паническую пульсацию Ядра, выровнять пульс и не выдать себя ни единым микрожестом.

— Ты быстро растёшь, — сказал он, не поднимая головы от бумаг на столе. — Формирование Ядра меньше чем за два месяца. Второй неконтролируемый рывок. Агафон Захарович делится своими наблюдениями с некоторой регулярностью, ты, наверное, в курсе.

— Не был в курсе именно этой формулировки, но не удивлён, — ответил я. Голос держался на привычной аналитической сухости: корпоративный скепсис, выставленный щитом против хищного внимания хозяина кабинета.

— Меня это не радует и не пугает — пока. — Он наконец поднял глаза. — Меня это интересует практически. Дом нуждается в людях, способных выполнять поручения за его пределами, а не только мыть полы внутри него. У тебя есть шанс доказать полезность в чём-то более существенном, чем ступени.

Он протянул мне тонкий, ничем не примечательный конверт.

— Заведение на Мясницкой, формально принадлежит одному из наших фамильяров — небольшой бар, прикрытие для части наших дел с человеческой стороной. Хозяин задолжал дому по обязательствам два месяца назад и с тех пор находит всё более изобретательные способы этого не замечать. Заберёшь то, что причитается, — сумма указана внутри, — и вернёшься. Задача для младшего члена дома, не требующая внимания кого-то более значимого.

— Звучит как поручение для стажёра, которому нужно набить руку на чём-то безопасном. — Я вскрыл конверт и пробежал глазами короткую записку внутри.

— Именно так это и стоит воспринимать. — В его голосе не было ничего, что я мог бы зацепить как ложь или недосказанность, — только ровная, отточенная гладкость человека, давно привыкшего говорить исключительно то, что необходимо, и ни словом больше. — Возьми с собой того, кому доверяешь ориентироваться среди людей. Возвращайся до рассвета. Это всё.

Он вернулся к бумагам, и я понял, что аудиенция закончена настолько же внезапно, насколько началась.

* * *

Я нашёл её на кухне — самом обжитом с виду помещении дома и всё равно неуютном: плита советского образца, покрытая слоем нагара, который явно пережил не одно поколение фамильяров, и трещина через весь потолок, заклеенная скотчем ещё, судя по цвету, при прошлом хозяине. Даэлла сидела на подоконнике с чашкой чего-то, что дымилось, но точно не было чаем.

— Мясницкая, значит, — сказала она, когда я без особых подробностей объяснил суть поручения. — Знаю это место. «Три ворона», хозяин — Славик, скользкий тип, но не самоубийца. Странно, что он вообще решился динамить долг дому — обычно это самый быстрый способ нажить проблемы похуже штрафа.

— Может, у него закончились деньги раньше, чем закончилась храбрость.

— Может быть. — Она не выглядела до конца убеждённой, но, судя по всему, решила не развивать эту мысль дальше. — Слушай, раз уж тебя отправляют к людям — а ты у них не был с той ночи, когда тебя самого туда, по сути, притащили насильно, — пара советов. Не свети зубами без крайней нужды, привыкай контролировать голод заранее, а не когда тебя уже начнёт вести. И самое главное — с людьми, даже с теми, кто в курсе про нас, не ведёшь себя как вампир из фильма. Ведёшь себя как коллектор, которому нужны деньги, а не спектакль.

— Разумно. — В голове тут же всплыло сравнение — слишком удобное, чтобы его не озвучить. — Значит, по сути, это коллекторы. В самом буквальном, средневековом смысле.

Она фыркнула, но тут же снова посерьёзнела, и эту смену настроения я не сразу сумел прочитать.

— Хочешь, пойду с тобой? Не потому, что не справишься. Просто... вторая пара глаз лишней не бывает, особенно в местах, куда дом отправляет людей, которых, скажем прямо, не особо жалко потерять.

Что-то в этой фразе — сказанной легко, почти шутя, но с отчётливым зерном настоящей тревоги внутри — заставило меня на секунду задержаться взглядом на её лице чуть дольше необходимого. Не в первый раз за последние недели я ловил себя на мысли, что не до конца понимаю, где в её заботе кончается искренность и начинается что-то ещё, встроенное в неё самим этим домом, — и не в первый раз решал, что мне сейчас откровенно не до того, чтобы в этом разбираться.

— Приказ был — взять того, кому доверяю. Ты подходишь по обоим пунктам.

