Дом чёрной луны

Гул асфальта сменился сухим хрустом гравия под колёсами, и машина плавно замедлила ход. Снаружи с протяжным скрежетом сомкнулись тяжёлые металлические створки ворот. Сидевший справа от меня конвоир впервые пошевелился: его пальцы — холодные, точные — на секунду легли мне на сонную артерию, проверяя пульс. Сохранность груза — подтверждено.

— Приехали, — сказал он водителю и повернулся ко мне: — Лишних движений не делай. В глаза Дамиану Саввичу не смотри, пока сам не разрешит.

Имя я запомнил — единственное, что мне выдали за всю дорогу. Тот, кому нельзя смотреть в глаза, и есть тот, кто решает.

Машина остановилась. Меня вывели — снова эти же руки, спокойные, безошибочные, — провели по гравию, потом по ступеням, и наконец сняли капюшон.

Первое, что я увидел, — фасад. Три этажа, колонны, лепнина над окнами — и всё это умирало: строительная сетка, провисевшая не один сезон, одно крыло с заколоченными окнами, водосточная труба на куске ржавой проволоки. С чужой кровью на подбородке я принял это как условие задачи, а не как впечатление: не резиденция могущественного клана, а компания, которая когда-то была лидером рынка, а теперь тянет с ремонтом офиса.

— Внутрь. — Тот же усталый голос сзади, и меня подтолкнули к дверям — мягко, но так, что варианта пойти в другую сторону не было.

Внутри пахло пылью, воском и — на самом дне — засохшей кровью. Высокие потолки, рассохшийся паркет, портреты в тяжёлых рамах, под частью из них — занавешенные зеркала. Меня провели через анфиладу комнат в зал, где ждали, и на пороге тихий гул оборвался разом — так замолкают, когда входит тот, о ком говорили.

Их было одиннадцать. Я пересчитал дважды: это была единственная работа, которую мне здесь никто не мог запретить. После шумной улицы по новым рецепторам ударил сбивчивый, редкий ритм чужих сердец: удар, долгая пауза, ещё удар, будто сердце вспоминало через раз, что ему положено биться. Разного возраста — лицами, по крайней мере, — они стояли без единого случайного движения и смотрели на меня кто с брезгливостью, кто с тем расчётом, с каким смотрят на чужую ошибку, за которую платить, возможно, придётся всем. Я разглядывал их в ответ. Кто главный — не читалось: никто не стоял в центре, все одиннадцать стояли вполоборота к пустому месту у дальних дверей. Значит, главный ещё не вошёл.

— Это он. — Женщина лет сорока на вид, в строгом тёмном платье, сказала это не мне, а куда-то в сторону остальных, будто меня самого тут не было. — Обращённый чужой кровью. Без рода, без прецедента.

— Он здесь, — сказал я. — На случай, если это учитывается.

Никто не повернулся. Это тоже была информация.

— Прецедент есть, — раздался другой голос, надтреснутый, старческий, но с той спокойной властностью, которая не нуждается в громкости. Из группы вышел грузный старик — по виду глубоко за семьдесят, хотя в этом доме такие оценки, похоже, ничего не стоили, — с тяжёлым, грубо вытесанным лицом и выцветшими внимательными глазами. — Прецедента в смысле закона нет. А в смысле факта — вот он стоит перед нами. Факт всегда старше закона, Регина Аркадьевна, сколько бы вы ни хотели обратного.

— Агафон Захарович, при всём уважении к архивам, дому сейчас не факты нужны, а то, чем мы будем расплачиваться, если Двор узнает, что закон нарушен у нас под носом.

Старик — Агафон Захарович, значит, — подошёл ближе, обошёл меня по кругу медленным шагом эксперта, оценивающего подлинность находки. Я рассматривал его в ответ. Единственный в зале, кто подошёл ближе двух шагов, и единственный, кто сказал «факт» там, где остальные говорили «закон». Если здесь кому-то я был нужен живым, начинать стоило с него.

— Кто тебя обратил? — Он смотрел мне прямо в глаза.

— Дарина. — Голос дрогнул на её имени. Слышали все одиннадцать, скрывать было поздно; дрожь я принял к сведению и больше на неё не тратился. — Она... она умерла. В процессе.

По залу прошла рябь — не крик, не возглас: разом изменившееся дыхание десятка людей, и это было тише крика и хуже.

