Дом Чёрной Луны

— Тебя, значит, посадили на ступени. Классика. Всех новеньких сначала сажают на ступени, будто это какой-то обряд посвящения. Я свои почти месяц тёрла, пока до меня дошло, что смотрят, сломаешься ты или нет.

С колен я сначала увидел ботинки: тяжёлые, на толстой подошве, со сбитыми носами. На верхней ступеньке стояла девушка и рассматривала меня, скрестив руки на груди.

На узкие плечи было наброшено чёрное пальто с потёртыми манжетами. Под ним виднелась тёмная рубашка с закатанными рукавами. Почти чёрные волнистые волосы были кое-как собраны на затылке и спускались ниже плеч. Две пряди выбились и падали на лоб по сторонам прямого пробора. Когда она наклонилась чуть ближе, стали видны светлые серо-зелёные глаза, тени под ними, высокие скулы на вытянутом бледном лице. Острый подбородок приподнялся, будто она ждала, когда закончу осмотр.

Отвёл взгляд. За две недели здешние обитатели приучили меня к холодному прищуру, иногда — к откровенной брезгливости. Эта смотрела с любопытством и не торопила. Да и оделась, похоже, для собственного удобства. В этом Доме подобное бросалось в глаза — большинство его обитателей выглядело как люди из другой эпохи.

— Даэлла, — назвалась девушка. — Меня назначили тебе в проводники. Официально — потому что кто-то должен объяснить тебе правила, прежде чем ты нарушишь одно из них и сгоришь буквально или фигурально. Неофициально — больше никто не вызвался, а мне нужны очки в глазах кое-кого повыше.

— Приятно слышать такую честность.

Положил скребок в ведро и поднялся.

— Обычно новую работу продают немного иначе.

Она коротко фыркнула, но не улыбнулась. За две недели в этом Доме ещё никто не смеялся при мне.

— Я тоже так говорила, лет пятьдесят назад. Тогда мне это казалось остроумным.

— Тебе сколько лет?

Спросил и тут же пожалел. Прямее некуда.

— Достаточно, чтобы не обижаться на такие вопросы, и недостаточно, чтобы перестать выглядеть на двадцать три. Обращена почти семьдесят лет назад.

Невольно посмотрел на неё ещё раз, и она, заметив это, усмехнулась краешком рта.

— Всё ещё где-то в середине Пробуждения Крови.

— Это что?

— Первый ранг после обращения. В нём пятнадцать ступеней, а я за семьдесят лет добралась только до середины. Так что проводник тебе достался так себе. Зато живой пример того, что здесь можно годами топтаться на месте и не сойти с ума. Или сойти, но по-тихому.

Она говорила об этом спокойно, а я не знал, что ответить: семьдесят лет на одном месте даже представить толком не мог. Но слушать её было легко — хотя бы не приходилось ждать подвоха после каждой фразы.

— Ладно. Пойдём, покажу тебе Дом, пока ты не спалил себе что-нибудь важное по незнанию.

Следующий час мы ходили по коридорам. На втором этаже я уже знал каждую щель в паркете, а теперь наконец мог разглядеть высокие двери, зеркала и портреты в тяжёлых рамах. Лампы горели через одну. Откуда-то из глубины дома доносился глухой стук молотков.

У одного из портретов Даэлла замедлила шаг.

— Никита Владимирович. Прежний глава Дома.

Отец Дарины. Я задержался у портрета, вглядываясь в лицо, и только потом заметил герб под рамой. Хотелось расспросить о нём, но разговор легко мог свернуть на Дарину, а говорить о ней с едва знакомой проводницей я пока не хотел. Когда Даэлла направилась к лестнице в подвал, пошёл следом.

Пальто она так и несла на плечах. Когда придерживала тяжёлые двери, оно сползало, и она привычно подхватывала его локтем, не прерывая объяснений.

