Пока у мира есть мы

— Так вот, слушайте меня внимательно. Я не прячусь больше. Я не боюсь. И я не предам вас — ни за золото, ни за угрозы, ни за милость короны. Я стою здесь, перед вами, живая. И пока я дышу, Нижний город будет дышать тоже.

На несколько секунд повисла такая тишина, что я услышала, как где-то вдалеке скрипнула вывеска на ветру. А потом площадь взорвалась.

Кто-то закричал первым — я даже не поняла кто. Потом ещё один голос, и ещё. Люди начали выкрикивать моё имя — сначала несмело, будто пробовали его на вкус после семи лет молчания, потом громче, сильнее. «Иса! Иса! Хранительница! Госпожа Иса! Иса Ревейн!» Они кричали так, что у меня под кожей шёл жар. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то хватал соседей за плечи, будто не верил, что всё это происходит наяву. Женщина с седыми волосами упала на колени и прижалась лбом к моей ступени. Пьяница из соседнего квартала разрыдался в голос и стал бить себя кулаком в грудь, повторяя: «Она вернулась… она вернулась…»

А потом из толпы выбрался Джулиан. Мальчишка ещё, по сути, но с глазами человека, который слишком рано увидел тьму. Он подошёл почти вплотную к ступеням, посмотрел на меня снизу вверх — так, будто видел впервые не женщину, а знамя, — и вдруг опустился на одно колено. Глупо. Торжественно. Неправильно.

Но следом за ним начали опускаться и другие. Сначала несколько человек, потом десятки, потом почти вся площадь. Кто-то вставал на колено, кто-то просто кланялся, кто-то прижимал руку к груди, кто-то рыдал, не скрывая слёз.

— Госпожа Иса, — сказал Джулиан громко, и голос его сорвался от волнения. — Мы верим тебе. Мы всегда верили.

Я смотрела на них, и в горле стоял ком, который я отказывалась признавать. Я не плакала. Не умела. Не здесь, не сейчас. Но внутри что-то всё-таки дрогнуло — так, как не дрожало уже очень давно.

Я медленно спустилась со ступеней и подошла к Джулиану, положила ладонь ему на плечо.

— Поднимись, — тихо сказала я. — Не вставайте передо мной на колени. Встаньте рядом со мной.

Он поднял голову. В глазах у него стояли слёзы.

— До конца, госпожа.

— До конца, — повторила я.

И толпа подхватила — сначала ближние ряды, потом дальние: «До конца! До конца! До конца!» Крик прокатился по площади, ударился о стены старого храма, понёсся по переулкам, и в эту секунду я поняла, что назад дороги уже нет. Совсем.

Когда я вернулась в штаб-квартиру, ноги у меня гудели так, будто вместо костей в них залили расплавленный свинец. Но внутри было странно тихо — не спокойно, нет, скорее так, будто буря наконец выбрала направление.

Дэрек сидел за столом, разложив перед собой бумаги, будто находился не в одном из моих убежищ, а в собственном военном кабинете. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял голову. Его взгляд скользнул по моему лицу — быстро, цепко, слишком внимательно — и задержался на глазах.

— Тяжёлый день? — спросил он.

Я нахмурилась, сбрасывая плащ на спинку стула.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо человека, который только что выиграл битву и тут же понял, во что она ему обошлась. — Он чуть склонил голову набок. — И я видел Джо несколько часов назад, когда он выходил отсюда. Этого достаточно, чтобы сложить остальное.

Я опустилась на стул напротив.

— Это не твоё дело.

Он не стал спорить, не стал давить, и почему-то это раздражало сильнее, чем если бы он полез с расспросами.

— Но я рад, что ты вернулась целой, — сказал он. — Относительно.

Я хмыкнула.

— Говори. Что ты тут уселся?

Он взял со стола один из листов и протянул мне.

— Королева подписала указ утром. Место в совете выделено. Тебе — как хранительнице Нижнего города.

