Пока у мира есть мы

— Одно ребро сломано. Второе, возможно, треснуло. Ужасные синяки.

— Я тебе говорила.

Он не ответил. Взял бутылочку и начал наносить мазь на полосы ткани — с той же спокойной сосредоточенностью, с которой он вёл переговоры. Его пальцы двигались уверенно, аккуратно накладывая плотные полосы поверх рубашки, затягивая их на моих рёбрах с такой точностью, что я почти не чувствовала боли — только давление и тепло его рук через ткань.

Он не смотрел мне в глаза. Он работал так, будто делал это сотню раз, — без лишнего движения, без неловкости, без намёка на то, что ему это доставляет хоть какое-то удовольствие.

Это было ещё более сбивающим с толку, чем если бы он позволил себе лишнее.

— Готово, — сказал он, затягивая последний узел. — Теперь, когда дышишь, боль должна быть меньше.

Я медленно выдохнула.

— Ты делал это раньше?

— Много раз.

— Для своих людей?

— Для себя. И для тех, кто не мог сделать это сам.

Он поднялся, отошёл к столу и плеснул воды в кружку. Протянул мне.

— Пей.

Я взяла кружку, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Я отдёрнула руку быстрее, чем следовало бы, если бы это был просто случайный контакт. Дэрек заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал.

Я пила воду маленькими глотками. Она была тёплой, почти комнатной температуры, но в горле она прошла как ледяная, и это было хорошо, потому что я отчаянно пыталась не думать о том, что только что произошло.

— Спасибо, — сказала я наконец. Слово вышло почти неузнаваемым, будто я его никогда не произносила.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты ранена, зла, голодна и едва держишься на ногах, а я, к сожалению, слишком заинтересован в том, чтобы ты не умерла в собственной штаб-квартире через несколько часов после того, как я ради тебя поставил на колени королеву.

Я медленно выдохнула.

— Не говори «ради тебя» так, будто это должно меня растрогать.

— Тебя вообще что-нибудь способно растрогать?

— Вид трупа королевы, возможно.

— Хорошо. Значит, у нас всё-таки есть общие точки соприкосновения.

Я подняла на него взгляд. Он даже не улыбался. И вот это уже было хуже, потому что я не понимала, где у него заканчивается насмешка и начинается серьёзность.

— Ты всегда разговариваешь так, будто тебе скучно? — спросила я. — Или только когда врываешься в чужую жизнь без приглашения?

— Только когда пытаюсь не дать одной упрямой женщине угробить себя.

Я резко подалась вперёд.

— Не смей говорить со мной так!

Он не двинулся, только посмотрел на меня сверху вниз тем самым взглядом, от которого хотелось немедленно поставить между нами стол, стену и, желательно, ещё пару вооружённых людей.

— Тогда скажи, как именно мне с тобой говорить, Иса.

Слишком спокойно. Слишком тихо. И слишком близко к тому, чтобы это звучало не как спор, а как что-то совсем другое.

Я стиснула пальцы на краю стола.

— Для начала — перестань произносить моё имя так, будто оно принадлежит тебе.

Его взгляд чуть потемнел.

— Оно мне не принадлежит.

— Слава богам.

— Но я начинаю понимать, почему другие так за него цепляются.

На секунду в комнате стало совсем тихо. Я смотрела на него, не моргая.

— Ты пришёл кормить меня или раздражать? — холодно спросила я.

— И то и другое.

— Тогда с раздражением ты справляешься лучше.

Он коротко выдохнул, будто сдержал смешок, и взял со стола миску.

— Ешь.

— Нет.

— Иса.

— Нет.

— Это не спор.

— Тогда ты плохо понимаешь, с кем разговариваешь.

— Я как раз начинаю понимать слишком хорошо. И да, ты мне никто, Дэрек. Ты — никто.

Он сделал ещё шаг ближе и протянул мне миску. Я не взяла. Тогда он просто поставил её передо мной и налил воды в кружку.

— Если хочешь продолжать ненавидеть меня, — сказал он, — делай это хотя бы не на голодный желудок.

— А если я хочу швырнуть эту миску тебе в лицо?

— Тогда сначала съешь половину.

Я фыркнула.

— Мне нравится, когда ты смотришь так, будто сейчас вцепишься мне в горло.

— Боюсь, однажды ты договоришься до того, что я действительно это сделаю.

— Не исключаю.