— Значит, договорились. — Улыбка, вернувшаяся на её лицо, была уже совершенно обычной, без всякой тревоги в подтексте.

* * *

Собираясь, я успел заметить ещё три детали, которые тогда показались мне просто фоновым шумом дома, а не тем, чем они, вероятно, были.

Виктор столкнулся со мной в коридоре по пути к выходу и смерил тяжёлым, сканирующим взглядом, мазнув по манжетам, где ещё могла остаться пыль восточного крыла, — но вместо привычной враждебности в его глазах мелькнуло холодное, хищное ожидание, так смотрят на человека, уже вставшего обеими ногами на замаскированную мину. Он не проронил ни слова, и эта несвойственная ему тишина была красноречивее любых угроз.

У окна мелькнула Регина Аркадьевна — наблюдала, как мы с Даэллой выходим из дома, и по её лицу нетрудно было прочесть, что она уже прикидывает в уме, во сколько дому обойдёмся мы вдвоём.

А сам Агафон Захарович, обычно заставший меня хотя бы парой слов перед любым выходом за пределы особняка, в этот вечер оказался не то занят, не то, против обыкновения, недоступен вовсе.

По отдельности каждая из этих деталей ничего не значила. Вместе — годы аналитической работы вдалбливали мне, что совпадений такой плотности в реальности не бывает, — они уже начинали складываться в картину, которой я пока не видел целиком, — только зудящее чувство, что меня отправляют не столько с поручением, сколько с неким испытанием, о правилах которого мне заранее не сообщили.

Я решил не придавать этому значения. Мясницкая, в конце концов, была едва ли не самой оживлённой и людной частью ночной Москвы — не то место, где стоило ожидать засады.

* * *

«Три ворона» оказались именно таким баром, каким я успел его вообразить по одному только названию, — тесным, с претензией на брутальную атмосферу, наполненным вечерним гулом голосов и звоном стаканов. Даэлла провела меня через основной зал прямиком к неприметной двери за барной стойкой, за которой, по её словам, располагался кабинет хозяина.

Славик — невысокий, потный, с бегающими глазами человека, который слишком давно живёт в долг перед кем-то опаснее банка, — при виде нас заметно побледнел.

— У меня сейчас нет всей суммы, — начал он, не дав мне и рта раскрыть. — Но через неделю, максимум две...

— Дом не интересуют твои сроки, — сказал я. Ровно, весомо — как человек, привыкший собирать долги, а не бывший тимлид, который до сих пор внутренне вздрагивает при слове «конфликт». — Дом интересует сумма, указанная здесь. — Я положил записку на стол перед ним.

Славик посмотрел на бумагу, потом на меня, потом — задержав взгляд дольше, чем следовало бы, — куда-то за мою спину, в сторону двери, ведущей глубже, в подсобные помещения бара.

В этот момент внутри меня, без всякого предупреждения, снова вспыхнуло знакомое, безошибочное ощущение — то самое, что однажды спасло меня от рухнувших лесов, то самое, что дважды прорывалось рывком в момент реальной опасности. Только на этот раз оно не требовало немедленного действия. Оно просто кричало, тихо и абсолютно ясно, одно-единственное слово, которое я в последний месяц уже научился не игнорировать.

Ловушка.

Задняя дверь кабинета с грохотом распахнулась. Из темноты подсобки шагнули трое в глухой тактической экипировке — со стволами коротких дробовиков и фиолетовыми линзами ультрафиолетовых стробоскопов. Обоняние мгновенно обожгла едкая химическая вонь азотнокислого серебра и оружейного нагара.

Нас продали. Времени на рефлексию не оставалось: стробоскопы ударили по глазам, но мозг уже просчитал секторы поражения. На инстинктах унаследованной силы я рванул вперед, перехватил край массивного дубового стола Славика и одним слитным движением вывернул его вертикально, превращая в глухой щит, — и тут же грянул первый залп.

Тяжёлая серебряная картечь со звоном и треском вгрызлась в толщу дерева, выбивая фонтаны щепы, мгновенно занявшейся едким дымом от химической пропитки. Я намертво зафиксировал импровизированный бруствер, чувствуя, как импульсы кинетического удара отдаются в суставах, и мгновенно просчитал интервал между выстрелами.

Глава 9 Ловушка

Первый из троих, ослепленный рикошетом собственной картечи от дубовой столешницы, не успел завершить выпад — я уже просчитал траекторию и рванул в сторону, утягивая Даэллу за собой в узкий проём между столом и стеной.

