Дом Чёрной Луны

Джони Рейн

Дом Чёрной Луны

Глава 1 Ночь обращения

[18+ — глава содержит сцены жестокого насилия]

Она втащила меня в квартиру на последнем этаже глухой брежневки рывком — цепко и без суеты, так что я не успел даже упереться в косяк. Девушка едва доставала мне до плеча, но мне так и не удалось разжать её пальцы. Тяжёлый засов щёлкнул трижды, следом глухо лязгнула цепочка. Я шагнул за порог комнаты, и дальше этих четырёх стен для меня ничего не осталось — ни лестницы, ни улицы, ни города за окнами. Первое, что запомнилось точно, — не боль. Запах.

Кровь пахла металлом и жжёным сахаром. Запах шёл то ли из открытой раны на моём запястье, то ли отовсюду сразу. Воздух вдруг стал плотным, и, казалось, я дышал им даже через кожу.

— Не дёргайся, — сказала Дарина. Голос у неё звучал ровно, но издалека, как через два закрытых окна. — Ещё немного.

Я не дёргался. Не мог. Комната плыла по-настоящему: тени по углам ползли в стороны и стягивались обратно, свечи то разгорались всё ярче, то съёживались до едва заметных точек. Где-то внутри головы контрастность выкручивали на максимум, а потом резко сбрасывали в ноль.

Теперь я сидел на полу, спиной к дивану, и держал её руку у самого рта. Дарина сидела вплотную ко мне, сжав моё запястье. Между нашими руками блестело что-то тёмное. Кровь. Много крови — гораздо больше, чем должно быть от одного пореза. Она уже пропитала ковёр под нами. Я смотрел на пятно, на выступ у самого края, похожий на полуостров, и пытался вспомнить, на какой карте видел такой. Мысль была бесполезной, но я держался за неё и поэтому не тонул.

— Дарина, — сказал я, пытаясь поймать её лицо взглядом. Оно не держалось на месте. — Дарина, тебе нужно в больницу.

— Больница не поможет. — Она улыбнулась слабо, одним уголком рта. На второй уголок сил уже не хватило, и от этой половины улыбки у меня заныло под рёбрами. — Тут другое лечится, Арсений.

Моё имя прозвучало так, будто она знала меня всю жизнь, хотя познакомились мы всего полтора часа назад. За это время она успела почти силой затащить меня в съёмную квартиру на окраине, по дороге обрывками объясняя про судьбу и долг. По лестнице подъезда я шёл следом: её грубые ботинки на шнуровке глухо стучали по ступеням, над плотными чёрными колготками покачивался край красно-чёрной клетчатой юбки. На вид выпускной класс, а говорила тоном человека, привыкшего решать за других. Всю дорогу у меня не получалось свести одно с другим.

Квартиру готовили заранее. Мебель сдвинули к стенам, окна затянули чёрной строительной плёнкой на армированном скотче, зеркало в прихожей завесили серым пледом. Вокруг ковра шла граница из соли и пепла, местами уже стёртая. Помещение — под одну задачу, и задача была не бытовая.

Тогда я решил, что имею дело с сектанткой или с человеком, у которого не всё в порядке с головой. Остался только потому, что за полчаса до того, как мы вошли в квартиру, она сказала три вещи обо мне самом. Их не мог знать никто, кроме меня. Четыре года я разбирал чужой бизнес на процессы и узкие места, а здесь удовлетворился тем, что объяснение у неё есть и получу его позже.

Она резала себе вены, снова и снова, тонким изогнутым лезвием ножа из деревянной шкатулки. На крышке были вырезаны символы, не похожие ни на один из знакомых мне. Каждый раз Дарина срезала новую полосу кожи на запястье и подносила руку к моим губам. Я считал порезы. Третий. Четвёртый. На шестом сбился и начал заново. Сбиться было можно, перестать считать — нет.

