Дом Чёрной Луны

— Дамиан Саввич, — тихо сказал кто-то за моей спиной, тоном, каким вслух называют диагноз.

В паре шагов от меня он остановился, и чужая кровь в моих венах отозвалась на его близость резким, болезненным спазмом. Я невольно напрягся, а он продолжал смотреть на меня с тем же спокойствием.

— Значит, вот что осталось от дочери Никиты Владимировича. — Голос был ровный, светский, без единого нажима. — Случайный сосуд для наследия правящей линии.

— Меня зовут Арсений.

Этим я ничего не менял, но на «сосуд» откликаться не собирался.

Уголок его губ едва заметно дрогнул, но до улыбки дело не дошло. Он помолчал секунды две.

— Мне это неинтересно. Меня интересует, что мне теперь с тобой делать.

Он повернулся к старейшинам, и все разом затаили дыхание.

— Я услышал достаточно. И у меня уже есть решение.

Глава 3 Пробуждение Хищника

— Я не буду тебя убивать, — сказал Дамиан Саввич. — Пока не буду.

Голос у него не изменился ни на полтона. Так читают с листа пункт регламента, когда от чтеца ничего не зависит. Только в этом пункте стояло, жить мне или нет. За его спиной старейшины стояли молча — никто не шелохнулся, никто не кашлянул. От этой неподвижности у меня свело плечи. Крик было бы легче вынести.

— Прецедента нет, — продолжил он. — Значит, мы его создадим сами, на моих условиях. Если твоё тело выдержит первое испытание дома — Пробуждение Хищника, — ты останешься. Рядовым. На самой нижней ступени, без права голоса, без покровительства. Просто ещё одна пара рук в доме, который в них отчаянно нуждается. Если не выдержит — вопрос решится сам собой, и мне не придётся марать руки твоей смертью официально.

— А если я откажусь? — Я и сам слышал, как глупо это звучит в моём положении.

Уголок рта у него дёрнулся — на полсекунды, не дольше, второй раз за ночь: первый — минуту назад, когда я назвал своё имя. Улыбкой это не стало и теперь, лицо сразу разгладилось.

— Ты уже не откажешься. Ты умер в глазах человеческого мира ещё до того, как переступил порог этого дома. Возвращаться тебе некуда.

Я хотел спросить, что он сделал, но Дамиан уже отвернулся. Угрозы без подробностей обычно оставляют для того, чтобы человек сам додумал худшее. С этим у меня и без него всё было в порядке.

Меня заперли на третьем этаже. Комната была маленькая: три шага от двери до окна, на окне решётка, кровать застелена туго, без единой складки. Я проверил дверь, потом решётку. Дверь не поддалась, прутья тоже. В квартире запоры срезало одним ударом, а мне не удалось даже погнуть решётку. Может, ещё не оправился после обращения? Из окна между шторами виднелась часть стены, и по ней нельзя было даже понять, куда меня поселили относительно входа. Сколько ждать, никто не сказал.

Первое время я сидел на краю кровати, не снимая обуви. Всё ещё казалось, что сейчас за мной вернутся: забыли что-то спросить, передумали, решили закончить разговор. За дверью прошли, шаги удалились. Я встал, прислушался и некоторое время держал ладонь на ручке, хотя открыть дверь с этой стороны уже пробовал.

Тишины в комнате не было: в стене что-то едва слышно потрескивало, из коридора доносился шорох. Я повернул голову, и ткань воротника царапнула шею с такой отчётливостью, что захотелось её оттянуть. Оттянув воротник, замер и прислушался. Прежде такие звуки удавалось заметить только в бессонные ночи, когда начинал слушать всё подряд. Теперь они лезли сами, мешали удержать мысль. За дверью ещё раз скрипнуло, но сколько ни прислушивался, понять, далеко ли этот звук, не удалось.

За всем этим я почти не слышал собственного сердца.

Я прижал два пальца к запястью. Подержал, сдвинул их немного в сторону, надавил сильнее. Слабый толчок почувствовал уже тогда, когда собирался убрать руку. Следующего пришлось ждать. Проверил на шее — там было легче найти пульс, но между толчками успевал усомниться, не пропустил ли один из них. Потом положил ладонь на грудь и сидел, прислушиваясь к редкому, едва ощутимому биению.

Зато грудь поднималась. Я только теперь заметил, что всё это время дышу — часто, неглубоко, как после тяжёлого разговора. Попробовал задержать дыхание. Сначала считал про себя, потом сбился и начал заново. Никакого знакомого давления в груди не появилось. Я мог вдохнуть, мог выдохнуть, а когда снова втянул воздух, это получилось так же легко, как пошевелить рукой.