Тяжёлый тактический клинок с матовым серебряным напылением, метивший мне в шею, со свистом распорол воздух там, где мгновение назад была моя голова, и глубоко вошёл в расколотую столешницу — не отскочил, а ушёл в дубовый массив, будто в масло. Обычный человек так не бьёт. Даже мне с моей унаследованной силой — не сейчас, не после неполного месяца тренировок — потребовалось бы вложить в этот удар всю массу тела.

— Не люди. — Даэлла отскочила ко второй стене кабинета и схватила с полки первое, что попалось под руку, — тяжёлую бутылку, — как оружие. — Арсений, это не люди.

— Заметил.

Под рёбрами снова разгорался тот самый знакомый холодок, только на этот раз не разовой вспышкой, а ровным, неотступным гулом — тело наконец перестало считать это чем-то из ряда вон выходящим.

Второй нападавший — крупный, коротко стриженный, с той же неправильной, слишком плавной синхронностью движений, что я когда-то видел у ворвавшихся в квартиру в ночь обращения, — обошёл стол и бросился на меня без замаха, целясь не убить сразу, а сбить с ног и зажать. Я вспомнил слова Агафона Захаровича — дверь открывает не сила, а необходимость — и в этот раз, кажется, впервые, потянулся к рывку сам, не дожидаясь, пока это сделает за меня чужой кулак.

Он пришёл — грубее, чем на тренировках, но пришёл: мир качнулся, снова та самая пустота внутри, тянущая силы, будто из вены выкачивали кровь напрямую, и я оказался у нападавшего за спиной, не дав ему развернуться. Удар в основание черепа — не изящный, не техничный, просто вся масса моего тела, вложенная в один отчаянный бросок, — свалил его на пол, и я, не дожидаясь, пока он поднимется, вдавил колено ему между лопаток.

Крик Даэллы за спиной оборвал всё, что я мог бы сделать дальше.

Я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как третий боевик, бросив заклинивший карабин, полоснул её по предплечью посеребрённым лезвием — не смертельно, но глубоко. Едкий химический запах азотнокислого серебра вперемешку с её горячей кровью ударил мне в нос с такой силой, что на секунду весь аналитический каркас рухнул, сужая восприятие до одной первобытной вспышки.

То, что произошло следом, мозг не зафиксировал как череду решений. Запах её крови — густой, одуряюще горячий, отравленный шипящей горечью серебра — пробил ментальные блоки как таран. Вся выстроенная годами привычка раскладывать угрозу на части и прикидывать, что вероятнее, просто испарилась в слепом багровом тумане. Внутри Ядра что-то сорвалось с цепи — древнее, голодное и беспощадное.

Я не отдавал команду мышцам. Пространство кабинета сжалось в точку: звук выстрелов и звон битого стекла утонули в оглушительном стуке чужого пульса. Я преодолел разделявшие нас метры без рывка — словно сама комната сдвинулась, подставляя мне горло нападавшего. Челюсти свело судорогой, клыки выдвинулись до ноющей боли в дёснах, а пальцы с нечеловеческой лёгкостью смяли титановую пластину на его бронежилете, вжимая боевика в стену.

— Арсений! — Голос Даэллы, в котором звенел неподдельный ужас, хлестнул наотмашь. Она вцепилась здоровой рукой мне в плечо, оттягивая назад. — Арсен, стой! Твои глаза... посмотри на меня, дыши! Не смей жрать его, ты убьёшь нас обоих!

Я замер с занесённой рукой, глядя на нападавшего, обмякшего подо мной, и на собственные пальцы, дрожащие в паре сантиметров от его горла, — и только тогда, по тому, как медленно гас жар за глазами, осознал, насколько близко только что подошёл к тому, чтобы стать чем-то, о существовании чего внутри себя предпочитал не думать.

Третий боевик обмяк у меня под пальцами, сползая по раскрошенному бетону стены. Первый, чей посеребрённый тесак так и остался торчать в расколотой дубовой столешнице, лежал без сознания у дверного косяка. Второй хрипел на полу со сломанными рёбрами, выронив дробовик в битое стекло.

Пока адреналин отступал, уступая место привычной аналитике, я на секунду опустился к брошенному оружию. Короткий помповый дробовик со спиленными заводскими номерами, ручная подгонка патронника под утяжелённый заряд и гильзы с кустарной маркировкой: серебряная картечь, протравленная концентрированным нитратом для блокировки регенерации сородичей. Тесак в столе тоже не был случайным армейским штыком — матовое химическое чернение, балансировка под вампирскую шею. Это не было экспромтом Славика. Комплект собирали целенаправленно под нас, зная точное время и профиль цели.

