Дом чёрной луны

— Виктор, — снова сказала Даэлла, резче.

— Мне интересно другое, — продолжил он, будто её и не было рядом. — Все шепчутся, что ты якобы прошёл испытание. Едва-едва, если верить рассказам. Хочу проверить сам, насколько это «едва».

Он толкнул меня — не сильно, скорее демонстративно, ладонью в грудь, — но за этим толчком стояла явная, хорошо считываемая даже мной готовность продолжить, если я не дам нужной реакции: страха, извинения, отступления.

Я не отступил. Уверенности в себе для этого не требовалось — просто часть меня, помнящая три дня в запертой комнате и рассвет, наступающий на брусчатку, отказывалась в принципе понимать, что такое «отступить» перед кем-то, кто ни разу не смотрел смерти настолько близко в лицо.

— Я бы попросил не трогать меня руками, — сказал я, — прежде чем это перестанет быть вопросом вежливости.

Лицо у него изменилось: раздражение оттого, что жертва не ведёт себя как жертва, сменилось азартом. Он ударил — быстро, метя мне в лицо, и на этот раз я его увидел, но недостаточно ясно, чтобы полностью уклониться: кулак задел скулу вскользь, развернув голову, и вкус собственной крови немедленно наполнил рот металлическим жаром.

И тогда тело приняло решение само — не спросив меня, как исполнитель, которому надоело ждать, пока начальство договорится. Сознание отрубили на секунду, и я успел заметить только одно: из жил выжали всё, что там было, и расплачиваться за это буду я. Потом.

Рывок вышел сокрушительным и резким, разорвавшим дистанцию в ноль. Я даже не увидел самого движения — только финал: Виктор, сметённый с места, пролетел метра два и с сухим треском разломал спиной составленные у стены стулья. По залу прокатился единый сдавленный вдох. Я стоял ровно там, где мгновение назад стоял он, с гудящими от перегрузки мышцами и ладонями, вибрирующими от выброса чудовищной мощности, а за глазными яблоками полыхал тот самый едкий багровый жар, который на вампирском языке означал предельную боевую активность ядра.

Голод, взорвавшийся вслед за рывком, оказался таким сильным, что на пару секунд затопил всё остальное — даже страх, даже разум. Я почувствовал, как что-то во мне тянется к запаху крови в собственном рту, к пульсу окружающих людей, к самому воздуху, будто он был сделан из чего-то съедобного, и в этой волне на миг стало по-настоящему трудно вспомнить, зачем вообще нужно было останавливаться.

— Арсений. — Голос Даэллы прорезался сквозь этот гул откуда-то сбоку, тихий, но твёрдый, как рука, схватившая за плечо. — Смотри на меня. Не на него. На меня.

Виктор поднимался с пола медленно, цепляясь за обломки стульев, с ошеломлением и бешеной, ядовитой яростью на лице. Но смотрел на меня уже не только он. По залу прокатилась волна тяжелого, звенящего молчания. Старая гвардия в первом ряду замерла: Агафон Захарович впервые подался вперед, вперив в меня тяжелый свинцовый взгляд, а Регина Аркадьевна медленно приподняла бровь, оценивая увиденное с ледяной, почти протокольной настороженностью. Ирина Глебовна одна не повернула головы в мою сторону — смотрела на обломки стульев, на Виктора, куда угодно, только не на меня. Это я запомнил быстрее, чем следовало бы. Для них это не было банальной потасовкой молодняка — они безошибочно прочли силу, которой у уличного выскочки быть не могло.

Хуже всего был взгляд Дамиана Саввича у дальней колонны. Он не шелохнулся, не сделал ни жеста, но его темные, немигающие глаза зафиксировали меня с тем цепким, препарирующим интересом, с каким хищник изучает неожиданно обнажившийся клык жертвы. Я понял, что совершил критическую ошибку: спасая челюсть от удара Виктора, я только что показал всему совету Дома единственную карту, которую собирался держать закрытой до конца.

Глава 6 Первая нить

Старейшины так и не успели подняться дальше первого движения — весь зал будто наткнулся на невидимую стену на полушаге, и тяжёлая, готовая выплеснуться тревога, копившаяся последние секунды, разом осела, не найдя выхода. Развязка наступила быстрее, чем я рассчитывал, и без единого удара с чьей-либо стороны.