От этой послушности стало хуже. Мне нужен был хоть какой-то понятный предел: вот здесь заболит, здесь придётся вдохнуть, здесь тело заставит меня сделать то, что положено. Вместо этого оно позволяло сидеть без дыхания, пока под ладонью изредка отзывалось сердце. Я дожидался каждого толчка и всё равно не мог привыкнуть к паузам. Опустил руки на колени.

Голод никуда не делся. Он появился ещё после обращения, мучил в дороге, а теперь, когда перестали водить по комнатам и задавать вопросы, ему больше ничто не мешало. Я машинально провёл ладонью по животу. Тот оставался спокойным. Тянуло глубже, вдоль спины, и от этого напряжения хотелось встать, пройтись, что-нибудь найти. Только в комнате искать было нечего.

За окном посветлело. Полоска между шторами стала серой, затем белёсой. Сел у стены, подальше от окна, и снова попробовал собрать в голове события прошедшей ночи.

Но мысли всё равно возвращались к Дарине.

Я прокручивал последний час её жизни раз за разом, пока не поймал себя на одном: уже не помнил, вздрагивала ли она перед смертью или сам дорисовал эту деталь, чтобы в памяти было хоть что-то, кроме того, что я ничего не смог. Попытался вернуться к тому, что знал наверняка, — к её рукам, к лезвию, — и согнулся, упёршись локтями в колени. От воспоминания некуда было отвести глаза.

Когда сделать ничего нельзя, составляют список вопросов и ставят их по порядку: это хотя бы похоже на контроль. Я составил свой. Что именно со мной произошло. Что теперь нужно телу. Что за испытание назначил Дамиан и можно ли к нему подготовиться.

С первым вопросом разобраться не получалось. Ответ «стал вампиром» ничего не объяснял. Мне обещали проверить тело, но никто не сказал, чем. Силой? Болью? Способностью выполнять приказ? Я поднялся и прошёл от двери к окну, остановившись у края шторы. Три шага. Развернулся, прошёл обратно. В этой комнате можно было готовиться разве что к хождению по комнате.

Один раз я постучал. Подождал и постучал ещё, уже сильнее.

— Когда за мной придут?

Ответа не было. Услышав через некоторое время шаги в коридоре, я прижался к двери и повторил вопрос. Шаги не остановились. Остался стоять у двери, злясь на себя за то, что вслушиваюсь вслед.

Обычной еды мне не принесли. Крови тоже.

День прошёл в ожидании звука ключа. То ложился, то снова садился, а рука всё тянулась к запястью. Я уже знал, как долго придётся ждать толчка, и злился на себя, но пульс проверял снова. Иногда удавалось надолго закрыть глаза. Было ли это сном, понять не мог: открывал их с той же мыслью, с которой закрыл, а за окном уже менялся свет.

К вечеру полоска между шторами погасла, но край кровати, складка на покрывале и тёмные прутья у окна остались видны. Я отвернулся от окна и попробовал разглядеть дверь. Та тоже была видна, хотя раньше в такой темноте пришлось бы идти к ней на ощупь. Разглядывая ручку, пытался решить, радоваться ли хоть этому. Но думал всё о том же: сколько ещё мне позволят сидеть здесь.

На второй день голод усилился. Занять себя мыслями больше не удавалось. Он вмешивался в каждую: стоило услышать шаги, и я поднимал голову раньше, чем успевал решить, хочу ли видеть того, кто идёт. Несколько раз ловил себя у двери, прислушивающимся так жадно, что становилось стыдно. Чего я ждал? Стакана? Человека?

Я отходил от двери и садился на кровать, сцепив руки. Назвать вслух, чего теперь хотелось телу, было страшнее, чем снова проверить пульс. К долгим паузам между слабыми толчками под пальцами уже успел привыкнуть.

Об испытании я думал всё чаще. Если им нужна была ещё одна пара рук, зачем держать её взаперти и морить голодом? Может быть, это уже было частью проверки. Я перебирал слова Дамиана, пытаясь вытащить из них хоть какое-то полезное условие, но он сказал только «выдержит». Ни срока, ни правил, ни того, что посчитают отказом.

Когда дверь откроется, сначала спрошу. Не пойду молча туда, куда поведут, как в первую ночь. Представил, как стою перед Дамианом и требую объяснить регламент, и коротко рассмеялся. В тесной комнате смех прозвучал чужим.