— Пей. — Дарина прижала запястье к моим губам. — Пожалуйста, пей, не останавливайся.

Дважды пытался оттолкнуть её руку, но оба раза лишь крепче сжимал запястье. Кровь была густой и горячей, первые секунды от неё подступала рвота. А потом вкус изменился, стал приятным, и я с ужасом почувствовал, что хочу ещё. Мне не хотелось пить её кровь, но стоило запястью отдалиться от губ, как всё тело подавалось следом.

— Хорошо, — прошептала Дарина.

Её взгляд скользнул по моему лицу. Кожу на скулах стянуло, под нижней губой жгло. Я снова то различал каждую мелочь, то терял её лицо среди расплывшихся теней. В V-образном вырезе чёрной кофты белела шея, и от этой белизны Дарина казалась ещё тоньше. Ровный взрослый тон, которым она говорила со мной весь вечер, уходил. Голос стал тихим, почти детским.

— Хорошо. Получается.

— Что получается? Дарина, что происходит?

Я снова попытался отвести голову, но шея не послушалась.

Она не ответила сразу. Достала из той же шкатулки истрёпанный лист пергамента, исписанный строчками на языке, который видел впервые: завитки пополам с острыми углами и ни одной знакомой буквы. Зажала его между пальцами, мокрыми от крови, и начала читать вслух. От каждого слова хотелось зажать уши. Дарина извлекала звуки не на выдохе, а на вдохе, сухие гортанные щелчки вперемешку с низким гулом, и читала гладко, монотонно, явно не в первый раз.

Свечи по всей комнате разом вспыхнули. Пламя вытянулось до потолка и погасло. Комната ушла в полную темноту, но я, к своему ужасу, продолжал видеть. Не хуже, чем при свете. Лучше.

Я видел трещину в штукатурке над окном, которую раньше не замечал. Видел пыль, медленно оседавшую на пол. Видел лицо Дарины, когда она подалась вперёд. Верхние пряди тёмно-рыжих волос были убраны назад, остальные скользнули с плеча. Ещё на лестнице я заметил, какие они длинные — ниже лопаток. Теперь они касались моей руки.

У неё на висках я различал синие вены. На побелевшем лице веснушки проступили резче. Глаза оказались серо-голубыми, гораздо светлее тёмных бровей, но зрачки расширялись, оставляя всё меньше радужки. Потом она прижалась лбом к моему лбу.

Я пытался удержать в голове порядок происходящего. Сначала кровь, потом отказало тело, теперь вижу в темноте. Не успевал привыкнуть к одному ощущению, как приходило следующее, сильнее прежнего. Глаза болели, кожу тянуло, а пальцы всё крепче сжимали её руку. Не понимал, сколько ещё выдержу.

— Дарина. — Голос звучал ниже, глубже — совсем не мой. — Дарина, тебе плохо. Хватит. Останови это.

— Не могу. — Она попыталась засмеяться, вышло похоже на всхлип. — Это так работает. Начала — теперь только до конца.

— До какого конца?

Она чуть отстранилась и подняла на меня глаза. Тёмные, почти чёрные — и заученной уверенности, с которой она весь вечер вела разговор, в них больше не было. Нижняя губа дрогнула, Дарина прикусила её. Кажется, только тогда я увидел, как ей страшно.

— До моего.

У меня сжалось под рёбрами. Она знала, чем всё кончится. Тратила на меня последние минуты своей жизни, а я останусь с её кровью в венах, когда её самой уже не будет.

Хватка Дарины за последние минуты ослабла: её пальцы едва касались моего запястья. Она уже не могла меня удержать, но отпрянуть снова не удалось — собственное тело не желало отпускать её руку. Рот сам тянулся к новому порезу на предплечье — четвёртому с тех пор, как я начал счёт заново. Под ладонью всё реже бился её пульс, и теперь я считал уже удары. Прикинул, сколько ей оставалось при таком расходе, — и результат себе не назвал.

