Дом чёрной луны

Он вышел, и я остался один в комнате — со стаканом, на дне которого темнели остатки крови, тонкой папкой на официальном бланке чужой жизни и глухим, пульсирующим воспоминанием о Дарине. Её смерть, её кровь, спасшая мне жизнь и теперь гудящая в моих жилах, были единственным, что не поддавалось канцелярской зачистке Дома. Она отдала всё не для того, чтобы я стал списанным инвентарём в руках Дамиана. Прошлое не просто закончилось — его профессионально стёрли, но в этой новой реальности у меня оставался долг, который ни один вампирский регламент не сможет закрыть за отсутствием состава преступления.

Глава 4 Даэлла

Две недели после испытания я провёл в основном на коленях — в буквальном смысле, потому что дом требовалось раз в несколько дней отскребать от многолетней, ленивой пыли, а желающих делать это среди обращённых кровных особо не находилось. Оказывается, статус «низший член дома без права голоса» на практике означает примерно то же самое, что «стажёр без оклада»: тебе выдают тряпку, ведро и общее ощущение, что твоё присутствие терпят, а не приветствуют. Четыре года назад я с этого и начинал — стажёром в конторе на полсотни человек, где рук не хватало и потому росли быстро: до тимлида там дотягивали за три года каждого, кто тянул.

Я как раз оттирал многолетний воск со ступеней в западном крыле — том самом, что снаружи выглядело меньше всего пострадавшим от упадка, а изнутри было расковыряно строительными лесами почти до самого потолка, — когда за спиной раздались шаги, лёгкие и уверенные, ни капли не похожие на тяжёлую поступь тех, кто обычно проверял, не сачкую ли я.

— Тебя, значит, посадили на ступени, — сказала она. — Классика. Всех новеньких сначала сажают на ступени, будто это какой-то обряд посвящения. У меня в своё время ушёл почти месяц, прежде чем я поняла, что дело не в грязи, а в том, чтобы посмотреть, сломаешься ты или нет.

Я обернулся. Девушка — точнее, судя по всему, только внешне девушка — стояла на верхней ступеньке, скрестив руки: тёмные волосы собраны небрежно, будто на бегу, простая рубашка с закатанными рукавами — единственная во всём доме одежда, которая выглядела на своём месте, а не как костюм для роли. Смотрела она на меня без той брезгливости или холодного расчёта, к которым я успел привыкнуть за две недели в этом доме. Смотрела скорее с любопытством, каким разглядывают редкий экспонат, случайно оказавшийся у тебя в коридоре.

— Даэлла, — представилась она. — Меня назначили тебе в проводники. Официально — потому что кто-то должен объяснить тебе правила, прежде чем ты нарушишь одно из них и сгоришь буквально или фигурально. Неофициально — потому что больше никто не вызвался, а мне нужны были очки в глазах кое-кого повыше.

— Приятно слышать такую честность, — сказал я, вставая и стараясь незаметно оценить, насколько сильно у меня затекли колени. — Обычно новую работу продают немного иначе.

Она фыркнула — коротко, искренне, и что-то в этом звуке напомнило мне, что смех в принципе всё ещё существует как явление — две недели я об этом не вспоминал.

— Ты уже второй, кто сравнивает всё происходящее с работой, — сказала она. — Первым была я сама, лет пятьдесят назад. Тогда мне казалось остроумным.

— Тебе сколько лет? — спросил я, тут же жалея о прямоте вопроса.

— Достаточно, чтобы не обижаться на такие вопросы, и недостаточно, чтобы перестать выглядеть на двадцать три. — Она наклонила голову, разглядывая меня с новым интересом. — Обращена почти семьдесят лет назад. Всё ещё на середине Пробуждения Крови, для сравнения — раз уж тебе, наверное, интересно, с кем тебя поставили в пару. Не самый впечатляющий проводник, зато живой пример того, что в этом доме можно годами топтаться на одном месте и не сойти с ума. Или сойти, но по-тихому.

В её голосе не было горечи — просто констатация факта, произнесённая с той же лёгкостью, с какой она произнесла бы прогноз погоды. Я решил, что мне это скорее нравится, чем нет: за две недели откровенной враждебности я успел соскучиться по людям, способным разговаривать со мной без ощущения, что каждое слово может стоить мне ещё одного ожога.

— Ладно, — сказала она. — Пойдём, покажу тебе дом, пока ты не спалил себе что-нибудь важное по незнанию.