К концу вторых суток ждать стало тяжелее, чем бояться. Заслышав шаги, успевал подняться и снова садился, когда они проходили мимо. За дверью продолжалась какая-то жизнь. Ночью я лежал с открытыми глазами и старался не возвращаться к последним минутам Дарины. Тогда возвращались слова про испытание, и я опять прислушивался.

На рассвете третьего дня за мной пришли. Полоса между шторами и решёткой уже посерела. Когда открылась дверь, я сидел на кровати. Поднялся слишком быстро, схватился за её край и лишь потом выпрямился.

Вопрос о правилах пришлось оставить до двора.

Двор оказался внутренним: со всех четырёх сторон его закрывали стены особняка. Квадрат брусчатки, тёмной от старости, шагов тридцать на тридцать. Посередине стоял сухой фонтан, на дне чаши лежали прошлогодние листья. Меня привели туда ещё затемно, но небо на востоке уже серело. Всю жизнь такая серость обещала мне новый день. Теперь я смотрел на неё и пытался вспомнить всё, что когда-либо слышал о вампирах и солнце.

Старейшины расселись вдоль восточной стены. Стулья принесли специально, пальто у всех были застёгнуты наглухо, будто на официальном мероприятии. Агафон Захарович сидел с краю, руки сцеплены на коленях, и изучал меня так же, как в первую ночь. Регина Аркадьевна держала на коленях раскрытую книгу. Дамиан не сел вовсе и стоял поодаль, у боковой стены, скрестив руки на груди. Я посмотрел на него, но он не подал знака, что заметил мой взгляд.

— Правила простые, — сказал мужчина.

Мужчину мне не представили. Он был крепким, коротко стриженным, в тёмной рубашке с закатанными до локтя рукавами. На предплечьях белели старые шрамы.

— Продержишься до тех пор, пока солнце целиком не поднимется над той стеной. — Он кивнул на восточную стену двора. — Останешься к этому моменту на ногах и в сознании — испытание пройдено. Тогда я отойду и пропущу тебя в тень. Упадёшь раньше — поднимайся. Если уже не сможешь встать, останешься здесь. Свет до тебя доберётся. Вытаскивать никто не будет.

Он встал между мной и восточной стеной. За его плечом сидели старейшины, а за моей спиной верхние ряды противоположной стены уже порозовели. До брусчатки свет пока не добрался.

— Это что, изощрённая метафора моего испытательного срока? — Шутка вылезла сама, и я не знал, хороший это признак или первый симптом того, что рассудок меня покидает.

— Начали.

Первый удар я пропустил. Ни замаха, ни смещения плеч — боец просто пропал из фокуса, и в правое подреберье вошёл кулак. Он вложился в удар, шагнув вперёд, и меня снесло с ног. Кость треснула сухо и отчётливо, двор провернулся, и я приложился спиной о брусчатку — плашмя, всем телом.

Попытался вдохнуть, но грудь дёрнулась по привычке, и под рёбрами резануло так, что я замер. Пульс едва прощупывался, без воздуха уже обходился, а вот боль никуда не делась. Так и лежал, раскрыв рот, пока у стены скрипел по камню стул — кто-то из старейшин переменил позу.

— Вставай, — сказал боец без злобы. — Свет не ждёт.

Со второй попытки всё-таки удалось встать: на первой ладонь съехала по брусчатке. Справа под кожей тянуло и покалывало. Острая боль понемногу менялась, но стоило разогнуться, как снова резало под рёбрами. Вместе с этим усилился голод. Я ещё не понимал, что именно происходило с переломом, только чувствовал, сколько сил отнимала каждая попытка удержаться прямо.

Потом он бил меня несколько минут подряд.

Драться я не умел. Первые разы даже не понимал, куда смотреть: следил за руками, пропускал шаг и получал удар прежде, чем успевал что-нибудь сделать. После третьего начал замечать повтор. Полтора шага до меня, короткая пауза, выпад всем телом. Менялось место, куда он попадал, а я всё пытался угадать его по взгляду.

От удара в челюсть зубы сомкнулись на языке, рот залило собственной кровью. Следующий пришёлся в бедро, ногу отбросило назад, я поехал по камню и чуть не сел. Только тогда до меня дошло, что поднимать руки мало — я каждый раз оставался там, где меня собирались ударить.

Я попробовал отойти в сторону, но боец достал и там, хотя уже вскользь. В следующий раз снова опоздал.