— Она мертва, — повторил кто-то из глубины зала.

— Одна из последних прямых наследниц, что у нас ещё оставались, — сказала женщина в тёмном платье. Брезгливости в ней больше не было. Был страх. Страх я взял на заметку — первое в этом доме, чем можно было пользоваться.

— Она сама решила. — Злость поднялась раньше, чем я успел её посчитать, и считать я не стал. — Никто её не заставлял. Она резала себе вены сама, снова и снова, пока...

— Замолчи, — сказала другая женщина, помоложе, с холодным лицом. — Ты не имеешь права даже произносить, что она решила. Ты — недоразумение, залатанное чужой кровью через закон, который она нарушила ради тебя, кем бы ты ни был.

Агафон Захарович поднял руку — не резко, просто поднял, — и в зале снова стало тихо.

— Он не виноват в том, что произошло. Виновата она, если уж на то пошло, — или, если угодно, виновата система, которая довела прямую наследницу правящей линии до того, что она сочла обращение постороннего своим единственным выходом. Но это уже вопрос не к нему.

— Он всё равно то, чем дом не может себе позволить рисковать, — сказала женщина в платье. — Обращать можно только рождённых. Стоит этому выйти за наши стены — и мы заплатим не штрафом, а всем, что от нас ещё осталось. Он вообще никто — просто человек с улицы, которого она подобрала неизвестно где и зачем.

Меня царапнуло это «неизвестно где и зачем» сильнее, чем всё остальное сказанное в этом зале, — потому что я и сам толком не знал ответа, а «неизвестно где» на деле означало вполне конкретное «выходя из магазина», ночью, несколько недель назад.

Она шла по тёмной улице от метро — быстро, шагом загнанного зверя, и то и дело поглядывала на экран телефона. Я вышел из круглосуточного с пакетом, в котором звенели две бутылки пива, и, поворачивая к подъезду с головой, забитой работой, не заметил её. Мы столкнулись плечами. Пакет порвался, бутылки с глухим звоном покатились по стылому асфальту.

— Простите, — сказал я, приседая за бутылкой. — Не рассчитал траекторию.

Она не выругалась и не пошла дальше. Её пальцы, когда она машинально помогла мне перехватить укатившуюся бутылку, были ледяными.

Когда я поднял голову, она смотрела на меня в упор — не со злостью пешехода, а с отчаянной оценкой человека, который выбирает в толпе, кому передать дело, потому что сам до конца его не доведёт. Зрачки у неё расширились во всю радужку.

— Ничего, — шепнула она. Голос звенел от напряжения. — Бывает.

Я тогда списал всё на стресс жителя мегаполиса, буркнул дежурное «всего доброго» и пошёл дальше. Обычный вечер, статистическая погрешность среди миллионов ночных прохожих. Но там, на тротуаре, случайный прохожий стал единственным сосудом для крови, за которую в этом особняке готовы перегрызть глотки. «Где» я, выходит, знал. «Зачем» — отложенное в машине — стояло на месте.

— Он не человек с улицы, — сказал Агафон Захарович, и я рывком вернулся в зал. — Он теперь один из нас, нравится нам это или нет. Вопрос, что с этим делать, — не вопрос закона в чистом виде. Это вопрос политики. А политика в этом доме решается не советом старейшин.

Тяжёлые двери в дальнем конце зала распахнулись; все взгляды сместились туда, и разговоры стихли ещё быстрее, чем при моём появлении.

Вошедший был высок — под метр девяносто, — но не пользовался этим ни на грамм: сухопарый, с тяжёлой посадкой плеч и экономными движениями человека, отвыкшего делать лишнее, в тёмном костюме, сидевшем с той строгостью, которая выдаёт либо очень хорошего портного, либо очень давнюю привычку. И каждый в зале — включая Агафона Захаровича, включая женщину в платье, — чуть подобрался, чуть сместил вес, как будто в комнату впустили не человека, а понижение давления перед грозой.

Он шёл к нам не торопясь и смотрел только на меня. В памяти запоздало вспыхнуло предупреждение конвоира — «в глаза ему не смотри», — я его взвесил и не выполнил: кто опускает глаза раньше, чем велели, уже согласился быть грузом. Чужая кровь внутри решила то же без расчёта — замерла, как замирают перед тем, кто сильнее. В его взгляде стояла холодная оценка, и человека в ней не было — только задача, которую ему принесли.