Следующий час она вела меня по коридорам и объясняла правила с той скоростью и практичностью, с какой опытный сотрудник вводит в курс дела нового стажёра, которого, честно говоря, не рассчитывает увидеть здесь через месяц.

— Кормление — три раза в неделю, строго по расписанию, здесь, — Даэлла кивнула на неприметную стальную дверь в подвальном коридоре. — У Дома своя сеть частных медцентров и подставных лабораторий по всей Москве. Люди приходят сдавать плазму или якобы участвуют в платных клинических испытаниях за хорошие деньги, подписывают стопку NDA и уходят довольные, даже не понимая, куда потом уходят пакеты с их группой. Проверка строжайшая: скрининг на токсины, инфекции, психоактивные вещества. Никакой «дикой охоты» в подворотнях — Дамиан за несанкционированный укус на улице снимет шкуру быстрее инквизиции. Не вздумай пробовать что-то за пределами лимита: на низших ступенях голод сносит крышу за секунды, а сорвавшийся вампир — это угроза маскировке, которую списывают в утиль без предупреждения. Ну и про солнце помни: нарушишь протокол безопасности — превратишься в горстку пепла раньше, чем успеешь позвать на помощь.

— Понял. Самодеятельность не поощряется, — сказал я и невольно коснулся лопатки через ткань рубашки: стянутая свежим рубцом кожа на спине всё ещё глухо ныла. — Уже прочувствовал на практике.

Я сознательно держался чуть скованно и простовато. Чем охотнее Дом видит во мне забитого стажёра, чудом пережившего инициацию, тем меньше шансов, что кто-то заподозрит, какая сила досталась мне вместе с кровью Дарины.

— О. — Она чуть замедлила шаг, взглянула на меня иначе — не с жалостью — с уважением, которого минуту назад не было. — Значит, ты один из тех редких новеньких, кто не только слушает правила, но и на своей шкуре успел проверить, что бывает, если их нарушить. — По её лицу прошла трещина — и тут же затёрлась, — и голос стал на полтона суше. — Быстро тебя, однако. Мне для того же понадобилось чуть больше семидесяти лет. Хорошо. Меньше объяснять.

Дальше — люди. Не члены дома в строгом смысле, а фамильяры: несколько человек, которых я успел заметить мельком за эти две недели — тихие, вежливые, всегда чуть в стороне, обслуживающие быт особняка так, будто это был обычный, хоть и странно старомодный, семейный дом.

— Связаны кровью с кем-то из старших, — объяснила Даэлла, поймав мой взгляд на одного из них, седого мужчину, аккуратно поправлявшего портьеру в дальнем зале. — Не обращены, но и не совсем люди больше. Живут дольше, заживают быстрее, но зависят от крови патрона, которую регулярно получают. Хочешь по-человечески — не заговаривай с ними о том, чтобы их когда-нибудь обратили по-настоящему. Обещания на этот счёт раздают годами, а исполнить закон не позволяет. Жестокая штука, если вдуматься, но здесь такого добра хватает.

Я кивнул, откладывая эту деталь в тот же мысленный список, куда откладывал всё остальное с ночи обращения, — список вещей, которые я пока не готов был обдумывать в полную силу, потому что каждая из них тянула за собой ещё десяток вопросов без ответа.

— И последнее на сегодня, — сказала Даэлла, останавливаясь у поворота коридора, ведущего, судя по доносящемуся глухому стуку молотков и запаху сырой штукатурки, в то самое расковырянное крыло. — Реконструкция. Она тянется здесь дольше, чем я вообще нахожусь в Доме, и Дамиан Саввич явно не спешит её заканчивать. Бюджеты списываются тоннами, рабочих постоянно меняют, а леса кое-где гниют годами. Идеальная ширма: под шум перфораторов удобно замуровывать неугодные помещения и делать вид, что Дом процветает, пока он медленно рассыпается изнутри. Короче, держись основных коридоров и не суйся за защитную плёнку без прямого приказа — там реально можно свернуть себе шею на ровном месте или наткнуться на то, что тебе видеть не положено.

— Записал, — сказал я. — «Не умирать от бюрократической нерасторопности дома» — уже второй пункт в списке моих должностных обязанностей после «не голодать не по расписанию».