Удары теснили меня к западной стене. Боец оставался со стороны глубокой тени, и, чтобы вернуться туда, мне пришлось бы пройти мимо него. Я несколько раз смотрел ему за плечо, прикидывая, как это сделать, и за один такой взгляд получил в лицо. Он дождался, пока я выпрямлюсь, и двинулся снова.

Первый прямой луч зацепил левое плечо, когда я в очередной раз отлетел от его удара.

Ожог заставил забыть о рёбрах. Под тканью будто провели раскалённым железом и оставили его там. Я рванулся в сторону, прикрывая плечо ладонью, но успел увидеть, как рубашка потемнела и задымилась. Пахнуло палёным — от меня самого.

В тени боль осталась такой же сильной. Боль под рёбрами хотя бы менялась, а плечо жгло непрерывно, всё сильнее. Я не знал, куда деть руку.

— Ещё немного. — Боец отступил на полшага.

Я оглянулся. Свет спустился по западной стене донизу и лёг на камни вдоль неё. Пока меня били, я отступил почти к самой его границе. Безопаснее было впереди, за бойцом, ближе к восточной стене. Над её краем уже показывалось солнце, и смотреть туда было больно глазам.

Хотелось сесть прямо на камни и хоть немного передохнуть. Плевать на испытание, на Дамиана, на весь этот Дом. Но плечо всё ещё горело после одного короткого касания света. Если лягу и не смогу подняться, так будет со всем телом. Умирать здесь, под их взглядами, не хотел.

Боец снова пошёл в атаку.

Приближаясь, он повернул плечо. Левый кулак шёл мне в висок. Я уже знал, что не успею поднять руку, но всё равно поднимал и отшатывался в сторону.

Дальше я ничего не решал. Внутри коротко щёлкнуло, будто лопнул поводок. По ногам ударил жар, перед глазами на миг всё затянуло красным туманом, и меня бросило в сторону прежде, чем успел даже испугаться.

Три метра я пролетел раньше, чем понял, что двинулся, — и совсем не туда, куда целился. Ноги проехали по брусчатке, меня развернуло, но удалось удержаться. Кулак бойца прошёл мимо, а я уже издали услышал, как он рассёк воздух.

Колени подогнулись. Голод, который все эти дни не давал покоя, вдруг стал таким, что я перестал понимать, как терпел его раньше. Выпрямился, упёршись ладонью в бедро, но ноги тряслись. Глаза щипало и жгло изнутри.

Боец дёрнулся и сделал полшага назад. Он смотрел мне в лицо.

— Вот оно, — сказали сбоку, от стены, негромко. По голосу — Агафон Захарович. Посмотреть, кто заговорил, не решился — боялся пропустить следующий удар. — Рывок. Без обучения, без подготовки — сам прорвался. Глаза-то как вспыхнули.

Боец остановился, чуть склонил голову набок. Прежде он смотрел сквозь меня на место следующего удара, теперь следил за каждым моим движением.

— Быстро. Грязно, но быстро.

Я не ответил. Слово «рывок» ничего мне не объясняло. Хотелось отойти ещё немного, подальше от света, но после первого броска боялся пробовать снова — вдруг опять понесёт неизвестно куда. И на месте едва держался: щадил побитое бедро, переступал и от этого шатался всё сильнее.

Боец сделал шаг ко мне, и я поднял руки. Он остановился, посмотрел поверх моего плеча на брусчатку, затем на восточную стену. Свет всё ещё лежал позади. Бросок отнёс меня дальше от западной стены, но я всё равно коротко поглядывал вниз, проверяя расстояние до света.

Какое-то время мы стояли друг против друга. Я ждал удара и боялся моргнуть. Едва руки опускались, поднимал их снова. У стены Регина Аркадьевна впервые за утро что-то записала в книгу.

Наконец боец повернул голову к востоку. Нижний край солнца поднялся над стеной, я увидел это краем глаза и сразу отвёл взгляд.

— Заканчиваем, — сказал он. — Ты продержался. Дольше, чем я рассчитывал, если честно.

Он опустил руки и пошёл ко мне, а я всё ещё ждал удара и попятился прежде, чем понял, что делаю. Нога скользнула по камню. Отступил дальше, чем собирался, и плечо снова попало под свет.

Податься вперёд не удалось — колени подвели. Оседая, согнулся почти вдвое, подставив спину солнцу. Меня обожгло от лопаток до поясницы, рубашка задымилась. Я упал на колени и увидел перед собой ноги бойца, а рядом с ним — тёмную брусчатку, до которой нужно было добраться.