— Дамиан Саввич, — тихо сказал кто-то за моей спиной, тоном, каким называют не имя, а диагноз.

В паре шагов от меня он остановился, и чужая кровь в моих венах отозвалась на его близость резким, болезненным спазмом — узнала угрозу раньше меня. Ни один мускул на его лице при этом не дрогнул.

— Значит, вот что осталось от дочери Никиты Владимировича. — Голос ровный, с выверенной светской вежливостью, которая пугала сильнее открытой угрозы. — Случайный сосуд для наследия правящей линии.

— Меня зовут Арсений. — Не потому что это могло что-то изменить. Потому что на «сосуд» я откликаться не собирался.

Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, скорее её призрак.

— Мне это неинтересно. Меня интересует, что мне теперь с тобой делать.

К старейшинам он повернулся — коротким, точным движением, — и зал снова замер: все разом затаили дыхание.

— Я услышал достаточно. И у меня уже есть решение.

Глава 3 Пробуждение Хищника

— Я не буду тебя убивать, — сказал Дамиан Саввич. — Пока не буду.

Он произнёс это так же ровно, как всё остальное до этого, — будничным тоном менеджера, зачитывающего строчку из регламента, хотя регламент в данном случае решал, жить мне дальше или нет. За его спиной старейшины молчали, и в этом молчании было больше напряжения, чем в любом крике.

— Прецедента нет, — продолжил он. — Значит, мы его создадим сами, на моих условиях. Если твоё тело выдержит первое испытание дома — Пробуждение Хищника, — ты останешься. Рядовым. На самой нижней ступени, без права голоса, без покровительства. Просто ещё одна пара рук в доме, который в них отчаянно нуждается. Если не выдержит — вопрос решится сам собой, и мне не придётся марать руки твоей смертью официально.

— А если я откажусь? — Я прекрасно понимал, насколько глупо звучит этот вопрос из моего положения.

Впервые за весь разговор у него дёрнулся уголок рта — не улыбка, скорее её тень, коротко, как отблеск на стекле.

— Ты уже не откажешься. Ты умер в глазах человеческого мира ещё до того, как переступил порог этого дома. Отказаться тебе попросту некуда.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Списал на угрозу вообще, общую, риторическую. Ошибся — но узнал об этом только на следующее утро.

Меня заперли в комнате на третьем этаже — маленькой, с зарешёченным окном и кроватью, застеленной с той казённой аккуратностью, которая выдаёт помещение, где раньше жили слуги, а не члены семьи. Никто не потрудился объяснить, сколько мне ждать. Я просидел на этой кровати то ли сутки, то ли двое, отказываясь от еды (которую мне, впрочем, никто и не предлагал) и снова и снова прокручивая последний час жизни Дарины, пока не начал ловить себя на том, что уже не могу вспомнить, вздрагивала ли она перед смертью, или я просто дорисовываю деталь, чтобы не чувствовать себя таким беспомощным свидетелем.

Голод пришёл на второй день — не тот, привычный, из прошлой жизни, а новый, требовательный, идущий будто бы из самого позвоночника. Мне принесли стакан с чем-то тёмным и густым, без объяснений, поставили на пол у двери и ушли. Я знал, что это. Знал — и всё равно долго сидел над стаканом, прежде чем заставить себя выпить. Аналитик во мне тем временем методично составлял список вопросов без ответов и располагал их по приоритету, потому что это было единственное занятие, которое давало иллюзию контроля над происходящим. Пункт первый — что вообще такое это испытание. Пункт второй — почему у меня ощущение, что вопрос выживания решится не полностью в мою пользу заранее.

На рассвете третьего дня — я определил это по узкой полосе света, вползающей в комнату через щель между шторами и решёткой, полосе, от которой у меня немедленно и до тошноты заломило кожу, стоило ей коснуться руки, — за мной пришли.

Двор дома оказался внутренним, закрытым со всех четырёх сторон стенами особняка, — квадрат брусчатки, потемневшей от старости, с сухим фонтаном посередине, из которого давно вычерпали воду. Меня привели туда ещё затемно, но небо на востоке уже начинало сереть, и я, глядя на эту серость, впервые в жизни ощутил её не как обещание нового дня, а как обратный отсчёт.