В подвальном коридоре она остановилась у серой стальной двери. Ни таблички, ни украшений, только замок выглядел новым.

— Про кормление тебе уже должны были сказать. Здесь три раза в неделю, строго по расписанию. Пропускать нельзя.

Я посмотрел на дверь.

— А откуда берут кровь?

— У Дома сеть частных медцентров и подставных лабораторий по всей Москве.

— Доноры?

— Кто приходит сдавать плазму, кто — на платные клинические испытания. По крайней мере, им так говорят. Деньги хорошие, бумаги о неразглашении подписаны, все довольны. Куда потом уезжают пакеты, никто не спрашивает.

Взгляд снова остановился на новом замке. Где-то наверху люди получали переводы на карту и шли по своим делам, а сюда привозили то, без чего я теперь не мог жить.

— И всё это проверяют?

— На инфекции, токсины, прочую химию. Проверяют строго, прежде чем кровь попадёт к нам. Поэтому, если тебе придёт в голову, что на улице еда свежее, выкинь эту мысль сразу. Никакой охоты по подворотням и самовольных укусов. Дамиан за такое снимет шкуру быстрее инквизиции.

— Самодеятельность не поощряется. Понял.

Даэлла осталась у двери, хотя я уже повернулся к лестнице.

— Не уверена, что ты понял. Пропустишь кормление, решишь потерпеть, а на улице набросишься на первого встречного. На первых ступенях голод быстро сносит голову. Ты ещё будешь думать, что справляешься, а кто-то уже начнёт кричать. Вот это и называют срывом. После такого о нас могут узнать люди, поэтому сорвавшихся убирают без предупреждения.

На этот раз я только кивнул.

— И солнце, — добавила она, пропуская меня вперёд. — Соблюдай правила. До безопасного места можешь просто не добежать.

Рука сама потянулась к лопатке. Под кофтой сидел свежий рубец. Стоило неудачно повернуть плечо, и кожу вокруг тянуло так, что хотелось немедленно расправить спину.

— Это я уже прочувствовал.

Даэлла посмотрела на мою руку и сбавила шаг.

— После испытания?

— До сих пор болит.

— Быстро тебя здесь научили.

— Наглядно. С практической частью. — Я опустил руку.

Она не засмеялась. Несколько ступеней мы прошли молча, потом Даэлла сказала:

— Раз урок пройден, повторять не буду.

Только тут заметил, что расправляю плечи, хотя спина всё ещё ныла. При старших я обычно смотрел в пол и отвечал только на вопросы — пусть считают покорным новичком. Скребок и чужие поручения мог вытерпеть, лишь бы не захотели ещё раз проверить, на что способен.

Наверху Даэлла повела меня через зал, где седой мужчина поправлял портьеру. Отступал на шаг, проверял складки и возвращался к той же ткани. Нас он заметил, но работать не перестал.

За две недели мне несколько раз встречались такие люди: они топили камины, меняли бельё, носили посуду. Тихие, вежливые, всегда чуть в стороне.

— Он тоже из Дома? — спросил вполголоса.

— Фамильяр. Связан кровью с кем-то из старших.

Мужчина разгладил последнюю складку и склонил голову, когда мы проходили мимо. В ответ я неловко кивнул. Уже за дверью спросил:

— Он остаётся человеком?

— Да. Ему регулярно дают кровь патрона. Благодаря ей он дольше живёт, быстрее заживает. Но без неё уже не может.

Оглянулся на дверь.

— И долго он может так прожить?

— Годами. Многие ещё и надеются, что за службу их когда-нибудь обратят.

— Но обращать можно только рождённых своего рода.

Даэлла остановилась и посмотрела на меня.

— Им обещают. Некоторым — всю жизнь. Только с фамильярами об этом не заговаривай.

Она тронула сползавшее пальто и пошла дальше. Я ещё немного постоял у двери. Хотелось спросить, знают ли фамильяры об этом законе, но после слов Даэллы задавать такой вопрос вслух посреди коридора не стоило.