Я уставилась на него, пытаясь понять: это снова насмешка или он и правда не видит в моих угрозах ничего особенно пугающего. Лицо у него оставалось слишком спокойным, слишком внимательным.

Я уже собиралась сказать что-то резкое, когда его взгляд вдруг замер.

Его разноцветные глаза остановились на моей шее — там, где пальцы Джо оставили тёмные следы. Ленца, насмешка, та раздражающая уверенность, с которой он разговаривал со мной минуту назад, — всё исчезло в одну секунду. Остался только холод. Спокойный, расчётливый, страшный.

— Это сделал Джо?

Вопрос прозвучал почти ровно. Но я услышала в нём то, чего не слышала раньше, — тихий, очень тихий звон стали под слоем внешнего спокойствия. Я не стала прикрывать шею. Просто посмотрела на него в ответ, и, кажется, этого оказалось достаточно.

Дэрек медленно выдохнул. Его пальцы, лежавшие на краю стола, чуть сжались — единственное движение, которое выдало его. Но голос, когда он заговорил снова, остался всё таким же ровным.

— Понятно.

Одно слово. Но произнесено оно было так, что у меня по спине пробежал холодок.

— Я не просила тебя вмешиваться, — сказала я.

— А я и не вмешиваюсь, — ответил он. — Пока.

Я хотела огрызнуться, бросить что-то резкое про то, что он вообще не имеет права лезть в мои отношения, но Дэрек вдруг поднял руку — коротким, почти ленивым жестом, который, однако, заставил меня замолчать.

— Мы вернёмся к этому позже, — сказал он. — А пока — о деле.

— О каком деле?

— О том, что будет дальше.

Я усмехнулась.

— Дальше? Ты серьёзно? Ты ворвался в мой город, подмял под себя моих людей, объявил королеве войну, а теперь сидишь здесь и спрашиваешь меня о планах на будущее?

— Именно.

— Ты невыносим.

— Я знаю. — Он откинулся на спинку стула, но взгляд его остался всё таким же цепким. — Но это не отменяет того, что нам нужно обсудить несколько важных вещей.

Я скрестила руки на груди.

— Ну так обсуждай. Только учти: если ты снова попытаешься решать за меня, наш разговор закончится ровно так же, как предыдущий.

— Обещаю, — сказал он, и в его голосе на мгновение проскользнула та самая ленивая усмешка, — на этот раз я дам тебе возможность высказаться.

— Какая щедрость.

— Я вообще сегодня очень щедр.

Я хмыкнула, но внутри уже приготовилась слушать.

Дэрек помолчал, собираясь с мыслями, и, когда заговорил, от его прежней насмешливости не осталось и следа.

— Первое, что я скажу, тебе не понравится. Но я всё равно скажу. — Он подался чуть вперёд. — Ты пряталась семь лет, Иса. Семь лет делала вид, что тебя не существует, что Хранительница милосердия — это миф, слух, сказка для тех, кто сидит в подвалах и молится, чтобы за ними не пришли. Ты скрывала лицо, скрывала имя, скрывала всё, что делала. И я понимаю — почему. Понимаю, что это было нужно для безопасности твоих людей. Понимаю, что иначе корона сожрала бы тебя. Но теперь всё изменилось.

— Королева уже сорвала с меня маску перед всем Арсамом, — глухо сказала я. — Какой смысл…

— Именно, — перебил он. — Она уже назвала твоё имя. Уже объявила тебя Хранительницей перед толпой. Но она сделала это как обвинение, понимаешь? Как клеймо. И если ты сейчас промолчишь, если снова уйдёшь в тень и позволишь её версии закрепиться, — ты проиграешь им. — Он кивнул в сторону окна, за которым лежал Нижний Ярус. — Тем, кто верит, что ты существуешь. Тем, кто теперь знает твоё имя, но ещё не знает, гордиться им или бояться.

Я молчала. Он продолжал:

— Ты должна выйти к ним сама, как та, кто все эти семь лет кормила, защищала и поднимала их. Твои люди уже знают, что Хранительница — это Иса Ревейн. Теперь ты должна напомнить им, почему это имя чего-то стоит. Почему за ним стоит больше, чем строчка в королевском приговоре. Ты пряталась не от врагов, Иса. Ты пряталась от своей собственной силы. А теперь пришло время показать им, кто ты. Не миф. Не легенду. Не преступницу из указа. Женщину из плоти и крови, которая семь лет была рядом, даже когда они этого не видели.

Я опустила взгляд. В горле стоял тугой, неприятный ком.