— Достаточно, — произнёс голос, и я не сразу понял, что он принадлежит Агафону Захаровичу, который каким-то образом успел оказаться между мной и Виктором раньше, чем тот поднялся на ноги. — Виктор, ты спровоцировал столкновение на глазах у всего совета. Арсений защищался. На этом инцидент закрыт — если, конечно, ты не хочешь официально оформить его как вызов, со всеми вытекающими формальностями и рисками для тебя лично.

Виктор, судя по мгновенно изменившемуся выражению лица, вызова совершенно не хотел. Он буркнул что-то невнятное — на извинение не тянуло, но и новой угрозы в этом не звучало, — и позволил себя увести кому-то из своих, бросив на меня напоследок взгляд, обещавший, что этот разговор ещё не закончен, просто отложен.

Голод во мне тем временем стихал медленно и неохотно, будто нашкодивший зверь, не желающий признавать поводок. Даэлла всё ещё держала меня за плечо, и только когда зал опустел почти полностью, я осознал, что мышцы под её пальцами были напряжены не только у меня.

— Ты в порядке? — спросила она, отпуская наконец руку.

— Определение «в порядке» у меня в последнее время сильно расширилось, — сказал я. — По текущим меркам — да.

Агафон Захарович задержался рядом чуть дольше остальных, глядя на меня с тем же изучающим выражением, что и в первую ночь, только теперь в нём читалось не удивление перед фактом моего существования, а осторожная переоценка того, чем это существование обернётся для дома.

— Второй рывок за месяц, — сказал он тихо, скорее себе, чем мне. — Без обучения, без контроля. Тебе стоит начать заниматься этим всерьёз, пока это не начало заниматься тобой.

Спросить, у кого именно мне следует учиться, я не успел — он ушёл, и вопрос так и остался висеть без ответа ещё на неделю вперёд.

Я смотрел ему вслед и только тогда по-настоящему понял то, что весь этот вечер молча демонстрировал мне зал: Дом Чёрной Луны не решает конфликты — он их останавливает. В словах Агафона Захаровича разница почти не заметна; на деле она огромна: остановленное не значит закрытое, оно просто откладывается до момента, когда его станет уже некому остановить.

* * *

Расследование, если это громкое слово вообще было применимо к тому, чем я занимался следующие несколько дней, обошлось без торжественного решения его начать — скорее накопившаяся, почти клиническая потребность хоть в чём-то разобраться однажды просто взяла верх. Я слишком долго плыл по течению — сначала шока, потом выживания, теперь тихой рутины дома, который меня терпел, но не принимал, — и часть меня, привыкшая раскладывать любую неопределённость на управляемые задачи, наконец потребовала хоть одного ответа на вопрос, который не отпускал меня с самой первой ночи: кем была Дарина, и что случилось с человеком, чью фамилию я теперь, по сути, носил вместо своей.

— Расскажи мне про её отца, — попросил я Даэллу однажды вечером. Мы разбирали очередную партию хозяйственных поручений в цокольной кладовой — тесной, душной каменной клетушке без единого окна, где под потолком жалобно гудела голая тусклая лампа. Тяжелые дубовые полки, заставленные инвентарем и пыльными склянками, местами опасно провисли под собственным весом, от осыпающейся штукатурки тянуло застарелой известковой пылью, а из угла ползла сырость, въевшаяся в кладку десятилетия назад. Весь этот особняк походил на дряхлеющего титана, чьи раны не лечили, а лишь стыдливо прикрывали ветошью. — Про законного главу. Того, кого сменил Дамиан.

Она замерла. Пальцы со списком в руках сжались так, что плотная бумага с сухим хрустом смялась, а взгляд метнулся к приоткрытой двери кладовой, нервно сканируя коридор за нашими спинами.

— Заткнись, — прошептала она, и в её голосе не было привычного раздражения — только плотный, придушенный страх. — Даже не произноси этого вслух.

— Я просто хочу понять, во что вляпался, — тихо ответил я.

— Те, кто задавал этот вопрос до тебя, больше ничего уже не спросят, — отрезала она, резко отворачиваясь к полке. — Это не та тема, с которой можно ходить по дому, если ты планируешь дожить до следующей осени.

Руки у неё едва заметно подрагивали, когда она безуспешно пыталась разгладить испорченный лист.