Она снова фыркнула — на этот раз чуть дольше, чуть теплее, — и я поймал себя на том, что мне нравится этот звук больше, чем следовало бы нравиться звуку, издаваемому человеком, который две недели назад ещё не знал о моём существовании, а завтра, возможно, будет докладывать обо мне кому-то ещё.

Разумеется, именно после этого разговора меня озадачили вытащить партию скребков и растворителя из дальнего хозблока в том самом закрытом крыле.

— Мне казалось, ты только что сказала не соваться туда без прямого приказа, — заметил я, принимая от Даэллы пластиковый ящик для переноски и моток малярного скотча.

— Я тебя сопровождаю, — сказала она, кивая на себя. — Формально. Заодно и покажу, как там всё выглядит, чтобы у тебя в голове не рисовались декорации из фильма ужасов хуже реальности.

Реальность оказалась прозаичнее любых декораций: длинный коридор с ободранными обоями, пыльные строительные леса вдоль одной стены, тускло горящая переносная лампа на растяжке, забытая рабочими то ли на выходные, то ли на десятилетие. Мы прошли уже половину коридора, Даэлла что-то рассказывала про историю этого крыла — раньше здесь была библиотека, теперь просто памятник финансовой прорехе, — когда у меня внутри резко, без предупреждения, оборвалось что-то, похожее на нить.

Я остановился.

— Что? — спросила Даэлла, тоже останавливаясь на полшаге.

Объяснить я не смог бы даже сейчас, оглядываясь назад: не звук, не запах, не что-то, что можно было бы описать через обычные пять чувств. Просто внутри, где-то на границе живота и груди, вспыхнуло — коротко, ярко, безошибочно — предчувствие, настолько конкретное, что казалось почти физическим объектом. Прямо сейчас. Впереди. Сверху.

— Назад, — сказал я и рефлекторно дёрнул Даэллу за плечо, оттаскивая её на пару шагов туда, откуда мы только что пришли.

Она среагировала быстрее, чем я ожидал от человека её роста и сложения, — не сопротивляясь, а доверяя чужой панике достаточно, чтобы просто послушаться, — и в ту же секунду прямо там, где мы стояли мгновение назад, с сухим протяжным треском обрушился кусок старых лесов: доски, ржавые крепления, облако многолетней пыли, поднявшееся столбом в тусклом свете переносной лампы.

Несколько секунд мы оба стояли молча, глядя на обломки, которые ещё вчера, если верить Даэлле, держали хоть какую-то форму опоры.

— Так, — сказала она наконец. Голос звучал неестественно ровно, но в зрачках, расширившихся во тьме, читался холодный расчет. — Это было либо самое дикое статистическое совпадение за все мои семьдесят лет, либо тебе стоит очень аккуратно подобрать слова и объяснить мне, откуда ты знал.

— Не знал, — сказал я, и это было почти правдой. — Просто... почувствовал. Как будто кто-то дёрнул за нерв за секунду до того, как это случилось.

Она медленно повернулась ко мне, скрестив руки на груди. Весь налёт лёгкой снисходительности старшей коллеги испарился: теперь меня сканировали с въедливой въедливостью следователя.

— У новеньких бывает обострённый слух или нервная дрожь, — отчеканила она, понизив голос почти до шёпота. — Но перехватить траекторию падения за полсекунды до срыва балки? Такое чутьё — на полсекунды вперёд — появляется ближе к высшим ступеням Пробуждения. Если ты провернёшь подобный фокус на глазах у Виктора или Дамиана, тебя не похвалят за реакцию. Тебя вскроют в подвале, чтобы проверить, чьей кровью тебя на самом деле накачали.

— Значит, мне повезло, — сказал я. Голос я сделал легче, чем было внутри.

— В этом Доме слишком везучие долго не живут, — тихо отрезала она, глядя мне прямо в глаза. — Они либо становятся угрозой, либо материалом. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я и сам не был уверен, что мне от него легче. Потому что мой всегдашний инстинкт — искать закономерности там, где остальные видят случайности, — уже подсказывал: за последние две недели это был не первый раз, когда что-то во мне вспыхивало раньше, чем стоило бы. Просто первый раз, когда цена ошибки оказалась настолько наглядной.

Но признать это вслух значило бы признать и то, к чему я пока не был готов, — так что я просто нагнулся подобрать выпавший ящик с инструментами. И замер.