— Ты хочешь, чтобы я вышла и сказала: «Вот она я, смотрите, это я всё делала»? — спросила я с кривой усмешкой. — Боюсь, они будут разочарованы.

— В тебе? — Он чуть склонил голову. — Вряд ли.

— Ты слишком хорошего мнения обо мне.

— Я трезвого мнения. И я видел, как они смотрели на тебя на площади. Видел, как люди из Нижнего Яруса шли за мной только потому, что я обещал спасти тебя. Они уже знают, кто ты. Просто дай им повод гордиться этим.

Я молчала. Он дал мне эту тишину — не давил, не требовал немедленного ответа, просто сидел напротив и ждал, как ждут того, кто должен сделать шаг сам.

— Допустим, — сказала я наконец. — Допустим, я сделаю это. Что дальше?

— Дальше — моя цель на ближайшие месяцы, — ответил он. — Я заставлю королеву принять все условия, которые озвучил на площади. Не отступлю, не дам ей времени оправиться, не позволю отыграть назад. Дом в Арсаме, место в совете, неприкосновенность — всё это будет выполнено. И я начну участвовать в заседаниях совета так плотно, что она не сможет даже дышать без моего ведома.

— Ты думаешь, она сдастся?

— Нет. Она будет сопротивляться. Будет интриговать, подкупать, угрожать. Но у неё больше нет преимущества. Сегодня Арсам увидел, что корона не всесильна. Теперь ей придётся либо договариваться, либо терять город по кускам. А я позабочусь, чтобы второй вариант был для неё слишком дорогим.

Он говорил спокойно, без бахвальства, и именно это заставляло верить в его слова больше, чем любые крики.

— Ты уже просчитал каждый шаг, да? — спросила я.

— Не каждый. Но достаточно.

— И какое место во всём этом отводится мне?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я же сказал: ты нужна мне живая, злая, с голосом, который твои люди узнают из сотни других. Сядешь рядом со мной в совете, как я и обещал. Будешь говорить от имени Нижнего города. Будешь стоять рядом со мной и не склонять голову. Я жду, что ты станешь той, кем должна была стать с самого начала.

— Ты очень самоуверенно разбрасываешься такими фразами для мужчины, который до сих пор не понял, что я не подчиняюсь никому.

— Я и не жду подчинения. — Он смотрел прямо мне в глаза. — Подчинённых у меня хватает.

— А что тогда?

Его взгляд на мгновение скользнул по моим губам — только на мгновение, но этого хватило, чтобы внутри у меня что-то дёрнулось с такой силой, что захотелось ударить его просто за сам факт этого взгляда.

— Характер, — сказал он. — Твой. Желательно направленный в нужную сторону, а не мне в глотку.

— Не обещаю.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга: слишком близко, слишком долго, слишком тихо для людей, которые вообще-то должны были сейчас обсуждать переворот, королеву. И тот факт, что он уже неделю живёт в моей собственной квартире, а я узнала об этом только что.

Я первая отвела взгляд. Только потому, что ещё немного — и это уже стало бы совсем не разговором о политике.

— Хорошо, — сказала я, заставляя голос звучать холодно. — Я подумаю над тем, что ты сказал. Но если ты ещё раз решишь что-то за меня, не спросив, клянусь, я исполню хотя бы одну из своих угроз.

— Договорились, — сказал он и поднялся. — А теперь ешь. И дай своим рёбрам покой. Завтра у нас будет тяжёлый день.

Он бросил ещё один взгляд на мою шею. Всего на секунду. Но я успела заметить, как что-то тёмное промелькнуло в его глазах.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — сказал он.

И вышел, оставив меня наедине с остывающим супом, его кинжалом на столе и ощущением, что моя жизнь только что сделала поворот, из которого уже не выйти прежней.

Глава 7

Утро встретило меня запахом гари, сырости и вчерашнего супа, застывшего в миске на столе.

Я открыла глаза с ощущением, что тело мне больше не принадлежит. Колени горели так, будто их вчера не протащили по мрамору, а содрали с них кожу живьём. Запястья саднили под повязками, которые я наложила сама. Рёбра отзывались тупой, вязкой болью при каждом вдохе. Но хуже всего было в груди — там за ночь осела вся вчерашняя ярость, весь стыд, всё унижение, так и не найдя выхода.

Я медленно села на кровати и спустила ноги на пол.

Холод ударил в ступни. Хорошо. Хоть что-то чувствовалось ясно.