Полноценного рывка уже не получилось. В ногах на мгновение вспыхнул остаток того жара, и меня дёрнуло вперёд и вбок, мимо бойца — так близко, что едва не задел его. Выставив руки, упал лицом вниз уже в тени.

На этом всё кончилось. Я попробовал подтянуть колено и не смог.

Холодный камень прижимался к щеке. Спину жгло так же, как на свету, при каждом движении боль растекалась к бокам, и я лежал, боясь даже повернуть голову. Никакого облегчения, кроме того, что солнце больше на меня не попадало, не было. Плечо тоже горело. Боль под рёбрами теперь терялась за жжением ожогов.

Голод пульсировал в затылке. Дёсны ныли, глубоко и тупо. Кто-то подошёл, и запах крови — тёплый, мучительный — свёл челюсть. Я видел край чужой обуви и хотел подняться к человеку, дотянуться до него ртом. От этой мысли меня затрясло, хотя сил пошевелиться почти не оставалось.

Три шага до ближайшего горла. Я не мог сделать и одного, но продолжал смотреть туда.

— Тело выдержало, — боец говорил поверх моей головы, в сторону старейшин.

— Едва, — отозвался Агафон Захарович, поднимаясь со стула. — Но выдержало. Уведите его со двора и дайте напиться, пока он окончательно не сорвался в безумие.

Меня подняли — бережнее, чем в ночь похищения, — и уволокли вглубь коридоров, прочь от света. Всё равно при первом движении я застонал: сдвинулась рубашка на спине, под рёбрами резануло, и ноги снова подкосились. До комнаты меня почти донесли.

Ещё до того, как усадили на стул, мне сунули в руки тяжёлый гранёный стакан, полный до краёв тёмной густой крови. Руки тряслись, и она плеснула через край на пальцы.

Чья?

Успел подумать об этом — и о том, что собираюсь пить чужую кровь. Я попытался отвести стакан от лица, но уже подносил его ко рту. Запах ударил в голову, губы коснулись края, и первый глоток прошёл прежде, чем успел себе запретить.

Я пил жадно, захлёбываясь, придерживая стакан обеими руками. Кровь отдавала металлом. От этого вкуса меня должно было вывернуть, а я наклонял стакан всё выше. Напряжение в затылке начало отпускать, по телу разливалось тепло. Только когда на дне ничего не осталось, смог опустить руки.

На пальцах ещё была кровь. Я поймал себя на том, что подношу их к губам, и положил ладонь на стол.

Ко мне подошли с банкой мази — тёмной, пахнущей горькими травами. Пока освобождали спину от ткани, я вцепился в край сиденья. Под мазью сначала повело холодом, затем кожа онемела, и через минуту-другую жжение отступило настолько, что я смог разжать зубы. Когда мазь нанесли и на плечо, я увидел вздувшийся волдырь. Ожог остался. Разогнуться по-прежнему мешали рёбра.

Пока мне обрабатывали спину, со двора вошли Дамиан и старейшины. Поздравлять меня никто не стал. Агафон Захарович прочитал признание — официально, со скукой в голосе:

«Арсений, не рождённый Дома Чёрной Луны, обращённый вне закона, прошедший испытание Пробуждения Хищника, признаётся низшим членом дома без права голоса».

Регина Аркадьевна внесла запись в книгу, не поднимая головы. Приём в семью звучал как акт о списании непригодного имущества, зачитанный вслух.

Дамиан задержался у выхода. Скользнул взглядом по моим рукам, по пустому стакану, посмотрел в лицо. Ни досады, ни облегчения я не заметил. Хотелось спросить, доволен ли он. Только едва ли это прозвучало бы ровно. Он развернулся и вышел в коридор, не сказав ни слова.

Агафон Захарович уходил последним. Он подождал, пока комната опустеет, и молча положил передо мной на стол папку — тонкую, из серого картона, без надписи на обложке. Такие заводят на любое мелкое дело в любой конторе мира.

— Тебе стоит на это взглянуть. Прежде чем ты решишь, что где-то там, за нашими стенами, у тебя ещё осталась какая-то жизнь, к которой можно вернуться.

Внутри лежало немного: распечатка новостной заметки, две страницы протокола, ксерокопия бланка. Читал медленно, то и дело возвращаясь к началу предложения: каждое слово было знакомо, но смысл написанного не укладывался в голове.