Сорвавшийся брус выбил из стены кусок свежей гипсокартонной обшивки, обнажив глухую нишу в старой кирпичной кладке. Внутри, среди вековой известковой крошки, тускло блеснул металл — тяжелый латунный цилиндр с полустёртой сургучной печатью, на которой едва угадывался герб прежнего главы Дома.

Даэлла в этот момент как раз отвернулась, отряхивая рукав от серой взвеси и чертыхаясь вполголоса.

Одно плавное движение, пока облако пыли не осело окончательно: цилиндр скользнул на дно ящика, накрытый грязной ветошью и малярным скотчем. Сверху легли скребки.

— Чистая случайность, — повторил я уже ровнее, поднимаясь на ноги с ящиком в руках. — Обычное совпадение.

Ничего больше.

Глава 5 Слабое звено

— Стой здесь, — тихо сказала Даэлла, подталкивая меня в самый конец зала, туда, где толпа членов дома редела до одиночных фигур у стен. — И что бы ни происходило, молчи. Сегодня не тот вечер, чтобы напоминать всем о своём существовании больше необходимого.

Зал для собраний — тот самый, где меня месяц назад разглядывали как диковинку, — сегодня выглядел иначе: расставленные рядами стулья, между которыми члены дома рассаживались по какому-то неписаному, но, судя по всему, железному протоколу — старшие ближе к возвышению, младшие дальше, — и в воздухе стояло ощущение, знакомое мне ещё по прошлой жизни: смесь корпоративного собрания и церковной службы, где никто не хочет здесь быть, но обязан выглядеть так, будто хочет.

— Малый совет крови, — шепнула Даэлла в ответ на мой невысказанный вопрос. — Раз в месяц. Сегодня кто-то из младших рождённых проходит испытание на переход между внутренними уровнями Пробуждения — формальность, но с ней принято тянуть до совета, чтобы старшие видели своими глазами, кто растёт, а кто нет.

Я невольно напрягся при слове «испытание», но, судя по всему, зря: то, что происходило дальше, не имело ничего общего с моим собственным опытом. Молодой парень — рождённый, судя по тому, как о нём говорили, лет двадцати с виду, — вышел к возвышению, где его дожидался один из старейшин, и весь ритуал занял от силы пять минут: короткое воздействие на кровь, произнесённая формула, лёгкое, почти отеческое подтверждение перехода. Никакого рассвета, никакого бойца с побелевшими шрамами на предплечьях. Просто тихая, будничная бюрократия роста.

Ну конечно, подумал я с тем сухим ощущением абсурда, которое в последнее время накатывало на меня всё чаще. Обычным сотрудникам — плановая аттестация. Мне — экстренная проверка на профпригодность с элементом смертной казни.

Но интереснее самой процедуры оказалось то, что происходило вокруг неё. Ритуал проводил пожилой мужчина с сухой, вышколенной осанкой — судя по перешёптыванию соседей по ряду, церемониймейстер, служащий дому не первый десяток лет. Двигался и говорил он с достоинством, которое производило впечатление на непосвящённого. Проблема была в том, что я уже не был непосвящённым — по крайней мере, не полностью.

За месяц я успел узнать о ступенях Пробуждения достаточно, чтобы смотреть на него так, как четыре года смотрел на чужие компании. И то, что я видел, категорически не сходилось со статусом Дома Чёрной Луны. Сила, которая фонила от того, кто проводил ритуал, казалась… просевшей по всем признакам. Никакого сокрушительного давления ядра, о котором предупреждала Даэлла. Это было похоже на фирму с хорошей вывеской: приёмная, регламент, все на местах — а работу давно делают двое из тридцати.

Я медленно обвёл взглядом зал. Та же деградация сквозила во всём окружении: младшие держали дистанцию не от животного страха перед хищником высшего порядка, а по привычке соблюдать порядок, который никто давно не перечитывал. Вся эта помпезная конструкция держалась на «так заведено». Ни в ком из присутствующих, кроме холодного, расчётливого силуэта Дамиана у колонны, не чувствовалось настоящего запаса сил, чтобы удержать Дом, если он качнётся.

В первом ряду, ближе к возвышению, а не у стены, где скучал Виктор, сидели двое старших: грузный мужчина с тяжелым, словно вытесанным из серого гранита лицом и взглядом человека, привыкшего выносить приговоры, не повышая голоса; и женщина рядом — безупречная прямая спина, руки сложены на коленях с геометрической точностью, ни единой лишней складки на строгом темном платье.