— Всё правильно, — выдохнула она мне в висок. — Так и должно быть. Не борись, просто… прими.

— Что я приму? Кем я…

— Собой. — Она вдруг улыбнулась — на этот раз целиком, обоими уголками, тепло, без усталости. — Просто больше себя, чем ты был. Я видела…

— Что ты видела?

Её пальцы слабели, но всё же сжали мою ладонь.

— Как ты рвёшь его на части, — выдохнула она одними губами. Зрачки её подёрнулись мутной плёнкой, но пальцы вцепились в меня так, что ногти вошли мне в ладонь. Такой силы в этой руке не было с самого порога, и взять её было уже неоткуда. — Не знаю, хорошо это или плохо. Но это единственная надежда, которая у меня была.

Я хотел спросить, кого — «его». Хотел заставить её говорить, потребовать объяснений, но слова застряли в горле. С последним глотком в меня хлынуло тяжёлое, ледяное, старше меня на века — будто в вены закачали ртуть.

Звуков вдруг стало в сто раз больше, и пришли они все разом. На полу в метре от нас остывал расплавленный воск, и я слышал, как он стынет. За сотни метров, на проспекте, шуршали по мокрому асфальту шины. Я уже не мог отделить одно от другого, даже закончить мысль.

А в груди у Дарины сердце сухо щёлкнуло и встало. Щелчок был один. Второго не было.

Её рука сползла с моего запястья и легла на ковёр ладонью вверх. Сама Дарина осела ко мне на колени. Стало тихо: пропали воск, проспект, её дыхание, и в ушах остался один звон. Потом ударило моё собственное сердце. Один раз, гулко и так медленно, что до второго удара я успел подумать: а будет ли он?

Порез на её предплечье больше не сочился, качать кровь стало нечем. Только теперь тело послушалось. Я отдёрнул голову так резко, что сам испугался этого движения, и уставился ей на лицо. Темнота уже не мешала, я видел каждую веснушку.

И тут из памяти полезли кадры: случайные встречи, чужой взгляд в толпе, тень в вагоне метро. Прежде думал, что всё это мерещится от усталости. Её лицо вспомнил точно, и не с этого вечера. Шесть недель назад мы столкнулись на улице. Я тогда даже не задумался — принял её за бледную прохожую. Теперь бледность была восковая. Губы посинели, под глазами легли тёмные ямы, а кожа на скулах натянулась так, что проступил череп.

Дарина была мертва. Умерла здесь, у меня на коленях, и отдала мне всю себя, до последней капли. Её кровь во мне больше не была чужой. С каждым медленным ударом сердца она расходилась по венам, и я чувствовал, как меняюсь. Думать о том, что именно меняется, сейчас не мог. Смотрел на Дарину и ждал, что она вдохнёт.

— Дарина, — сказал я один раз, ровно, как говорят в трубку, пока не уверены, что связь оборвалась.

Она не ответила. Я приложил два пальца к её шее и держал их дольше, чем нужно. Всё ждал хотя бы слабого толчка. Под пальцами было пусто. «Мертва», — сказал себе, этим самым словом, и мягче его делать не стал.

Потом меня вырвало, сразу и без предупреждения. Я успел повернуться, прежде чем согнуло пополам, и на полу растеклась вторая лужа. Тоже тёмная, только это была уже не кровь, а то немногое, что осталось в желудке за весь день.

Зубы стучали, и сквозь панику ясно чувствовался голод. Когда пропустишь обед, голод сидит в желудке. Этот сидел везде: в дёснах, в кончиках пальцев, под кожей, даже в костях. Хотел он ровно того, что темнело первой лужей. Между двумя спазмами заметил, что смотрю на кровь, и с трудом отвернулся. Что с этим делать, я не знал, но это была хотя бы первая за вечер задача с понятным условием.