Дальше я сменил тактику на что-то мягче: прямые вопросы уступили место вскользь брошенным фразам за общим ужином фамильяров и младших членов дома, где меня, по крайней мере, не выгоняли из-за стола. Упоминание «прежнего главы» роняло разговор в тишину быстрее, чем любая другая тема, которую я успел затронуть за месяц, — быстрее даже, чем упоминание моего собственного, неудобного статуса. Люди не злились. Они просто резко находили себе другое занятие: разливали чай, поправляли скатерть, вспоминали неотложное дело в другом конце дома.

Ужинали на кухне, в единственной комнате дома, где к вечеру собирались те, кому положено есть. Плита советского образца, трещина через потолок под пожелтевшим скотчем, длинный стол под клеёнкой. Фамильяры ели картошку с тушёнкой; младшие обращённые сидели с ними за компанию, с чашками чая, к которому не притрагивались. Мне наливали такую же чашку, и я держал её так же, как они, — чтобы было чем занять руки.

Разговор в тот вечер шёл про котлы. Отопление в доме обсуждали так, как у меня на прошлой работе обсуждали премии: с надеждой и без иллюзий. Я дождался паузы между двумя репликами и вставил свою:

— А при прежнем главе с котлами так же было?

Стол сделал то, что делал всегда. Седой фамильяр, тот самый, что поправлял портьеру в дальнем зале, поднялся за чайником. Женщина напротив пододвинула ко мне хлеб, которого я не просил. Кто-то вспомнил про текущий кран наверху и вышел. Пауза уложилась в три секунды, и закрыл её молодой обращённый, сидевший ближе всех к плите.

— Про прежнего не знаю, меня поздно обратили. А порядок в доме — это к Виктору. Ряжские тут соль, у них на всё есть как правильно.

— Виктор со мной разговаривал один раз, — сказал я. — Кулаком.

— Вот и не лезь второй. — Он отхлебнул из чашки, к которой до этого не притрагивался.

Про котлы договорили без меня. Стол пустел, и я остался мыть посуду вместе с седым фамильяром: хозяйственные поручения были единственным моим правом в этом доме, и отказываться от него я не собирался. Он мыл, я вытирал. Минуты две мы молчали, потом он сказал, не поворачивая головы:

— Здесь не помнят вслух. Ни про кого. Так заведено.

— Я заметил.

— Не заметил. Ты спросил. — Он поставил тарелку в сушку. — Те, кто спрашивал до тебя, больше не спрашивают. Тебе это уже говорили, я слышал по тому, как ты спросил.

Я вытирал тарелку дольше, чем ей требовалось. Он смотрел не на меня — на дверь, приоткрытую в тёмный коридор. Тот же взгляд, что у Даэллы в кладовой, только у Даэллы был статус, который можно потерять. У него, по всем раскладам, которые я успел построить, статуса не было вовсе, и терять ему было нечего. Он всё равно смотрел на дверь.

— Нам тут обещают. Годами. Ждут, и я жду. Об этом со мной не заговаривай, и я с тобой не заговорю.

Я промолчал.

Он вытер руки о полотенце, которое я держал, и ушёл первым.

Закономерность выстроилась быстрее, чем я рассчитывал: не было ни одного человека в этом доме — ни старого, ни молодого, ни рождённого, ни обращённого, — который согласился бы произнести о прежнем патриархе больше одного нейтрального предложения. Это не было похоже на скорбь. Скорбь обычно многословна, ей нужно выговориться. Это было похоже на страх — тщательно выдрессированный, въевшийся настолько глубоко, что даже спустя годы никто не рисковал его нарушить.

Занятно, подумал я, откладывая эту мысль в тот же аналитический реестр, в который откладывал всё с ночи обращения. Если хочешь понять, где у организации спрятан труп, ищи не то, о чём все говорят слишком много. Ищи то, о чём все молчат слишком одинаково.

Единственным человеком в доме, кто хотя бы теоретически мог знать правду и при этом уже показал мне какую-то долю доверия, оставался Агафон Захарович. Я подловил его спустя три дня в одном из немногих отремонтированных крыльев особняка — небольшой комнате, заставленной стеллажами от пола до потолка, где пахло старой бумагой, кожей переплётов и чем-то смутно похожим на ладан.

— Архив, — пояснил он, не оборачиваясь, когда я замер в дверях. — Моя вотчина. Пришёл мыть здесь пол, или у тебя другой повод?

— Хотел спросить, можно ли что-то почитать про историю дома, — сказал я. — Раз уж мне, судя по всему, предстоит провести здесь неопределённо долгий срок, хотелось бы понимать, во что я вписался, не только на уровне бытовых правил.