Я выхватила бумагу и пробежала глазами строки. Официальная печать. Подпись. Формулировка, от которой меня почти передёрнуло: «Хранительница Нижнего города». Я медленно подняла взгляд.

— А тебе?

— А мне, — сказал Дэрек, и уголок его рта едва заметно дрогнул, — как советнику по особым поручениям при дворе Арсама.

— По особым поручениям? — переспросила я. — Звучит так, будто ты придумал себе титул, который позволяет делать всё, что вздумается.

— Именно. — Он кивнул. — Именно для этого я его и придумал.

Я откинулась на спинку стула, всё ещё сжимая указ.

— Когда первое заседание?

— Через три дня.

Я закрыла глаза на секунду. Три дня. Три дня до того, как мне придётся войти в зал совета не как дочери покойного мастера над монетой — с вежливой улыбкой, пустыми разговорами и чаем в зимнем саду, — а как хранительнице Нижнего города. Той, кого эти же люди вчера были готовы разорвать на куски.

— Я не готова, — сказала я честно. — Сидеть с ними за одним столом, говорить с ними, смотреть в глаза тем, кто ещё вчера рукоплескал моей казни…

— Зато ты знаешь то, чего не знает ни один человек в их совете, — перебил Дэрек. — Ты знаешь, как выживают те, кого они списали со счетов. Знаешь, как звучит голод, как пахнет страх, как быстро человек продаёт душу за мешок муки и как долго потом ненавидит себя за это. И ещё ты знаешь их мир — мир знати — не хуже меня. Но теперь ты войдёшь туда не с поклоном, а с голосом. Этого достаточно. Остальному я тебя научу.

Я вскинула глаза.

— Как щедро.

— Не щедро. Практично.

— Конечно.

Он уже повернулся к двери, но у самого порога остановился.

— Иса.

— Что?

Фойверс обернулся. В разноцветных глазах опять мелькнуло что-то тёмное, непонятное, от чего хотелось одновременно насторожиться и подойти ближе, чтобы рассмотреть.

— Ты назвала меня никем, — сказал он.

Я прищурилась.

— И что? Будешь теперь носить это как личную трагедию?

— Нет. — Уголок его рта дрогнул. — Просто скажу спасибо.

— За что, во имя всех богов?

Он помолчал долю секунды — ровно столько, чтобы я успела разозлиться.

— Ты назвала меня никем, — произнёс он наконец. — Значит, у меня ещё есть пространство для роста в твоих глазах.

Я уставилась на него.

— Ты невыносим.

— Знаю.

— Самодовольный бастард.

Он должен был улыбнуться — так же легко, как обычно. Или отмахнуться. Или бросить что-то колкое в ответ, чтобы снова вывести меня из себя. Но он не сделал ни одного из этих привычных движений. Вместо этого Дэрек чуть склонил голову, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то тёмное, почти задумчивое.

— Забавно, — сказал он тихо. — Ты защищаешь бастардов в Нижнем городе. Отдаёшь им еду, кров, оружие, последнюю надежду. Те, кто родился не в тех постелях, для тебя — люди. Ты готова драться за них. Умирать за них. Но стоило мне появиться — и вдруг это слово становится оскорблением.

Я замерла. Он не повысил голос. Не сделал шаг ко мне. Просто стоял у двери и смотрел так спокойно, что это было хуже любого упрёка.

— Я не пытаюсь тебя задеть, Иса, — продолжил он. — Я просто замечаю. Ты готова принять любого бастарда в этом городе — кроме меня.

— Это другое, — выдохнула я.

— Как это?

Я открыла рот — и не нашла, что сказать. Потому что он был прав. Чёртов ублюдок, он был прав. Я действительно использовала это слово против него, хотя для меня оно никогда не было оскорблением, когда я слышала его в переулках Нижнего города. Но он — почему-то он был другим.

— Ты просто бесишь меня, — сказала я наконец хрипло.