Я осторожно опустил Дарину с колен на ковёр и попятился на четвереньках, пока не упёрся в стену. Попытался глубоко дышать — не помогало. Грудь поднималась и опускалась, но потребности во вдохе больше не было. Приложил два пальца к собственной шее и нашёл пульс не сразу. Он оказался таким редким и тихим, что сначала принял его за отголосок страха.

«Так, — сказал себе тем голосом, которым четыре года назад успокаивал себя перед защитой диплома, а потом — команды перед сдачей трудного проекта. — Так. Что мы имеем?»

Мёртвая девушка на полу съёмной квартиры, и последний, кто видел её живой, — я. Чужая кровь на губах и в венах. Тело, которое дышит только по привычке и требует ещё крови. Слово «вампир» пришло само, но ничего не объяснило. Всё, что я знал о вампирах, было из чужих выдумок, и даже там они были слишком разными.

Смотрел на руку и не узнавал её. Вены, которые раньше еле синели под кожей, теперь шли от запястья до локтя чёткими линиями цвета индиго. Я провёл языком по верхним зубам. Резцы вытянулись и заострились, кончик языка о них кололся. На клыки это ещё не тянуло, но с такими зубами я двадцать пять лет не жил.

На секунду увидел себя в блестящей чёрной плёнке на окне. Лицо обычное, только посеревшее, и всё те же тёмные волосы, которые давно пора было стричь. От радужки остался узкий ободок прежнего цвета, а в зрачке, где всегда была одна темнота, теперь светилась крошечная искра. Я посмотрел ещё секунду. Лицо моё, с глазами решим потом.

— Раз. Два. Три, — сказал вслух, чтобы проверить голос, и замолчал.

Голос стал ниже, и в нём гудели лишние обертоны, которых час назад не было. Испугал меня почти сильнее, чем труп в двух метрах на полу.

Сколько я так просидел у стены, не знаю. В комнате по-прежнему пахло жжёным сахаром, пятно на ковре расползалось медленно, и счёт времени сбился. Минуту. Может, десять. За это время я понял про себя одну вещь: если перестану считать, то закричу, а после этого меня уже ничто не соберёт.

Сначала нужно выяснить, что она со мной сделала и зачем. Дарина отдала мне свою кровь и заплатила за это жизнью. «Как ты рвёшь его на части» — она говорила о ком-то конкретном. И то, что она в меня влила, никому не отдавать, пока не пойму, что это. Кому «никому» — я не знал. Но, глядя на соль вокруг ковра, не мог отделаться от мысли, что о случившемся здесь узнает кто-то ещё.

* * *

А потом снаружи, на лестничной клетке, послышались шаги.

Не одни. Я считал: четверо, пятеро — шаг в шаг. Ступени под ними отзывались по-разному, хотя сами шаги были едва слышны. Доносились обрывки короткого злого шёпота — по-русски, без акцента, тоном, которым отдают приказы.

Входная дверь на тяжёлом тройном засове и цепочке не выдержала третьей секунды. Хватило одного удара: металл запоров срезало, и полотно вместе с коробкой рухнуло внутрь прихожей. На лестнице горела тусклая лампа, и против её света в проёме встали силуэты. Четыре, может, пять. Пересчитал: пятеро. На всех тёмные пальто с высокими воротниками и серебряным шитьём по краю, и на лацкане у каждого один и тот же зажим — узкий полумесяц из чернёного металла.

Первый перешагнул через обломки косяка. Из комнаты мне была видна дверь. Я так и сидел на полу у стены, только поднял голову, и мы сразу встретились глазами. Его глаза поглощали свет лампы, и удивления в них не было. Не взглянув ни на выбитую дверь, ни на тело Дарины, он разглядывал меня, как приёмщик в ломбарде принесённые часы. Взгляд задержался на моих глазах, опустился к испачканному кровью рту и перешёл на руки.

У меня похолодел затылок. Глаз я не отвёл: он изучал меня, я изучал его. Четверо за его спиной ждали на площадке и через порог шагнули только после него. Значит, главный он.