Он смерил меня долгим взглядом — тем самым, что я уже научился читать как «проверяю, врёшь ли ты», — но кивнул и указал на один из дальних стеллажей.

— Общая история дома — вон там, читай сколько хочешь, это не тайна. — Он помедлил, прежде чем добавить: — Родословные книги — в этом шкафу. Официальные, заверенные, с записями о каждом рождённом и обращённом за последние три века. Тоже не тайна формально. Но советую не задерживаться на определённых страницах дольше, чем требует простое любопытство.

Он вышел, оставив меня одного, — и я не мог решить, было ли это предупреждением, испытанием или, возможно, единственной формой помощи, какую Агафон Захарович мог себе позволить, не нарушая какого-то собственного, невидимого мне обязательства молчать.

Родословная книга оказалась тяжёлым, переплетённым в потемневшую кожу томом, где страницы велись по-разному в зависимости от эпохи: где-то убористым канцелярским почерком, где-то — уже машинописью, вклеенной поверх рукописных страниц. Я листал её медленно — так после недель разговоров с уклончивыми сотрудниками наконец читаешь, как в компании всё устроено на самом деле, — и, честно говоря, испытывая от этого почти неуместное профессиональное удовлетворение.

Пока глаза бежали по строчкам, я машинально разложил по полочкам тех, кого узнал за первую неделю, — привычка сводить путаницу к короткому досье. Агафон Захарович — архив дома и, кажется, единственная в нём совесть, тщательно скрываемая. Регина Аркадьевна — порядок и ведомость, в которой посчитаны все, включая меня. Демьян Осипович — молчит, пока не заговорит, а заговорив, гасит любой шум в зале. Всеволод Родионович — мастер не привлекать внимания. Ирина Глебовна — не спорит, запоминает. Пять карточек без единой понятной мотивации.

Записи о прежних патриархах шли подробно, почти дотошно: даты обращения, значимые победы в поединках за территорию, дети, внуки, обстоятельства смерти — где от старости, где в честном поединке за пост, один раз даже с примечанием о том, какой конкретно техникой был нанесён смертельный удар. История дома, судя по всему, не стеснялась своей жестокости, пока речь шла о делах давно минувших дней.

Никита Владимирович Ряжский. Принятие Главенства Дома — 1889 год. Пресечение полномочий — ноябрь 2016 года. Обстоятельства смерти: несчастный случай.

Всё. Ни дат подробнее года, ни описания обстоятельств, ни привычной канцелярской дотошности, которой был расписан абсолютно каждый предыдущий патриарх дома за три века. Одна строка, суше и короче любой другой на этих страницах, будто её вписывал человек, которому было физически неприятно задерживаться на этом месте дольше необходимого.

Я поднёс страницу ближе к свету настольной лампы и провёл подушечкой пальца по строке. Новая физиология сработала точнее любого оптического сканера: сверхчувствительная кожа мгновенно уловила едва заметный микрорельеф — верхний слой плотной бумаги здесь был аккуратно срезан лезвием, оставив шероховатую, истончённую полосу. А следом обострённое обоняние различило под запахом вековой пыли и дублёной кожи тончайший, въевшийся в волокна след едкого химического смыва. Не грубая мазня дилетанта — ювелирная, профессиональная зачистка, рассчитанная на то, что ни один смертный глаз или обычный взгляд сородича не станет читать страницу с дотошностью человека, который ищет, где не сходится.

Сердце — то немногое, что от него ещё билось в моей новой физиологии, — пропустило глухой, тяжёлый удар.

Фальсификация в официальном реестре Дома — не просто нарушение регламента. По законам сородичей это было преступлением, за которое выжигали целые ветви рода. Тот, кто соскоблил подлинную запись о гибели Никиты Ряжского, не просто скрыл расправу над законным патриархом — он расчистил дорогу на трон Дамиану. И Агафон Захарович, отправляя меня именно к этому шкафу, прекрасно знал, что я здесь найду.

Расследование перестало быть теоретической задачей для адаптации к новой жизни. Теперь у меня в руках была первая зацепка — и вместе с ней чёткое понимание: если кто-то в этом особняке поймёт, какую именно страницу я только что прочитал кончиками пальцев, мой собственный «несчастный случай» впишут в эту книгу задним числом уже к следующему утру.