Несколько секунд я просто сидела, уставившись в стену напротив и пытаясь понять, кто я сегодня. Женщина, которую вчера волокли на казнь? Хранительница Нижнего города, чьё имя наконец вытащили на свет? Или идиотка, которая чуть не угробила и себя, и весь город из-за одной ошибки?

Поднявшись, я привела себя в порядок настолько, насколько это вообще было возможно. Смыла с лица засохшую кровь, умыла шею, перетянула запястья чистой тканью и натянула свежую рубашку, морщась от каждого движения. Надела тёмный жилет, брюки, затянула пояс, сунула кинжал в ножны у бедра и собрала свои чёрные волосы в низкий хвост.

Сегодня мне предстояло сделать то, чего я избегала семь лет. Показаться людям. Не тенью. Не голосом из темноты. Не чужой рукой, оставляющей деньги, оружие или приказ. Собой.

Я уже шла к двери, когда она распахнулась сама.

Джо стоял на пороге — в свежей рубашке, туго натянутой на широких плечах, с рассечённой щекой и тенями под глазами, такими тёмными, будто за ночь он постарел на несколько лет. Сальные светлые волосы, как всегда, падали на лицо, и он привычным злым выдохом сдул их с глаз — янтарных, тягучих, сейчас особенно воспалённых от недосыпа. В руке у него была кружка с чем-то горячим. Видимо, собирался зайти, застать меня врасплох, поговорить. Увидев меня уже одетую, собранную, с кинжалом на поясе и плащом на плечах, он замер.

— Ты куда?

— На нашу площадь, — сказала я ровно. — К людям.

— Без охраны?

— Да.

— Без меня?

Я посмотрела ему в лицо.

— Именно.

Он медленно вошёл, поставил кружку на стол и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Я внутренне подобралась, но с места не двинулась.

— Иса, нам надо поговорить.

— Надо, — согласилась я. — И я даже начну. То, что было между нами, Джо, — кончено.

Он застыл. Не дёрнулся, не выругался, даже не моргнул — просто застыл так, будто я не произнесла слова, а всадила ему нож между рёбер.

— Из-за Фойверса? — спросил он наконец. Голос у него был глухой, сдавленный, но под ним уже начинало шевелиться то, что я слишком хорошо знала: ревность, ярость, страх, мужское унижение, которое всегда пахнет кровью чуть раньше, чем сама кровь появляется.

— Нет, — отрезала я. — Из-за тебя.

Он смотрел на меня не мигая. Я продолжила, не давая ему вставить ни слова:

— Ты душил меня, Джо. Схватил за горло и назвал своей. Ты предал меня, как мужчина, который должен был стоять рядом, а не ломать меня, когда я делаю что-то не по его вкусу. Ты привёл в мой дом чужого человека, поселил его в моей квартире, дал ему карты, людей, ходы, власть — и всё это за моей спиной. Так что нет. Это не из-за Дэрека. Это из-за того, что ты сам сделал с нами.

— Ты шла убивать принца, Иса, — выдохнул он, и голос его сорвался в хрип. — Одна. Без плана на случай провала. Я должен был подготовить город к тому, что будет, если тебя схватят. Если бы всё рухнуло — кто бы вытащил людей? Кто бы держал оборону? Я думал об этом каждую ночь, пока ты точила свой грёбаный нож. А потом пришёл он. Фойверс. Сам. Я не искал его — он нашёл меня. Предложил помощь, людей, прикрытие. Я не знал, зачем ему это. Дьявол, я до сих пор не знаю. Но у него были ресурсы, чтобы пережить последствия, если ты провалишься. Его люди ждали за стенами города — он вошёл один. И да, я пустил его в твою квартиру, потому что это было единственное место, где его не нашли бы королевские ищейки.

— Нет, — холодно сказала я. — Ты спасал себя.

Он дёрнулся так, будто я хлестнула его по лицу.

— Ты боялся, что я провалюсь. Боялся, что город рухнет вместе со мной. Боялся, что останешься без того, что строил рядом со мной эти годы. И вместо того чтобы прийти ко мне и сказать всё в лицо, ты решил сыграть в хозяина — за моей спиной, моими людьми, моим городом.

— Я все это время был рядом, Иса, — процедил он, делая шаг ко мне. — Пять лет как друг. Два года как твой мужчина. Я вытаскивал для тебя людей из ям, я закрывал поставки, я таскал на себе оружие, когда ты валялась с лихорадкой. Я стоял рядом, когда все остальные боялись. Я любил тебя, чёрт возьми. Я жил тобой. И теперь ты просто вышвыриваешь меня, как пса?