Старейшины расселись вдоль одной из стен — на принесённых специально стульях, в застёгнутых наглухо пальто, будто на официальном мероприятии, а не на том, что по сути было проверкой, выживу ли я в ближайшие полчаса. Агафон Захарович сидел с краю, сцепив руки на коленях, и смотрел на меня с тем же изучающим вниманием, что и в первую ночь. Регина Аркадьевна держала на коленях блокнот — раскрытый заранее: исход, каким бы он ни оказался, она собиралась записать. Дамиан не сел вовсе. Он стоял у противоположной стены, в тени, скрестив руки, и смотрел на происходящее с тем спокойствием человека, который давно смирился с тем, что любой исход его устроит.

— Правила простые, — сказал мужчина, которого мне никто не представил, — крепкий, коротко стриженный, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими предплечья в старых, побелевших шрамах. — Ты продержишься против меня до тех пор, пока солнце не встанет полностью над той стеной. — Он кивнул на восточную стену двора, ещё затенённую, но с уже наметившейся сверху раскалённой каёмкой. — Устоишь на ногах, останешься в сознании — считается, что тело выдержало. Проиграешь мне раньше — тоже не смертельно, если успеешь сдаться и уйти в тень. Но чем дольше ты продержишься, тем больше света успеет тебя коснуться, пока ты будешь драться, а не убегать. Так что выбирай сам, чего ты боишься больше — меня или солнца.

— Это что, изощрённая метафора моего испытательного срока? — Часть меня, отстранённая и до отвращения спокойная, отметила, что юмор в такой момент — это либо признак здравого рассудка, либо первый симптом того, что он окончательно меня покинул.

Мужчина не улыбнулся.

— Начали.

Первый удар я пропустил полностью. Ни замаха, ни смещения плеч — боец просто исчез из фокуса, и в следующее мгновение в правое подреберье врезался чугунный таран. Раздался сухой, отчётливый треск ломающейся кости. Ударная волна выбила меня из вертикали, мир провернулся, и я с размаху приложился спиной о брусчатку. Мозг рефлекторно попытался скомандовать лёгким вдохнуть, но лёгкие не работали — кислород новому телу был без надобности, а вот разрушенный каркас грудной клетки мгновенно заблокировал движения.

— Вставай, — сказал он без злобы, ровно констатируя факт. — Свет не ждёт.

Я заставил себя встать. Внутри, прямо под кожей, началось жутковатое движение: чужая кровь жадно вцепилась в повреждённые рёбра, стягивая обломки кости на живую, и эта спешная штопка тут же отозвалась вспышкой голода в желудке. Чинить меня было нечем, кроме меня самого.

Следующие три минуты превратились в методичное избиение. Я не умел драться, но привычка упрямо искала в хаосе порядок — и порядок был: боец не импровизировал, а повторял один и тот же цикл. Полтора шага дистанции, короткая пауза, пока он выбирал цель, затем взрывной выпад с весом всего тела. Беда была во времени: он двигался быстрее, чем мои нервы успевали донести до рук, что делать. Я успевал заметить, куда идёт удар — челюсть, солнечное сплетение, бедро, — но тело опаздывало с блоком на полсекунды. Каждый пропущенный удар стоил мне драгоценных граммов крови, уходивших на регенерацию, а тень тем временем неумолимо сжималась.

Первый прямой луч зацепил моё левое плечо, когда я в очередной раз отлетел от его прямого удара. Боль оказалась не термической — она была химической, едкой, абсолютной. Словно на обнажённую мышцу плеснули концентрированную кислоту. Ткань рубашки истлела мгновенно, под ней за секунды вздулся чёрный волдырь, и запах палёного мяса ударил в нос. Рассудок заклинило на одной мысли: солнце не просто жгло, оно отнимало у клеток саму способность к регенерации.

— Ещё немного, — сказал боец, отступая на полшага — не из милосердия, а чтобы дать боли время дойти до меня в полную силу. — Или сдавайся сейчас, в тень, пока свет тебя не добрал целиком.

Я посмотрел на восточную стену. Каёмка расширилась — уже не тонкая линия, а полноценный клин рассвета, наступающий на двор неторопливо и абсолютно неотвратимо. Ещё минут пять, может, семь — и он затопит нас целиком.