К повороту в западное крыло мы вышли под стук молотков. Здесь он стал громче, пахло сырой штукатуркой. Проход впереди был затянут защитной плёнкой, за ней темнели леса.

— И последнее на сегодня: реконструкция, — сказала Даэлла. — Держись основных коридоров. Без прямого приказа за плёнку не суйся.

Через мутный полиэтилен виднелась стойка с тёмными пятнами у пола. Я присмотрелся.

— Это гниль?

— Местами. Леса стоят годами. Реконструкция вообще тянется дольше, чем я нахожусь в Доме.

— За столько времени можно было всё снести и построить заново.

— Никита Владимирович хотя бы собирался закончить. При Дамиане Саввиче замысел заморозили, а деньги продолжают списывать. Рабочих меняют, что-то ломают, что-то заделывают. Можно подумать, Дом процветает — ремонт ведь идёт.

За плёнкой с грохотом уронили что-то металлическое, и я невольно отступил. Даэлла проследила за моим взглядом.

— Заодно под этот шум удобно замуровывать помещения, в которые больше никому не следует заглядывать. Так что дело не только в гнилых досках. Можешь свернуть шею, а можешь увидеть то, чего тебе видеть не положено.

— Записал. На кормление приходить вовремя, под гнилые леса не лезть. Должностные обязанности постепенно проясняются.

Она снова фыркнула, на этот раз дольше и теплее, и я поймал себя на том, что ждал этого звука. Хорошее занятие: смешить человека, который прямо предупредил, что ему нужны очки у начальства. Впрочем, за две недели это был первый разговор, который мне не хотелось поскорее закончить.

— Эй, новенький!

На оклик одного из старших я обернулся к боковому коридору.

— Из дальнего хозблока скребки и растворитель принеси. Здесь всё кончилось. Даэлла, покажи ему.

Она кивнула, и старший ушёл, не дожидаясь моего ответа.

— Хозблок где?

Даэлла посмотрела на плёнку.

— Разумеется, там, — сказал я. — Ты же только что…

— А теперь у тебя прямой приказ. И сопровождающий.

У стены стоял пластиковый ящик. Она подняла его и протянула мне: на дне лежали грязная ветошь, пара стёртых скребков и моток малярного скотча.

— В это сложишь. Заодно посмотришь, как там всё выглядит.

Она откинула край плёнки, и я, подхватив ящик поудобнее, прошёл следом.

За плёнкой тянулся длинный коридор. Обои были ободраны до штукатурки, остатки висели лоскутами, вдоль стены стояли леса в три яруса. Под потолком на кабеле горела переносная лампа в проволочной сетке. Её света хватало на середину прохода, а под настилами оставались густые тени.

— Раньше здесь была библиотека, — сказала Даэлла. — Теперь памятник дыре в казне.

По серым от пыли доскам явно давно никто не ходил, хотя молотки стучали где-то совсем близко.

Мы прошли примерно половину коридора, когда я вдруг втянул голову в плечи.

Остановился.

— Что? — Даэлла тоже замерла, ещё не поставив ногу на пол.

Ни скрипа, ни движения сверху. Но я уже знал: сейчас на нас рухнет настил.

— Назад!

Я отбросил ящик к стене напротив лесов и схватил Даэллу за плечо. Пластик ударился о пол, звякнули скребки, а она уже шагнула за мной, не тратя времени на вопросы. Потянул её ещё на шаг — и сверху сухо треснуло.

По лесам прошла дрожь. Одна доска соскочила с опоры, потянула за собой вторую, и на место, где мы только что стояли, обрушилась секция настила. Три доски ударили в пол плашмя, ржавые струбцины разлетелись по коридору. Брус от стойки упал поперёк прохода и концом пробил обшивку противоположной стены, рядом с ящиком.