— Старая гвардия, — вполголоса подсказала Даэлла, поймав мой взгляд. — Агафон Захарович, вон тот, с гранитным профилем, не терпит суеты и чужих в архиве — перемены признаёт только те, что проведены строго по форме. Регина Аркадьевна рядом — протокол, дисциплина и внутренний аудит клана. С обоими держись предельно вежливо, не отсвечивай и ни в коем случае не пытайся заговорить первым.

— А третий, через проход, с тростью на коленях, — добавила она, не поворачивая головы, — Демьян Осипович. Голос Дома. Говорит редко, но когда говорит, старейшины замолкают. Держится за устав как за перила.

Она чуть повела подбородком в сторону дальних рядов, где сидели ещё двое.

— А это кровные наследники. Всеволод Родионович — тот, на котором взгляд не задерживается; он этого и добивается, лет девяносто уже. И Ирина Глебовна рядом. Вот эта опасная: она не спорит, она запоминает и ждёт. Если она когда-нибудь тебе улыбнётся — значит, всё уже решено, просто ты ещё не в курсе.

Слабое звено, подумал я, невольно вспомнив тяжелый латунный цилиндр с печатью прежнего патриарха, надежно спрятанный под половицей в моей каморке. Если эта неповоротливая «старая гвардия» годами держалась лишь за инерцию ритуалов, закрывая глаза на деградацию ядра, то кто именно перестроил Дом под себя и избавился от прошлого главы? И почему содержимое этой гильзы до сих пор ищут с таким усердием, что готовы перерыть всё закрытое крыло?

Регина Аркадьевна поднялась со своего места, и в зале стало тише на одну ступень, как на планёрке, когда доходят до денег. В руках у неё была тетрадь в тёмном переплёте, раскрытая заранее на нужной странице; закладку она не искала.

— Счёт дома за месяц, — сказала она. — По ярусам.

Голос ровный, без подъёма в конце фраз: ведомость, а не речь. Я подобрался, сам того не заметив, — это был единственный язык в зале, на котором я мог проверить, сходится ли.

— Переход рождённого — внесён. Ступень прежняя, уровень следующий.

Парень, ради которого собирались, стоял теперь у стены, и по нему нельзя было сказать, что пять минут назад его признали выросшим. Его вписали: число в тетради у него не поменялось, поменялась строчка под числом. На этом торжественная часть, судя по всему, и кончалась.

— Деньги. Западное крыло — по смете. Медцентры — по договорам. Прочее по зданиям — по смете.

— Принято, — сказал Дамиан Саввич от колонны.

Он не изменил позы и не спросил ни о чём. «По смете» — это не число. На прошлой работе за такими двумя словами шёл вопрос из зала, и задавать его было моей работой. Вопроса из зала не было. Я вспомнил леса в западном крыле, гнившие там дольше, чем Даэлла жила в доме, и держал рот закрытым, как велели. Даэлла рядом не шевельнулась, только пальцы легли на мой рукав и отпустили: молчи.

Регина Аркадьевна перевернула лист.

— Казна дома. Довольствие — по лимиту, превышений нет. Содержание — прибавлена одна единица, с прошлого месяца.

Лимит я знал изнутри — три раза в неделю, по расписанию, за стальной дверью, — и превышений в моей строке действительно не было. Прошлый месяц я и сам считал первым.

— Единица, — сказал я одними губами. — Это я?

— Это ты. — Даэлла не повернула головы. — Радуйся, что ты вообще в тетради.

Радоваться я не стал. Единица содержания: то, что дом кормит, размещает и вносит в расход рядом с отоплением и стиральным порошком. У меня в отделе так проходила кофемашина — «обслуживание», раз в месяц, без вопросов. Месяц я оттирал воск со ступеней и таскал растворитель из хозблока, и всё это время шёл по бумагам расходом, который дом несёт с прошлого месяца. Я поймал себя на том, что ищу глазами, кто в зале повернётся в мою сторону, — и не повернулся никто. Меня внесли в расход, и расход приняли.

Она перевернула ещё лист. Этот был исписан меньше остальных — я видел это даже с конца зала, по тому, как мало её палец ходил по строчкам.

— Чистая кровь рода. Выдач не было.