Часть меня — рациональная, взвешивающая риски, та самая, что четыре года строила карьеру на умении вовремя остановиться, — прямо кричала: сдавайся, живым к следующему испытанию вернёшься быстрее, чем мёртвым ни к какому. Но было и другое — то, что молчало три дня в запертой комнате, вспоминая, как Дарина резала себе вены снова и снова, не сдаваясь, пока не отдала последнюю каплю, — и оно не позволило мне сделать этот шаг назад.

— Нет. — Голос сорвался на середине слова.

Боец пожал плечами — моё решение явно не стало для него сюрпризом и уже не слишком его интересовало — и снова пошёл в атаку.

Следующий выпад шёл по дуге — короткий, безжалостный хук, нацеленный точно в левый висок. С такой силой он просто раздробил бы мне черепную коробку. В этот раз аналитический расчёт и предсмертная паника сошлись в одной точке: я увидел удар раньше, чем он начался, понял, что блок не успеет, — а тело наконец перестало ждать, пока я решу. Внутри глухо щёлкнуло — так рвётся поводок, — и весь оставшийся запас сил сгорел разом, в одном броске.

Мир вокруг смазался. Я оказался в трёх метрах от того места, где стоял, до того, как успел осознать, что двинулся, — и в тот же момент внутри разлилась пустота, точно из меня выкачали не воздух, а саму способность стоять на ногах. Колени подогнулись. Голод, который весь день тлел где-то на периферии, взорвался в полную силу, требовательный и оглушительный. Глаза резко защипало жаром — я не видел себя со стороны, но по тому, как дёрнулся боец, отступив на полшага, понял: мой взгляд только что стал другим.

— Вот оно, — тихо сказал кто-то из старейшин за моей спиной — кажется, Агафон Захарович, но я не мог обернуться, чтобы проверить. — Рывок. Без обучения, без подготовки — сам прорвался. Глаза-то как вспыхнули.

Боец остановился, чуть склонив голову, оценивая меня по-новому.

— Быстро. Грязно, но быстро.

Свет тем временем не остановился ради нашего маленького открытия. Клин рассвета дополз до середины двора, и я, шатаясь, понял, что стою почти на самой его границе — ещё шаг назад, и меня накроет целиком.

— Заканчиваем, — сказал боец. — Ты продержался. Дольше, чем я рассчитывал, если честно.

Но отступать было уже некуда — за спиной у меня, я это чувствовал даже не оборачиваясь, тень стены закончилась на полметра раньше, чем я думал. Первый шаг назад вывел плечо прямо под утренний свет.

Боль опередила меня — не локальная, как в первый раз, а сразу по всей спине, будто на кожу вылили кипяток одним широким движением. Я упал на колени, и в этот момент откуда-то из глубины — из того же места, где секунду назад родился рывок, — снова поднялась волна чужой, унаследованной силы: не такая резкая, но достаточная, чтобы заставить тело рвануть последним отчаянным броском в спасительную тень у самой стены, туда, где утро ещё не победило до конца.

Я упал в эту тень лицом вниз, на ледяную брусчатку, и остался лежать. Обожжённая кожа на спине стягивалась в мучительных спазмах: чужая кровь спешно затягивала обугленные волокна, но цена этого восстановления оказалась сокрушительной. Внутри мгновенно образовалась чёрная, вымораживающая пустота — будто экстренное исцеление выпило весь мой внутренний резерв до последней капли.

Голод накатил оглушающей, пульсирующей волной прямо в затылок. Дёсны обожгло ноющей болью, а в нос ударил концентрированный, невыносимо манящий запах чужой тёплой крови — бойца, старейшин у стены, всего живого вокруг. Моё ненужное человеческое дыхание сбилось: остатки рационального разума судорожно пытались удержать контроль над телом, которое сейчас было готово впиться зубами в первое попавшееся горло.

— Тело выдержало. — Боец смотрел не на меня, а поверх моей головы, в сторону старейшин.

— Едва, — отозвался Агафон Захарович, поднимаясь со стула. — Но выдержало. Уведите его с солнца и дайте напиться, пока он окончательно не сорвался в безумие.