Он молчал секунды три. Полиция так двери не выносит, скорая тем более.

Похоже, они пришли за тем, что Дарина только что отдала мне вместе с жизнью.

Глава 2 Дом, который его не звал

Меня подняли с пола раньше, чем успел решить, стоит ли сопротивляться.

Чьи-то руки — сухие, твёрдые, одни сухожилия — взяли меня под мышки и рванули вверх одним движением, без окрика и слова. Я попытался вырваться, наугад махнул локтем назад и ударил в пустоту. Тот, кто меня держал, сдвинулся, пока я ещё замахивался, и даже хватку не ослабил.

Двадцать минут назад я перестал быть человеком и всё равно оказался слабее всех в этой комнате. Меня можно было поднять и вынести, как коробку. Спорить с этим было нечем, но с ролью коробки я не согласился.

— Тихо, — сказал голос у самого уха, устало и буднично, без всякой злости. — Дёргаться будешь позже, если разрешат.

Мне на голову набросили капюшон из плотной ткани, и мир схлопнулся до звуков. Тело Дарины осталось за спиной, на полу. Я больше не мог даже посмотреть на неё, и от мысли, что в эту квартиру меня уже не пустят, под грудиной всё сжалось.

Дальше я считал. Лестница, пролёт за пролётом. Двое держали за плечи, хотя ноги у меня в общем-то работали. Ещё шаги впереди и сзади — всего пятеро, как было в проёме. На улице пахло мокрым асфальтом и выхлопами, так отчётливо, что заслезились глаза. Хлопнула дверца, потянуло бензином. Меня усадили в машину без грубости и вопросов, пристегнули — пристегнули! — и мы тронулись.

Я сидел в глухом капюшоне в чужой машине, а поперёк груди лежал ремень безопасности. Похищение с заботой о пассажире — посмеяться бы, только меня, похоже, и правда хотели довезти целым. За эту мысль я и держался.

Ехали минут двадцать, может, тридцать. Я запоминал маршрут — секунды разгона, затяжные дуги поворотов, провалы на съездах: три длинных правых, два левых, потом долго прямо. На очередном повороте сквозь шум мотора проступил частый стук сердец. Их было много, совсем рядом, должно быть, на переходе. Невольно прислушался к сердцам и забыл, до скольких успел досчитать. Из воздуховода потянуло живой кровью. Рот наполнился слюной. Сглотнув, подался вперёд, к запаху, пока ремень не натянулся на груди. Пришлось упереться затылком в сиденье и сжать челюсти. За стёклами сигналили, скрипели тормозами, из соседней машины доносилась музыка. Для всех остальных это была обычная московская ночь. А я сидел в общем потоке и хотел вцепиться зубами в кого-то из прохожих, которых даже не видел.

За всю дорогу никто не произнёс ни слова. Я тоже молчал: после того, как меня подняли с пола и надели капюшон, трудно было рассчитывать, что мне станут отвечать. Зато любой мой вопрос сразу показал бы, как мало я понимаю в происходящем.

Мысли всё равно возвращались к Дарине. Она влила в меня свою кровь, изменила изнутри и умерла. В голове крутились её последние слова: «Как ты рвёшь его на части… Не знаю, хорошо это или плохо. Но это единственная надежда, которая у меня была». Кого — его? На что она надеялась? Дарина знала, зачем всё это делает, а я теперь сидел под капюшоном и цеплялся за то немногое, что она успела сказать. Больше спросить у неё было нельзя.

Гул асфальта сменился сухим хрустом гравия под колёсами, и машина сбавила ход. Снаружи закрылись ворота — сначала одна тяжёлая створка, потом вторая, с долгим железным скрежетом. Конвоир справа впервые пошевелился, и два холодных пальца на секунду легли мне на сонную артерию, нащупывая пульс. Груз доехал живым, если это слово ко мне ещё подходило.