— Ты сам вышвырнул себя, — сказала я тихо. — В тот момент, когда решил, что имеешь право сжимать пальцы на моём горле. И в тот момент, когда подставил меня, выпустив стрелу в королевского отпрыска.

В комнате повисла тишина. Я видела, как у него дрожит челюсть, как тяжело поднимается грудь, как он сжимает кулаки, словно ему физически больно удерживать себя на месте.

— Я сорвался, — выдавил он. — Один раз. Один грёбаный раз. Потому что ты шла на смерть, а я смотрел на это и понимал, что ты не остановишься.

— И поэтому ты решил, что тебе можно всё? — Я вскинула подбородок, глядя на него в упор.

— Я решил, что не позволю тебе убить себя!

— О, вот как. — Я зло усмехнулась. — Какая удобная забота. Задушить женщину, чтобы спасти ей жизнь.

Он шумно втянул воздух носом.

— Не передёргивай.

— А ты не смей оправдывать насилие тем, что тебе было страшно.

На скулах у него заходили желваки.

— А ему, значит, можно? — спросил он резко. — Этому лунному принцу? Ему можно влезать в твою жизнь, в твой дом, в твой город? Ему можно стоять рядом с тобой, трогать тебя, уводить тебя у всех на глазах, а мне нельзя даже…

— Договори, — тихо сказала я.

Он осёкся.

— Я видел вас, — хрипло произнёс Джо. — На площади. Видел, как ты держалась за его руку, как он смотрел на тебя, и теперь ты хочешь сказать, что он для тебя никто?

Я почувствовала, как внутри поднимается медленная, ледяная ярость — не потому, что он ревновал, а потому, что хотел заставить меня оправдываться, хотел перевести разговор на Дэрека, лишь бы не смотреть в лицо тому, что сам натворил.

— Хочешь услышать то, что тебя добьёт? — спросила я тихо. — Хочешь, чтобы я сказала, что между мной и лунным отпрыском что-то есть?

Он молчал. Но я видела ответ в его лице, в глазах, в том, как он застыл, будто весь обратился в слух.

— Ну так слушай, — сказала я. — Ты сам привёл его в мой дом. Ты сам отдал ему моих людей. Ты сам сделал так, что он оказался рядом со мной, пока ты наблюдал со стороны. Если тебя теперь от этого выворачивает — это не моя вина.

Джо побелел буквально — словно у него из лица выкачали кровь.

— Значит, он тебе никто? — спросил он глухо.

Я выдержала паузу на секунду дольше, чем следовало.

— Он мне никто, — сказала я. — Но ты сам вложил ему в руки достаточно, чтобы он стал кем-то в будущем. Даже если не для меня, то для моего города.

Эти слова добили его сильнее, чем я ожидала. Джонатан отступил на шаг, будто потерял равновесие, на мгновение прикрыл глаза, его рот дрогнул, словно он хотел что-то сказать и не смог.

— Значит, вот так? — выдохнул он.

— Да.

— После всего?

— После всего.

Он коротко кивнул, потом поднял на меня взгляд — и я впервые за долгое время увидела в нём не только ярость. Там было что-то хуже, что-то рваное: обида, боль, ненависть к себе, которую он уже разворачивал наружу, чтобы не захлебнуться в ней.

— Ты ещё пожалеешь об этом, Иса, — сказал он тихо. — Обо всём.

— Возможно, — ответила я. — Но это будут мои сожаления. А ты в них больше не участвуешь.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжала кружка на столе, а со стены посыпалась побелка.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как колотится сердце.

Дэрек Фойверс мне никто.

Я повторила это про себя, будто убеждала не Джо, а саму себя. Никто. Просто ещё одна проблема. Очень опасная, очень своевременная, очень удобная. И больше ничего.

В Нижний город я пошла без капюшона. Без маски. Без привычной тени, в которой жила семь лет. Просто Иса Ревейн — с синяком на скуле, с перетянутыми запястьями, с подбородком, который я держала так высоко, будто не стояла вчера на коленях, пока весь Арсам ждал, когда с моей шеи слетит голова.

Первыми узнали меня мальчишки у старого фонтана, что не работал уже лет десять и давно превратился в ориентир для встреч, сделок и детских игр. Один из них, рыжий, в драной рубахе, с разбитыми коленями, увидел меня, открыл рот и застыл так, будто перед ним из мёртвых встала святая. А потом сорвался с места.