Меня обдало крошкой. Пыль поднялась до лампы, свет качнулся, и я зажмурился, всё ещё держа Даэллу за плечо.

— Отпусти, — сказала она.

Я разжал пальцы и посмотрел на оставшиеся доски. Руки мелко тряслись. Рухнут ли доски следом, понять не получалось, и от этого становилось ещё страшнее.

Даэлла кашлянула, прикрывая рот рукавом. Мы отступили к стене напротив лесов, подальше от оставшихся настилов, и прислушались. За оседавшей пылью постепенно проступили обломки. На верхнем ярусе больше ничего не двигалось.

— Так, — произнесла она.

Я повернулся. Даэлла смотрела на меня, а потом перевела взгляд на доски.

— Ты оттащил меня до треска.

— Просто почувствовал.

— Что именно?

Провёл ладонью по щеке. На пальцах осталась белая крошка.

— Что настил сейчас рухнет.

— Именно настил? — переспросила она.

В ответ пожал плечами. Надо было сказать, что мне стало не по себе, и на этом остановиться.

Она скрестила руки на груди. До этого Даэлла легко переходила от одного объяснения к другому, могла отвернуться посреди моей реплики. Теперь она ждала, не отводя глаз.

— С чего ты решил?

— Не знаю. Вдруг стало не по себе. Даже подумать не успел.

Даэлла взглянула на леса ещё раз.

— Чутьё опасности приходит ближе к верхним ступеням Пробуждения Крови. Но это просто тревога. Ты не знаешь, что случится и откуда ждать неприятностей.

Я молчал.

— А ты знал, что рухнет сверху, — продолжила она тише. — И куда надо отойти.

— Может, заметил что-нибудь краем глаза.

— Может.

По тому, как она это сказала, продолжать версию не стоило.

Из глубины крыла донёсся чей-то голос. Даэлла прислушалась, потом придвинулась ко мне.

— Если повторишь такое при Дамиане или при чистокровном вроде Виктора, за хорошую реакцию тебя не похвалят. Захотят выяснить, что ещё тебе передалось с кровью и насколько ты силён. И хорошо, если ограничатся вопросами.

— Значит, мне повезло, что здесь была ты.

Она не улыбнулась.

— В этом Доме слишком везучими начинают интересоваться. Надеюсь, ты понимаешь.

За две недели похожие вспышки уже случались, но прежде их ещё можно было списать на нервы, на обострившиеся чувства, на что угодно. Теперь передо мной лежали доски, под которыми мы с Даэллой могли оказаться оба.

О прежних вспышках я промолчал. Если рассказать и о них, на случайность уже не сошлёшься.

Даэлла ещё раз оглядела завал.

— До хозблока сегодня не доберёмся. Пойдём обратно, пусть присылают тех, кто это разбирает.

Вернулся на несколько шагов вдоль свободной стены и наклонился за ящиком. Даэлла осталась позади. Ящик лежал на боку, рядом рассыпались скребки и ветошь. Брус прошёл совсем близко: проломил свежий гипсокартон, содрал кусок старой кладки за ним и открыл небольшую нишу.

В известковой крошке тускло блеснул металл.

Я потянулся за скребком, лежавшим у самого пролома, и заглянул внутрь. В нише находился латунный цилиндр. На его торце сохранилась сургучная печать — наполовину стёртая. Герб был тот же, что под портретом Никиты Владимировича.

Даэлла стояла ко мне спиной и отряхивала рукав. Серое пятно никак не сходило — она вполголоса выругалась и принялась стряхивать пыль с пальто.

Уже открыл рот, чтобы позвать Даэллу, но вспомнил про очки у начальства. Покажу ей — и находка может уйти наверх. Цилиндр мог принадлежать отцу Дарины. Отдать его Дамиану, так и не узнав, что внутри, я не хотел. Если найдут, ни прямой приказ, ни случайный обвал меня уже не выручат. Я взял цилиндр. Небольшой, но тяжёлый — пришлось крепче сжать пальцы. На миг замер с ним в руке, прислушиваясь к Даэлле, затем положил на дно ящика и накрыл ветошью. Сверху бросил моток скотча, собрал скребки.