— Приехали, — сказал конвоир водителю и повернулся ко мне: — Лишних движений не делай. В глаза Дамиану Саввичу не смотри, пока сам не разрешит.

Имя запомнил. За всю дорогу мне сообщили только его, но теперь хотя бы было понятно, кого опасаться в первую очередь.

Машина встала. Меня вывели, взяв всё теми же сухими руками, и повели по гравию. Камешки разъезжались под ногами, потом начались ступени, и наконец с меня сняли капюшон.

Передо мной стоял трёхэтажный особняк. Я поднял голову: колонны уходили вверх, над окнами белела лепнина, местами скрытая строительной сеткой. Снизу сетка порвалась, и сквозь прорехи можно было разглядеть стены. В одном крыле окна были забиты досками. Вдоль фасада шёл водосток, ближайший ко мне участок трубы держался на проржавевшей проволоке. С чужой кровью на подбородке я стоял и думал, что так выглядят компании, которые когда-то держали рынок, а теперь из года в год переносят ремонт офиса.

— Внутрь.

Тот же усталый голос сзади, и меня подтолкнули к дверям — мягко, но так, что пойти в другую сторону не получилось бы.

Внутри пахло пылью, воском и засохшей кровью. Высокие потолки, рассохшийся паркет, портреты в тяжёлых рамах. Меня провели через анфиладу комнат в зал, где уже ждали. На пороге тихий гул голосов оборвался разом. Похоже, говорили обо мне.

Их было одиннадцать — пересчитал дважды, всё ещё не разжимая челюстей после дороги. Теперь, в тишине, слышались их сердца. После частого стука за окнами машины этот ритм казался неправильным: удар, пауза, за которую я успевал досчитать до трёх, ещё удар. Одни казались старше, другие моложе, но все стояли почти неподвижно. Кто-то кривился, глядя на меня, кто-то рассматривал без всякого выражения. В центре зала никого не было, и все одиннадцать держались вполоборота к пустому месту у дальних дверей. Значит, ждали ещё кого-то.

— Это он. — Женщина лет сорока на вид, в строгом тёмном платье, сказала это остальным и даже не повернула ко мне головы. — Обращённый чужой кровью. Без рода, без прецедента.

— Он здесь, — сказал я. — На случай, если это учитывается.

Никто не ответил.

— Прецедент есть.

Голос был старческий, с трещиной, и звучал негромко, но поверх него говорить никто не стал. Из группы вышел грузный старик, по виду глубоко за семьдесят, хотя в этом доме такие оценки, похоже, ничего не стоили. Лицо у него было тяжёлое, грубо вытесанное, глаза слегка выцвели, но смотрели внимательно.

— Прецедента в смысле закона нет. А в смысле факта — вот он стоит перед нами. Факт всегда старше закона, Регина Аркадьевна, сколько бы вы ни хотели обратного.

— Агафон Захарович, при всём уважении к архивам, дому сейчас не факты нужны, а то, чем мы будем расплачиваться, если Двор узнает, что закон нарушен у нас под носом.

Агафон Захарович подошёл ближе и медленно обошёл меня по кругу. Я поворачивал голову вслед за ним. Остальные держались на расстоянии, а он хотя бы захотел рассмотреть меня сам. Если здесь можно было с кем-то говорить, начать стоило с него.

— Кто тебя обратил?

Он смотрел мне прямо в глаза.

— Дарина. — Голос дрогнул на её имени, и это слышали все одиннадцать. Я сглотнул, но продолжить сразу не смог. — Она… она умерла. В процессе.

По залу прошёл едва слышный общий вдох.

— Она мертва, — повторил кто-то из глубины зала.

— Одна из последних прямых наследниц, что у нас ещё оставались, — сказала Регина Аркадьевна.