— Это я уже понял. — Он чуть усмехнулся, но в усмешке не было лёгкости. — Но будь осторожнее, Иса. Ты можешь называть меня бастардом сколько угодно — я слышал это слово столько раз, что оно перестало царапать кожу. Но если ты используешь его, чтобы поставить между нами стену… задумайся, от кого ты на самом деле её строишь.

Он снова взялся за дверную ручку, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил вот так — оставляя меня с этим вопросом, который я не могла выбросить из головы.

— Дэрек, — окликнула я.

Он обернулся через плечо.

— Что?

Я хотела сказать «ты прав». Или «прости». Или «я не хотела». Вместо этого я просто сжала зубы и выдавила:

— Ты слишком много думаешь.

Уголок его рта дрогнул — на этот раз по-настоящему.

— Кто-то должен, — ответил он. — Потому что ты думаешь слишком мало о себе и слишком много о других.

И вышел, оставив меня наедине с его словами, которые застряли у меня под рёбрами прочнее, чем сломанное ребро.

Чёртов бастард. Чёртов совет. Чёртово всё.

Я перечитала указ ещё раз. Хранительница Нижнего города. Советник по особым поручениям. Три дня до заседания. Три дня до того момента, как Иса Ревейн войдёт туда, куда её никогда не звали — во всяком случае, в таком качестве, — и сядет рядом с человеком, которого вслух назвала никем.

Глава 8

Вечер опустился на штаб-квартиру тихо и душно. За открытым окном ещё ворочался Нижний Ярус — где-то далеко перекликались дозорные, скрипела вывеска, плакал ребёнок, — но здесь, в комнате, было почти мирно. Свечной воск капал на стол, смешиваясь с запахом старого дерева и сухих трав, которые мы много лет назад развесили под потолком.

Дэрек сидел напротив меня, отодвинув бумаги в сторону.

— Итак, — сказал он. — Совет. Ты войдёшь в зал, где будут сидеть люди, которые ещё вчера аплодировали твоему приговору. Как ты собираешься с ними говорить?

Я пожала плечами.

— Так же, как с тобой. Прямо.

— Плохая идея.

— Почему?

— Потому что со мной ты позволяешь себе слишком много эмоций. А в совете эмоции — это оружие, которое первым же используют против тебя. Ты не можешь позволить им увидеть твой гнев. Твой страх. Твою боль. Ты должна научиться говорить так, чтобы каждое твоё слово било в цель, а не просто выплёскивало то, что у тебя внутри.

Я откинулась на спинку стула.

— Ты думаешь, я не знаю, как работать с людьми, которые меня ненавидят?

Он чуть приподнял бровь.

— Я знаю, — продолжила я, — что лорд Крейвен боится потерять свои торговые привилегии, потому что половина его состояния держится на поставках из Нижнего города, которые я могла бы перекрыть одним словом. Я знаю, что леди Марион теперь ненавидит меня потому, что её муж проиграл состояние в карты в одном из моих борделей и теперь она живёт на милость короны — и любая новая фигура в совете для неё угроза. Я знаю их слабые места, Дэрек. Я собирала их семь лет.

Он смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже начинала узнавать, — смесь любопытства и тени уважения.

— И ты никогда не использовала это?

— Никогда не было нужды. Я работала в тени. Мне не нужно было садиться с ними за один стол. Но если теперь придётся, я не собираюсь проигрывать.

Он чуть склонил голову.

— Тогда, возможно, мне не придётся учить тебя тактике. Возможно, мне стоит просто научить тебя терпению. В совете побеждает не тот, кто знает больше, а тот, кто умеет ждать.

Я нахмурилась.

— Ждать?

— Да. Ты привыкла действовать быстро. А в совете скорость — это ошибка. Ты должна сидеть и слушать, пока они говорят. Ты должна позволить им выговориться, даже если каждое их слово — ложь. Ты должна ждать, пока кто-то из них сделает неверный шаг, и только тогда бить.

Я смотрела на него, переваривая.