— Ты идёшь?

Она уже повернулась к выходу из коридора.

— Да.

Я поднялся с ящиком. Под ветошью ничего не было видно.

Даэлла задержала взгляд на моём лице.

— И всё-таки ты очень вовремя меня дёрнул.

— Чистая случайность.

Цилиндр глухо стукнул о пластик, и я перехватил ящик обеими руками.

— Обычное совпадение.

Глава 5 Слабое звено

— Стой здесь, — тихо сказала Даэлла. Она подтолкнула меня в самый конец зала, где члены Дома стояли поодиночке у стен. — И что бы ни происходило, молчи. Сегодня не тот вечер, чтобы лишний раз напоминать всем, что ты есть.

Зал для собраний был тот самый, где меня месяц назад разглядывали как диковинку. Сегодня стулья стояли рядами, и члены Дома рассаживались без подсказок: старшие — ближе к возвышению, младшие — дальше. Несколько человек задержались у стен. Говорили вполголоса, поглядывали на первый ряд. Стоило кому-нибудь из старших обернуться, разговоры стихали. На рабочих совещаниях не раз видел такое начало и никогда не ждал от него ничего хорошего.

— Малый совет крови, — шепнула Даэлла. — Раз в месяц. Сегодня один из младших рождённых проходит испытание. Обращение у него давно позади, теперь подтверждают рост внутри Пробуждения Крови. Обычно с этим тянут до совета: старшие должны видеть, кто растёт, а кто нет. А тебя проверяли для перехода к Пробуждению Хищника.

При слове «испытание» я напрягся. К возвышению вышел парень, с виду лет двадцати, и остановился перед Агафоном Захаровичем. Тот взял его за запястье и подержал, будто считал пульс. У парня дрогнула кисть, но руки он не отнял. Потом старейшина произнёс несколько слов, положил ему ладонь на плечо и отпустил. Всё заняло от силы пять минут. Парень вернулся к стене, мой сосед справа поправил манжету. Разница была понятна: парень оставался на Пробуждении Крови, а меня проверяли для перехода к Пробуждению Хищника. И всё же от этой ладони на плече стало обидно до злости. Моё испытание проводили на рассвете. Там стоял боец с побелевшими шрамами на предплечьях, и я до сих пор не мог без боли повернуть спину.

Обычным сотрудникам — плановая аттестация. Мне — проверка на профпригодность с возможностью сгореть во дворе. Я опустил глаза, пока выражение лица не заметили с первого ряда.

За все пять минут Агафон Захарович ни разу не поторопился, не повысил голоса, а парень не позволил себе ни лишнего шага, ни слова. Процедура прошла гладко, как на хорошей репетиции.

Но никто так и не спросил, чем парень занимался, чему научился, что будет делать дальше. Что именно проверил Агафон Захарович, я не знал. Зато слишком хорошо помнил совещания, на которых красивого отчёта хватало, чтобы до человека больше никто не докапывался. Обычно это плохо кончалось для тех, кому потом приходилось делать работу.

Младшие держались на отведённых местах, старшие принимали почтительность как должное. Возможно, я ещё не понимал, что за этим стоит, но порядок все старательно воспроизводили. Даже вопросов не требовалось. Поискал глазами Дамиана Саввича. Он стоял у колонны, чуть в стороне от остальных, и от одного взгляда на него под рёбрами стянуло холодом. При нём проверять прочность этого порядка я бы не взялся.