Брезгливость с её лица сошла. Она сцепила руки перед собой и то сжимала, то отпускала пальцы. Похоже, боялась. До этого я думал, что они просто решают, куда деть меня, но смерть Дарины, судя по всему, грозила чем-то и им самим.

— Она сама решила. — Злость подступила к горлу, и сдерживать её не стал. — Никто её не заставлял. Она резала себе вены сама, снова и снова, пока…

— Замолчи, — сказала ещё одна женщина, помоложе, и лицо у неё при этом не изменилось. — Ты не имеешь права даже произносить, что она решила. Ты — недоразумение. Живёшь на чужой крови только потому, что она нарушила закон ради тебя, кем бы ты ни был.

Агафон Захарович неторопливо поднял руку, и голоса стихли.

— Он не виноват в том, что произошло. Виновата она, если уж на то пошло. Или, если угодно, виноваты порядки, которые довели прямую наследницу правящей линии до того, что она сочла обращение постороннего своим единственным выходом. Но это уже вопрос не к нему.

— Дом всё равно не может позволить себе такой риск, — сказала Регина Аркадьевна. — Обращать можно только рождённых в своём роду. Стоит этому выйти за наши стены — и мы заплатим всем, что от нас ещё осталось. Он вообще никто — просто человек с улицы, которого она подобрала неизвестно где и зачем.

Меня царапнуло это «неизвестно где и зачем» сильнее всего, что звучало в этом зале. На «зачем» и сам толком не мог ответить. Зато помнил, где видел Дарину до этого вечера: на тротуаре у магазина, ночью, шесть недель назад.

Она шла по тёмной улице от метро — быстро, то и дело поглядывая на экран телефона. Я вышел из круглосуточного с пакетом, в котором звенели две бутылки пива, повернул к подъезду — в голове ещё крутилась работа — и не смотрел, куда иду. Мы столкнулись плечами. Пакет порвался, бутылки с глухим звоном покатились по асфальту.

— Простите, — сказал я и присел за бутылкой. — Не рассчитал траекторию.

Она не выругалась, остановилась и помогла мне перехватить укатившуюся бутылку. Пальцы у неё были ледяными.

Подняв голову, увидел, что она смотрит на меня в упор. Несколько секунд назад спешила, проверяла телефон, а теперь будто забыла и о нём, и о том, куда шла. Зрачки расширились почти на всю радужку. Замешкался, не понимая, что она во мне увидела.

— Ничего, — шепнула она. Голос звенел от напряжения. — Бывает.

Тогда списал всё на стресс жителя мегаполиса, буркнул дежурное «всего доброго» и пошёл дальше. Обычный вечер, случайное столкновение. Теперь её взгляд над разорванным пакетом не давал мне покоя. Почему она так долго смотрела на меня? Может, просто испугалась, а я задним числом искал смысл в каждом движении?

Голос Агафона Захаровича прервал воспоминание.

— Он не человек с улицы. Он теперь один из нас, нравится нам это или нет. Что с этим делать, закон в чистом виде не скажет. Это вопрос политики. А последнее слово в этом доме не за советом старейшин.

Тяжёлые двери в дальнем конце зала разошлись на обе створки.

Вошедший был высок — под метр девяносто, — худощав, с тяжёлыми плечами. Он двигался неторопливо, почти не шевеля руками. Тёмный костюм сидел на нём безупречно. Даже Агафон Захарович и Регина Аркадьевна выпрямились при его появлении.

Он шёл к нам и смотрел только на меня. Запоздало всплыли слова конвоира: «В глаза ему не смотри». Я помнил, чем закончилась попытка сопротивляться в квартире. Следовало бы послушаться и сейчас. Но меня уже привезли сюда под капюшоном и обсуждали так, будто ничего не слышу. Теперь ещё и смотреть нельзя. Отводить глаза не стал, хотя под рёбрами стянуло так, что захотелось отступить. Ни злости, ни любопытства на его лице не было, и от этого становилось только хуже.