Меня подняли — на этот раз бережнее, чем в ночь похищения, — и уволокли вглубь коридоров, прочь от слепящего света. Первое, что мне сунули в дрожащие руки ещё до того, как усадили на стул, — тяжелый гранёный стакан, до краёв наполненный тёмной, густой кровью. Я вцепился в него с животной, унизительной жадностью, не успев даже включить рассудок. Тело среагировало быстрее мысли: жидкость обожгла горло металлическим жаром, и этот глоток мгновенно потушил пожар в затылке, послав по венам волну густого, пьянящего тепла. Только когда стакан опустел, ко мне подступили с банкой тёмной, пахнущей горькими травами мази — от неё обугленная спина занемела, а боль от ожогов стихла быстрее, чем я рассчитывал. Никто не поздравлял меня. Формальное признание, которое зачитал один из старейшин официальным, скучающим тоном — «Арсений, не рождённый Дома Чёрной Луны, обращённый вне закона, прошедший испытание Пробуждения Хищника, признаётся низшим членом дома без права голоса» — прозвучало скорее как акт о списании непригодного имущества, чем как приём в семью.

Дамиан задержался лишь на секунду у самого выхода. Он окинул меня коротким, взвешивающим взглядом — так смотрят на новичка, который всю смену валился с ног, но не свалился, — не выказав ни досады, ни облегчения. Ему было достаточно самого факта: инструмент уцелел, регламент соблюдён. Не дожидаясь конца зачитывания формулы, он молча развернулся и вышел в коридор.

Агафон Захарович задержался последним. Он подождал, пока комната опустеет, а потом молча положил передо мной на стол тонкую картонную папку — ту самую, серую, безликую, какие заводят на любое незначительное дело в любой бюрократии мира.

— Тебе стоит на это взглянуть. Прежде чем ты решишь, что где-то там, за нашими стенами, у тебя ещё осталась какая-то жизнь, в которую можно вернуться.

Внутри лежало немного: распечатка новостной заметки, две страницы протокола, ксерокопия какого-то официального бланка. Я читал медленно, потому что часть мозга отказывалась складывать буквы в слова быстрее, чем требовалось для самозащиты.

Заметка — короткая, на три абзаца, с сайта одного из городских новостных агрегаторов — сообщала об исчезновении тридцатилетнего москвича, ушедшего вечером из дома и не вернувшегося; на третьи сутки дело закрыто, наиболее вероятная версия следствия — несчастный случай на воде, тело не найдено, поиски прекращены «в связи с исчерпанием возможностей». Три дня. Столько понадобилось, чтобы человека вычеркнули из города окончательно, — и я почти не сомневался, что скорость эту обеспечили не следователи. Мне было двадцать пять, а не тридцать — деталь, вписанная то ли по чужой небрежности, то ли намеренно, чтобы окончательно размыть меня для любого, кто попытался бы найти совпадения. Протокол — сухой, казённый, с подписью следователя, которую я никогда не видел, — фиксировал закрытие дела за отсутствием состава преступления. Бланк оказался копией заявления об увольнении по собственному желанию, поданного от моего имени в компанию, где я проработал четыре года, — с моей подписью, которую я тоже не ставил, но которая была неотличима от настоящей.

— Это... — начал я и не смог закончить фразу.

— Быстро, я понимаю. — В голосе Агафона Захаровича не было злорадства, лишь холодная хирургическая точность наставника, вскрывающего нарыв без наркоза. — Но у нашего Дома длинные руки и отлаженные протоколы. Твой человеческий след зачищен без права на восстановление. Родные уже смирились с фактом твоей гибели и скоро оформят свидетельство. Друзья вздохнули и выпили за упокой. На твоё рабочее место в понедельник выйдет другой человек. Тебя вычеркнули из реестра живых так чисто, словно ты был случайной опечаткой.

Я смотрел на бланк с чужой подписью — виртуозно сымитированной моей собственной рукой, — и пальцы онемели. Это било глубже и страшнее любого солнечного ожога: ожог хотя бы оставался на коже, а здесь из-под меня разом вынули всё, на чём я стоял. Моя личность, двадцать пять лет планов, бессонных ночей, карьерных побед и человеческих привязанностей превратились в стопку казённой макулатуры толщиной в три миллиметра.

— Вы добиваете меня? — выговорил я через силу, глядя прямо в его бесстрастные глаза. — Чтобы я сломался окончательно?

— Наоборот, — сказал Агафон Захарович, поднимаясь. — Многие в твоём положении какое-то время живут иллюзией, что однажды смогут вернуться. Ломает не знание, что возвращаться некуда, — ломает надежда, которую слишком долго не отнимали. Отсюда и до конца это твой единственный дом. Чем раньше примешь, тем больше у тебя шансов.