Глава 7 Кровь как данные

— Ещё раз, — сказал Агафон Захарович. — И на этот раз постарайся вызвать рывок сам, а не ждать, пока это сделает за тебя чужой кулак.

Три недели ежевечерних занятий в пустом, отремонтированном крыле архива приучили меня к тому, что «постарайся» в его устах означало «будем сидеть здесь до рассвета, если понадобится». Я закрыл глаза, попытался нащупать внутри себя то самое ощущение проваливающейся нити, которое до сих пор приходило только само, без спроса, — и в очередной раз не нашёл ничего, кроме собственного раздражения и растущего голода.

— Не идёт, — сказал я, открывая глаза. — Как обычно.

— Идёт, — возразил он, — просто не так, как ты ожидаешь. Ты пытаешься включить это усилием воли, как будто это мышца. Это не мышца. Это дверь, которую открывает не сила, а необходимость. Твоё тело слушается только настоящей опасности, а не твоего желания произвести на меня впечатление.

— Обнадёживающе. Значит, единственный способ мне поучиться — это регулярно оказываться на волосок от смерти.

— Именно поэтому, — сказал он с той сухой прямотой, которая за месяц стала мне почти привычной, — я всё чаще думаю, что дело не в тренировке рывка как такового. Ты сидишь на пороге следующей ступени и не решаешься перешагнуть.

Я моргнул.

— Формирование Ядра Тьмы? — уточнил я. — Ты упоминал об этом вскользь, но без матчасти. Как вообще устроена эта ваша градация?

Агафон Захарович опустил руки на спинку старого дубового стула и посмотрел на меня с привычной педантичностью лектора, вынужденного повторять азы нерадивому студенту.

— Очень примитивно, если отбросить велеречивый туман, который так любят напускать молодые хищники вроде Виктора, — сухо начал он. — Первая ступень — Пробуждение Крови, или состояние неофита. В тебе уже есть чужая кровь, твои рефлексы разогнаны, тело не стареет и способно сращивать кости за часы. Но ты — всего лишь решето. Сила входит с пищей и тут же рассеивается в пустоту. И пока ты решето, тебя проще всего потерять: сорвавшийся неофит, который начал брать кровь как попало и где попало, выжигает себе рассудок за считаные месяцы. Получается гуль — бессмысленная, вечно голодная падаль, которую Дом пускает в расход при первой же зачистке.

— Звучит как предельно неэффективно устроенный процесс, — заметил я.

— Потому что это не процесс, а инкубационный период, — отрезал Агафон Захарович. — Вторая ступень — Пробуждение Хищника; её ты прошёл во дворе на рассвете, и прошёл, будем честны, чудом. Тело перестроилось под новую природу, и один случайный луч тебя больше не убьёт. Третья — то самое Ядро Тьмы. Кристаллизация первичного узла. Вся сила, которую ты поглощаешь, перестаёт течь хаотично и связывается в постоянный внутренний контур. С этого момента вампиру открыта Кровавая хватка — воздействие уже не на собственное тело, а на чужую кровь и плоть напрямую. Рывок у тебя и так есть с прошлой ступени; здесь он просто перестаёт быть единственным, что у тебя есть. Дальше — три ступени Тени: Зарождение, Формирование, Трансформация. Собственная тень отделяется от тебя и становится сперва соглядатаем, потом оружием, потом второй твоей шкурой. Седьмая, последняя в этом Шаге, — Восхождение. Выше этой ступени в нашем доме не стоит никто. Дамиан Саввич — на ней же, просто на самом её пике, и старейшины всё равно ниже даже его. А то, что лежит за Восхождением, тебе знать пока рано: досюда доживает один из сотни.

Он замолчал, вглядываясь в моё лицо.

— Обычно новообращённому требуются месяцы, если не годы изнурительных боёв и литры чужой эссенции, чтобы уплотнить этот узел. Но то, что дремлет в тебе, слишком тяжело для простого неофита. Твой сосуд трещит по швам. Ты либо выплавишь Ядро сегодня ночью, либо твоя собственная кровь разорвёт тебя изнутри при следующем бесконтрольном выбросе.

* * *

Ритуал, который он провёл в ту же ночь в самой дальней, сводчатой комнате архива, начался без пафоса. Круг из оплывших восковых свечей на каменных плитах, тяжёлый фолиант на аналое, глухой голос Агафона Захаровича. Он читал речитатив на гортанном, архаичном наречии, от звуков которого воздух в комнате словно сгустился до плотности холодного сиропа. Я уже слышал эти интонации — именно так шептала Дарина в ту ночь, когда вливала в мои разорванные вены своё проклятое наследство.