Закончив обряд, Агафон Захарович вернулся в первый ряд и сел у самого возвышения. Грузный, с тяжёлым лицом цвета серого гранита, он выглядел так же, как в первую ночь, когда обошёл меня по кругу. Рядом, выпрямив спину, сидела Регина Аркадьевна. Чёрные волосы были туго забраны в низкий узел, руки лежали на коленях. На строгом тёмном платье не сбилась ни одна складка, стоячий воротник и длинные рукава оставляли открытыми только кисти и узкое лицо с высокими скулами. Я помнил её серые глаза и то, как она тогда спорила с Агафоном о законе.

— Старая гвардия, — пояснила Даэлла вполголоса. — Агафон Захарович не терпит суеты. И чужих в архиве, так что туда без разрешения не суйся. Если соберёшься что-нибудь менять, сначала выясни, как это положено оформлять. Регина Аркадьевна — протокол, дисциплина и внутренний аудит клана. С обоими вежливо, отвечай по делу. Первым разговор не начинай.

— Через проход, с тростью, — Демьян Осипович. Голос Дома. Говорит редко, но, когда говорит, слушают даже старейшины. Устав для него важнее любых объяснений. Запомни это, если придётся объясняться.

Демьян Осипович был в костюме-тройке, при галстуке, из белого — только рубашка. Седина стрижена ёжиком, от носа к углам рта шли глубокие складки. Трость лежала поперёк колен, и обе ладони он держал на металлическом набалдашнике, одну поверх другой. Пальцы так и не шевельнулись.

Даэлла чуть повела подбородком к дальним рядам.

— А это кровные наследники. Всеволод Родионович — с краю. Его легко не заметить, он лет девяносто так живёт. Но ты всё-таки помни, что он рядом. Ирина Глебовна возле него. С ней осторожнее: она не спорит, она запоминает и ждёт. Молчание за согласие не принимай.

Всеволод Родионович сидел, сведя плечи и подав голову вперёд. Крупный мужчина, а занимал так мало места, что я действительно проглядел его, когда осматривал зал. Ирина Глебовна рядом выглядела лет на двадцать пять. Гладкое молодое лицо, прямая посадка. Она перевела на нас холодный взгляд, и я сразу посмотрел на возвышение. Сколько ей было на самом деле, угадывать не хотелось.

При виде старших вспомнился портрет Никиты Владимировича и герб под рамой — такой же, как на печати латунного цилиндра. Теперь цилиндр лежал под половицей в моей каморке. Если он и правда принадлежал отцу Дарины, внутри могло оказаться что-то о нём. Забрал находку, чтобы самому узнать содержимое, а вскрыть до сих пор не решился. Боялся повредить то, что внутри, не разобравшись с чужой печатью, и всё откладывал. Осторожность выглядела разумно, пока не вспоминал, зачем вообще унёс цилиндр. Я посмотрел на Агафона, потом на Регину. Объяснять им, почему унёс вещь из закрытого крыла, очень не хотелось.

Регина Аркадьевна поднялась, оставив на стуле одну из двух книг. Разговоры у стен стихли, и даже мой сосед перестал теребить манжету. Большую книгу в тёмном кожаном переплёте она держала раскрытой, перо лежало в сгибе.

— Переход рождённого — внесён в реестр. Ранг прежний, ступень следующая.

Парень уже стоял у стены. Он выслушал слова о своём переходе так же спокойно, как до этого выдержал прикосновение старейшины. Никто его не поздравил, и он, похоже, поздравлений не ждал.

— Счёт Дома за месяц, — сказала она. — По ярусам.

Она начала читать ровным, привычным голосом, а я вдруг перестал смотреть по сторонам. Ведомость. После всех здешних ритуалов хотелось услышать хоть что-нибудь понятное без проводника.

— Деньги. Западное крыло — по смете. Медцентры — по договорам. Прочее по зданиям — по смете.

— Принято, — сказал Дамиан Саввич от колонны.