— Это Пепельная Заря, — сказала Даэлла, когда я показал ей маркировку на гильзе. — У них своя контора под такие заказы. Если снаряжение готовят под вампира, то и исполнителя подберут под цель. Там есть один, Гронский. Надеюсь, ты с ним никогда не встретишься.

* * *

Мы выбрались через чёрный ход — Славика, разумеется, и след простыл, — и дальше события смазались в череду коротких, рваных решений: переулок, такси, остановленное на соседней улице подальше от «Трёх воронов», короткая, но убедительная ложь водителю про то, что подруга порезалась стеклом.

Только когда машина тронулась и огни бара скрылись за поворотом, я позволил себе взглянуть на рану Даэллы по-настоящему — глубокую, но, судя по тому, как быстро останавливалось кровотечение, не смертельную для существа с её физиологией.

— Заживёт. — Она поймала мой взгляд и попыталась улыбнуться, хотя вышло не слишком убедительно. — Пара дней, максимум неделя. Не в первый раз меня режут на этой работе.

— Прости. Тебе не стоило идти со мной.

— Заткнись, — сказала она беззлобно. — Я сама вызвалась, помнишь? И это не ты меня порезал.

Я промолчал, потому что часть меня, всё ещё оглушённая тем, насколько близко я подошёл к тому, чтобы разорвать человека — не человека, вампира, но какая, в сущности, разница в тот момент, — не была уверена, что достойна такого отпущения.

— Кто они? — спросил я вместо этого, когда более безопасная тема наконец нашлась. — Не наши. Слишком слаженно двигались для случайных бандитов, слишком... неправильно, для людей.

— Не знаю. — Недосказанности, к которой я привык в её ответах, на этот раз не было — только настоящая тревога. — Но кто-то знал, что мы будем именно там, именно сегодня. Случайные грабители так не работают.

Мысль, которую я гнал от себя всю дорогу от бара, наконец оформилась достаточно, чтобы её нельзя было больше игнорировать.

— Виктор странно на меня посмотрел перед выходом. — Я раскладывал события вечера так, как раскладывал бы любое другое дело, в котором что-то не сходится. — Регина Аркадьевна следила за нами из окна. Агафон Захарович, который весь этот месяц находил для меня две минуты перед выходом, сегодня не нашёл. По отдельности — ничего. Вместе...

— Вместе это ничего не доказывает, — сказала Даэлла резко, слишком резко для человека, который, по идее, должен был хотеть того же ответа, что и я. — Совпадения случаются. Ты же сам говорил — аналитик, который умеет искать закономерности. Так вот: иногда закономерности — это просто три отдельных, не связанных друг с другом факта, которые твой испуганный мозг пытается связать, потому что связанная версия менее страшна, чем случайная.

— А если это не совпадение? — спросил я тихо. — Если Дамиан отправил меня туда, зная, что оттуда я не вернусь?

Она не ответила сразу, и в этом молчании — куда более красноречивом, чем любые её слова, — было ровно столько же неопределённости, сколько и во мне самом.

— Тогда тебе прежде всего нужно решить, что ты будешь делать с этим знанием, если оно окажется правдой. Потому что обвинить главу дома в покушении, не имея ничего, кроме трёх странных взглядов и одной сорвавшейся засады, — это не расследование. Это самоубийство.

Такси везло нас сквозь ночную Москву, я смотрел в окно на проносящиеся мимо огни, а под кожей всё ещё дрожало остаточное эхо рывка, и где-то на границе разума и совести всё ещё скреблось то звериное, чем я едва не стал минуту назад в кабинете Славика.

Даэлла была права в одном: у меня не было доказательств. Ни того, что Дамиан подстроил ловушку лично. Ни того, что не подстроил. Только смутное, зудящее ощущение, что странная концентрация отстранённых взглядов перед моим выходом из дома не была случайностью, — и абсолютное отсутствие способа проверить это, не выдав себя раньше времени тому самому человеку, который держит в руках мою единственную оставшуюся в мире жизнь.

Я мог промолчать. Мог сделать вид, что ничего не заподозрил, — продолжать расти тихо, копить силу и доказательства, пока не наберётся достаточно и того и другого, чтобы действовать наверняка.