— Госпожа Иса! — заорал он так, что его голос прокатился по улице, ударился о стены домов и полетел дальше. — Госпожа Иса жива! Госпожа Иса вернулась!

И всё. Этого оказалось достаточно. Слух побежал по Нижнему Ярусу быстрее пожара.

Двери начали распахиваться одна за другой. Люди высовывались из окон, выскакивали прямо в фартуках, с мукой на руках, бросали корзины, ножи, карты, недопитые кружки. Торговцы перегибались через прилавки. Дети неслись следом за мной, едва не сталкиваясь лбами. Женщина у бельевых верёвок прижала ладонь ко рту и заплакала ещё до того, как я подошла ближе. Старик, который чинил сапог у стены, медленно встал и снял шапку.

Я шла не быстро. Специально. Давала им время увидеть меня, убедиться, что это не слух, не призрак, не очередная легенда, которую завтра будут шептать в подвалах. Это я. Живая. С переломанным лицом, содранными руками, в чужой вчерашней боли, но живая.

— Это она… Боги, это правда… Хранительница милосердия… Её же вчера… Королева сказала её имя… это правда была она… Она жива…

Голоса нарастали со всех сторон, как волна, как гул перед бурей, как молитва, которую слишком долго держали в горле. Я ловила взгляды и не отводила своих. Да. Это я. Да. Та самая, кого вчера волокли на казнь через белый мрамор замка. Да. Та самая, которую королева приговорила к плахе. Да. Та самая, что всё равно вернулась к вам на своих ногах.

Когда я дошла до старого храма, площадь перед ним уже начинала заполняться людьми. Они стекались отовсюду — из переулков, с крыш, с лестниц, из лавок и притонов, из игорных домов, дешёвых харчевен, мастерских и прачечных. Кто-то ещё бежал, расталкивая толпу локтями. Кто-то тащил за руку детей. Кто-то шёл молча, глядя на меня так, будто боялся моргнуть и обнаружить, что я исчезла.

Я поднялась на ступени — всего на несколько, чтобы видеть их всех и чтобы они видели меня.

Шум не стих сразу. Люди перешёптывались, толкались, ахали, звали кого-то из дальних рядов. У одной женщины в руках задрожала корзина с яблоками, и несколько покатились по ступеням. Мальчишка лет двенадцати протиснулся в первый ряд, уставился на меня во все глаза и вдруг разрыдался, сам не понимая почему.

Я подняла руку. Площадь замолчала не сразу, но быстро — будто кто-то затянул петлю на общем горле.

Я обвела их взглядом. Своих людей. Свою грязь, свою кровь, свою боль, своё проклятие и свою силу.

— Семь лет, — сказала я. Голос после вчерашнего был хриплым, но площадь всё равно услышала и подалась ко мне, как зверь на запах крови. — Семь лет я пряталась от вас. Семь лет вы не знали моего лица. Семь лет я делала всё, что могла, чтобы у вас была еда, кров и защита, пока корона называла вас грязью и вешала по одному.

В толпе кто-то всхлипнул. Кто-то выкрикнул: «Мы знаем!»

— Я делала это не ради славы, — продолжила я громче, — и не ради того, чтобы однажды вы встали передо мной на колени. Я делала это потому, что вы — моя семья.

На этих словах по толпе будто прошёл удар. Кто-то прижал ладонь к груди. Кто-то закрыл лицо руками. А я смотрела на них и чувствовала, как что-то во мне медленно рвётся наружу — не слабость, не слёзы, нет. Что-то гораздо опаснее. Гордость. Ярость. Любовь, которую я запрещала себе называть любовью.

— Потому что этот город — мой дом. Потому что ваши дети не должны расти с мыслью, что они родились только затем, чтобы их били, продавали, вешали или покупали. Потому что те, кто сидят в замке, никогда не считали вас людьми. Для них вы были и будете грязью под ногами. Бастардами. Ворами. Шлюхами. Отбросами.

На слове «шлюхами» какая-то девушка в толпе вскинула подбородок так резко, будто я ударила её этим словом, — и тут же расплакалась.

— Вчера, — сказала я, и голос мой стал жёстче, — королева назвала моё имя. Она думала, что клеймит меня, что, вытащив на свет моё лицо, отнимет у вас вашу Хранительницу, что превратит меня в преступницу в ваших глазах.

Я сделала шаг вниз по ступени. Толпа качнулась вперёд.