— Обычно для кристаллизации Ядра неофиту вливают концентрированную кровь сира или поверженного врага, — не прерывая мерного ритма, бросил Агафон в короткой паузе между строфами. — Это даёт готовый шаблон структуры. У тебя шаблона нет — только сырая мощь, которая тебя сейчас пожирает. Не пытайся давить её волей. Заставь её замкнуться в круг.

Слова формулы ударили по вискам, как низкочастотная вибрация. Хаотичный жар, неделями бродивший в мышцах, вспыхнул ослепляющей болью. В груди, там, где когда-то размеренно билось человеческое сердце, начался стремительный коллапс — и в эту же секунду реальность архива треснула и рухнула в бездну. Я понял это только потом, задним числом: чистой крови для ритуала не было — значит, со дна поднялась не она, а кровь самой Дарины во мне, и вместе с силой всплыл её собственный слепок той ночи. Воздух в лёгких превратился в раскалённый медный пепел, в уши ударил отвратительный, влажный хруст дробимых костей, а перед глазами вместо каменного пола разверзся кровавый морок. Я не просто видел — я физически захлёбывался чужой агонией: холодный сквозняк и запах остывающего воска, леденящий ужас перед силуэтом в дверях и глухой, придушенный всхлип где-то совсем рядом, сразу оборвавшийся, — чей, я понять не успел. Чужая столетняя боль хлынула в моё сознание, сдирая слой за слоем собственную память, грозя раздавить личность и оставить вместо меня пустую, безумную оболочку. Сцепив зубы до скрежета эмали, я заставил свой рассудок сработать как гидравлический пресс — схватил этот пульсирующий кошмар и с нечеловеческим усилием вдавил его вглубь, утрамбовывая хаос в одну плотную точку. На миг показалось, что рёбра с хрустом выгнутся внутрь, но за чудовищным сжатием последовал ледяной, мёртвый штиль — монолитный узел силы завязался в постоянный замкнутый контур. Дрожь в пальцах оборвалась, а пространство вокруг обрело пугающую, выверенную до последней трещины в камне чёткость.

Пламя свечей разом вытянулось в струну и с сухим хлопком погасло, расколов оплывший воск. Каменные плиты вокруг меня затянуло тонкой, хрустящей плёнкой ледяного инея, а воздух выморозило до звона. Я сидел на полу, жадно хватая ртом стылую пыль архива и чувствуя, как в груди ровно, гулко и тяжело пульсирует новый центр тяжести — монолитный, ледяной, готовый подчиняться мысли. В абсолютной темноте медленно зажглись два фосфоресцирующих огонька — глаза Агафона Захаровича. Чиркнула спичка, выхватив из мрака его лицо: бледное, напряжённое до судороги в скулах, с выражением человека, который стоял рядом с детонирующим снарядом и чудом уцелел.

— Багровый венчик, — произнёс он глухо, не отводя колючего взгляда от моих зрачков, где всё ещё дотлевал рубиновый отсвет чужой смерти. — Цвет держится не за чистоту крови, а за мощность самого всплеска: у обычного неофита при кристаллизации глаза едва вспыхивают тусклым янтарём, и на большее у него просто не хватает силы. Такой густой алый я видел только у тех, кто на порядок старше тебя. И то, что ты не сорвался в бешенство прямо сейчас... — Он сделал короткую, давящую паузу, медленно стряхивая пепел со спички: — Либо твой аналитический ум крепче гранита, либо ты просто не понял, на краю какой бездны только что удержался.

— Ощущается так, будто мне вскрыли череп и залили внутрь расплавленный свинец, — с трудом разжимая онемевшие челюсти, выдавил я.

— Зато рассудок на месте, — сухо подытожил Агафон Захарович, хотя в его позе всё ещё сквозила скрытая готовность к атаке. — Первичный контур встал. Теперь проверим, во что отлилась эта сила. Буквально.

Он протянул мне руку, на запястье которой темнел свежий надрез — обычная у вампиров проба для только что завязанного узла силы. Капля рубиновой влаги застыла на бледной коже. — Дотронься. Попробуй навязать спазм или импульс боли. Проверим плотность твоей хватки.