Пауза там, где полагалось быть паузе. Никто не поднял головы. Агафон Захарович смотрел перед собой, как смотрел и до этого; у парня у стены, которому сегодня подтвердили рост, даже плечи не дрогнули. Плохую новость слушают иначе. Это слушали как строку, которую зачитывают каждый месяц одними и теми же словами, и слова эти давно перестали быть новостью. Сколько месяцев подряд — я не знал. Знал только, что фирма с хорошей вывеской, которую я разглядел на ритуале, теперь получила объяснение: двое из тридцати — и им давно не платят.

Демьян Осипович не встал — только опустил трость наконечником в паркет, один раз, негромко, и этого хватило, чтобы Регина Аркадьевна остановилась.

— Занесите, что переход проведён без выдачи. По форме.

— Занесено.

Перо у неё при этом не остановилось: строка была заготовлена, оставалось поставить дату. Трость вернулась на колени. Всё. Голос Дома произнёс восемь слов, зал их принял, и я не сразу сообразил, что услышал: у устава есть готовая формулировка для перехода без крови. Её не придумывали на месте. В моём отделе так заводили шаблон служебной записки под сбой, который случался каждую пятницу: с третьего раза его перестают чинить и начинают оформлять. Формы заводят под то, что повторяется.

Регина Аркадьевна закрыла тетрадь и села, и спина её вернулась в прежнее положение так точно, будто её и не поднимали.

Я стоял и разбирал услышанное. Три яруса, три страницы, и она ни разу не перевела одно в другое: рубли в единицы не переводились, единицы в кровь — тем более. Деньги — «по смете», казна — «по лимиту», кровь — «не было». Три разных языка, и на каждом дом говорил одно и то же: он ничего не выдаёт, он всё принимает. «Принято» в моей прежней конторе называлось «принять к сведению» и означало, что делать никто ничего не будет. Заметил я и то, в каком ярусе стою. Рабочие и медцентры шли в деньгах. Я шёл в казне, рядом с довольствием: мне не платили, меня содержали. Единственное, что у дома за месяц прибавилось, — я, и прибавили меня к расходам.

Я прошёл все три страницы ещё раз, по памяти, и получил тот же итог.

— Ты сейчас на что-то смотришь так, будто решаешь уравнение, — тихо сказала Даэлла, придвинувшись чуть ближе. — У тебя лицо становится особенным, когда ты об этом думаешь. Замечал?

— Профессиональная деформация, — сказал я. — Раньше за это платили зарплату.

Она улыбнулась, но взгляд у неё при этом на секунду метнулся в сторону — туда, где у колонны стоял Виктор Ряжский. Молодой, подчеркнуто холеный представитель одной из старейших чистокровных ветвей Дома смотрел на меня с неприкрытой, брезгливой ненавистью — так смотрят на плесень, случайно попавшую на фамильный фарфор.

— А вот с Виктором даже взглядом не встречайся, — шепнула Даэлла, заметно напрягшись. — Ряжские считают себя солью Дома, а любого обращенного со стороны — ошибкой природы. Особенно такого, вокруг которого шепчется сам Дамиан.

* * *

Собрание закончилось, и зал начал расходиться той неторопливой, чуть церемонной толпой, какая бывает после любого официального мероприятия, где всем хочется поговорить друг с другом, но никто не хочет уходить первым. Мы с Даэллой уже почти добрались до выхода, когда путь нам преградил тот самый молодой человек от стены — крепкий, светловолосый, с тем типом уверенности в себе, которая обычно строится либо на реальной силе, либо на твёрдой убеждённости, что тебя никогда не проверят на прочность.

— Виктор, — сказала Даэлла ровным, предупреждающим тоном, каким обычно называют не имя, а просьбу вести себя прилично.

— Просто хочу поближе познакомиться с новым членом семьи, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Мы ведь толком и не разговаривали, с той самой ночи, когда тебя приволокли сюда как трофей.

— Не думаю, что нам есть о чём говорить, — сказал я. Ровность голоса стоила усилия: тело уже среагировало на угрозу быстрее разума — тем самым знакомым мне холодком где-то под рёбрами, который я успел выучить как предвестник чего-то плохого.

— А мне кажется, есть. — Он подошёл ближе, достаточно, чтобы нарушить всякое подобие личного пространства. — Я родился в этом доме. Мой прадед служил ещё старому патриарху. А ты — уличный мусор, который какая-то отчаявшаяся девчонка протащила сюда в обход всех законов, потому что не нашла в доме никого достойнее. И теперь я должен звать тебя братом по дому?