Заметка была короткая, три абзаца, с сайта одного из городских новостных агрегаторов. Тридцатилетний москвич вечером ушёл из дома и не вернулся, на третьи сутки дело закрыли. Версия следствия — несчастный случай на воде, тело не найдено, поиски прекращены «в связи с исчерпанием возможностей».

На третьи сутки. Ещё сегодня на рассвете меня вывели во двор после двух суток взаперти. А они уже успели прекратить поиски. Я перечитал эту строчку, потом посмотрел на Агафона Захаровича. Он ждал.

Мне было двадцать пять, а не тридцать. Цифру вписали то ли по чужой небрежности, то ли нарочно: чтобы никто, кто станет искать совпадения, меня по ним не нашёл. Протокол — две страницы казённого текста с незнакомой подписью следователя — закрывал дело за отсутствием состава преступления. Бланк — ксерокопия заявления об увольнении по собственному желанию. Моё имя, компания, где я отработал четыре года. Внизу подпись, и подпись моя.

Я её не ставил. Отличить её от настоящей не смог бы даже я.

— Это… — Второго слова не нашлось.

— Быстро, я понимаю. — Злорадства у Агафона Захаровича в голосе не было, ни капли. Он говорил терпеливо, давая мне время дочитать. — Но у нашего Дома длинные руки и отлаженные протоколы. Твой человеческий след зачищен без права на восстановление. Родные уже смирились с фактом твоей гибели и скоро оформят свидетельство. Друзья вздохнули и выпили за упокой. На твоё рабочее место в понедельник выйдет другой человек. Тебя вычеркнули из реестра живых, и вычеркнули чисто, по форме.

Я не отрывал глаз от бланка. Откуда он знал про родных? Кто им говорил, что произошло, что именно сказал? Хотел спросить и не спросил: передо мной лежала моя подпись, выведенная чужой рукой до последнего завитка на заглавной букве. А он стоял рядом и перечислял, кто уже обошёлся без меня.

Пальцы на листе онемели. Это было хуже ожога на плече: ожог хотя бы сидел на коже, снаружи, а тут из-под меня вынули пол. Двадцать пять лет. Планы на год вперёд, ночи без сна перед сдачей, победы по работе, люди, без которых я не представлял себе недели, — всё это он предлагал мне оставить здесь, вместе с четырьмя листами.

— Вы добиваете меня? — На эти три слова ушло больше сил, чем на подъём с брусчатки. Я смотрел ему в глаза, и они не менялись. — Чтобы я сломался окончательно?

Агафон Захарович помолчал секунды две.

— Наоборот. Многие в твоём положении какое-то время живут иллюзией, что однажды смогут вернуться. Ломает не знание, что возвращаться некуда, — ломает надежда, которую слишком долго не отнимали. Другого дома у тебя больше не будет. Чем раньше примешь, тем больше у тебя шансов.

Дверь за ним закрылась, и в комнате остались я, стакан и папка. На дне стакана подсыхала тёмная плёнка. Вкус крови всё ещё держался во рту. Что было страшнее — то, как жадно я её пил, или то, что теперь, немного придя в себя, не мог честно сказать, что отказался бы от второго стакана?

Я снова посмотрел на заявление. Ухожу по собственному желанию — так написал за меня чужой человек. За меня уже решили, где жить, кому подчиняться и что я будто бы сделал сам.

Дарина тоже не спросила, хочу ли я стать вампиром. Но становиться удобной парой рук для Дамиана по собственному желанию не собирался.

Я убрал заявление под остальные листы и закрыл папку.

Глава 4 Даэлла

Две недели после испытания я провёл в основном на коленях. В буквальном смысле: каждые несколько дней меня отправляли в новый угол дома отскребать пыль и воск, копившиеся годами. Никто из кровных обращённых не хотел заниматься уборкой. Статус «низший член Дома без права голоса» на деле означал то же, что «стажёр без оклада». Мне вручили тряпку, ведро и скребок. По обращению со мной было ясно, что меня здесь терпят, а не ждали. Четыре года назад всё началось с такой же стажировки — в конторе на полсотни человек. Правда, там рук не хватало, и за три года можно было дорасти до тимлида. Здесь пока выдавали только новые участки пола.

Я оттирал воск со ступеней в западном крыле. Снаружи оно выглядело целее остальных, а внутри почти до потолка поднимались строительные леса. Скребок то и дело срывался на толстых слоях воска. Услышав за спиной шаги, продолжил скрести: ещё не хватало, чтобы проверяющий застал меня без дела. Шли, правда, легко и быстро. Те, кто обычно заглядывал проверить работу, ступали тяжело, всей подошвой.