Ни одного вопроса. Смету не видел, договоры тоже, и «по смете» само по себе ничего мне не говорило. Перед глазами всё ещё стояли гнилые леса в западном крыле. Даэлла говорила, что деньги на них списывали годами. Теперь хотя бы слышал, как эти расходы принимали. Ни суммы, ни того, сколько осталось до конца работ, в зале не назвали. Я уже повернулся к Даэлле, но её пальцы легли мне на рукав и сразу отпустили. В этом прикосновении читалось «молчи».

Регина Аркадьевна перевернула лист.

— Казна Дома. Довольствие — по лимиту, превышений нет. Содержание — прибавлена одна единица, с прошлого месяца.

Три раза в неделю, строго по расписанию, за стальной дверью. Это довольствие получал сам. А новая единица появилась с прошлого месяца — тогда же, когда и я.

— Единица, — сказал одними губами. — Это…

— Ты. — Даэлла не повернула головы. — Радуйся, что ты вообще в книге.

Я посмотрел на Регину Аркадьевну. Хотелось услышать своё имя, хотя бы следом, в скобках. Месяц оттирал полы, таскал вёдра, выполнял чужие поручения, а теперь меня внесли в счёт одним словом. Единица. На эту единицу тратились: её кормили и где-то размещали. Огляделся, но никто не повернулся в мою сторону. Даже унижать меня отдельно не понадобилось.

Регина Аркадьевна перевернула ещё один лист. Заставил себя слушать дальше.

— Чистая кровь рода. Выдач не было.

— Это не та, что нам дают? — спросил я едва слышно.

— Нет. Та — на кормление, — ответила Даэлла. — Здесь кровь самого рода.

Она замолчала и снова посмотрела вперёд. Агафон Захарович сидел неподвижно. Парень у стены даже не поднял головы, хотя речь шла о крови, которую, в отличие от обычного довольствия, не выдали никому. Если он на неё рассчитывал, то скрывал это хорошо. Остальные слушали так же спокойно. Никто не попросил Регину пояснить эту строку.

Демьян Осипович, не вставая, один раз негромко стукнул наконечником трости по паркету, и этого хватило, чтобы Регина Аркадьевна остановилась.

— Занесите в реестр, что переход проведён без выдачи. По форме.

Регина Аркадьевна отложила большую книгу и раскрыла реестр. Сделала запись, не переспрашивая.

— Занесено.

Демьян Осипович вернул трость на колени. Для перехода без выдачи существовала готовая форма, и вряд ли её завели сегодня. По работе это было знакомо: поначалу выясняют, почему что-то не выдали, а со временем достаточно правильно заполнить бланк. Судя по спокойствию зала, здесь давно обходились бланком.

Регина Аркадьевна закрыла реестр и села, положив обе книги на колени.

Разложил услышанное по трём ярусам. Расходы на здания и договоры с медцентрами шли в деньгах. Своих Дом кормил и содержал за счёт казны — туда записали меня. Кровь самого рода учитывалась отдельно. Ни расходы на ремонт, ни соблюдённый лимит кормления не объясняли, почему её не выдавали.

Хотел спросить Даэллу, кому полагалась эта кровь и что означало остаться без неё. Рождённый прошёл свой переход, я получал положенное кормление, а третий ярус всё равно не давал мне покоя.

— Ты опять решаешь уравнение, — тихо сказала Даэлла и придвинулась чуть ближе. — У тебя в такие минуты лицо особенное. Замечал?

— Профессиональная деформация. Раньше за это платили зарплату.

Она улыбнулась, но тут же посмотрела в сторону. У стены стоял Виктор Ряжский и смотрел на меня, даже не пытаясь скрыть брезгливость. Молодой представитель одной из старейших чистокровных ветвей Дома был одет так, словно на него самого тоже предстояло смотреть всему совету: светлые волосы уложены волосок к волоску, гладко выбритые щёки, пиджак без морщинки на плечах. Край манжеты оставлял открытыми часы. Под его взглядом я не знал, куда деть руки, которыми ещё недавно отскребал чужой воск.