— Ты предлагаешь мне играть в их игры?

— Я предлагаю тебе выиграть в их игры.

Я усмехнулась.

— Есть разница?

— Есть. Ты играешь по их правилам ровно до тех пор, пока не научишься менять их на свои.

Он поднялся, обошёл стол и встал напротив меня — слишком близко для простого разговора, слишком далеко для угрозы.

— Представь, что я — советник Крейвен, — произнёс он, и его голос изменился: стал скользким, вкрадчивым, почти льстивым. — Лорд Крейвен, глава торговой гильдии. Он будет улыбаться тебе в лицо и пытаться нащупать слабое место. Он скажет что-то вроде: «Госпожа Ревейн, мы все понимаем, через что вам пришлось пройти. Но не кажется ли вам, что ваша нынешняя деятельность — это всего лишь попытка отомстить?»

Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Но я уже знала, что отвечу.

— Моя деятельность, лорд Крейвен, началась задолго до того, как я оказалась перед советом. И если вам кажется, что семь лет заботы о людях, которых корона предпочла забыть, — это месть, то вы, вероятно, просто не понимаете значения слова «милосердие». Но я понимаю, почему вы так думаете. Тот, кто привык торговать всем, включая человеческие жизни, действительно не может представить, что кто-то делает что-то без корысти. Скажите, ваши поставки из Нижнего города всё ещё идут через старую гильдию? Или вы уже нашли нового посредника после того, как прошлый разорился на ваших же долгах?

Дэрек чуть прищурился. В его глазах мелькнуло что-то новое — не просто одобрение, а удивление.

— Откуда ты знаешь про его долги?

Я промолчала. Он выдержал мой взгляд, потом хмыкнул — негромко, почти беззвучно — и отвёл глаза к тёмному окну.

— Как ты уже много раз упомянула… Я бастард, Иса. Мне с детства пришлось учиться вдвое усерднее, чем законным наследникам, просто чтобы меня вообще замечали. Я знаю политику Арсама, потому что годами изучал каждую фигуру на той стороне доски. Их советников, их торговые маршруты, их тайные страхи. Когда ты незаконнорождённый принц, у тебя нет права на ошибку — только на идеальный расчёт.

Он перевёл взгляд на меня, и теперь в его разноцветных глазах читался трезвый, почти хирургический интерес.

— А вот ты откуда знаешь — это действительно вопрос.

— Я знаю всё, что происходит в моём городе, Дэрек. — Я позволила себе тонкую улыбку. — Лорд Крейвен должен трём ростовщикам из Нижнего Яруса. Он думает, что они не знают его настоящего имени. Они знают. Я знаю. И если он попытается укусить меня в совете, я просто напомню ему, как легко его дела могут стать достоянием гласности.

Он шумно выдохнул.

— Я умею всё, что нужно, чтобы выжить. — Я подалась вперёд. — Я просто не люблю тратить время на пустые разговоры.

Он кивнул, и в этом кивке я увидела что-то, чего раньше не замечала: он воспринимал меня серьёзно. Не как женщину, которую нужно спасать, и не как союзницу, которую нужно инструктировать, а как равную, которая знает своё дело.

— Тогда, — сказал он, — давай попробуем кое-что другое. Ты говоришь с леди Марион так, как считаешь нужным. А я скажу тебе, что сработает, а что нет.

Я кивнула.

Он сделал шаг назад и снова перевоплотился — плечи чуть назад, подбородок выше, взгляд стал холодным и надменным.

— Госпожа Ревейн, — произнёс он тем же резким, почти презрительным тоном. — Вы так молоды. Так эмоциональны. Вам не кажется, что управление Нижним городом — это слишком тяжёлая ноша для столь хрупких плеч?

Я скрестила руки на груди и посмотрела на него так, будто он был не Дэреком, а той самой старой аристократкой, которая всю жизнь прожила в золотой клетке.

— Леди Марион, я управляла Нижним городом семь лет, пока вы спорили о цветах для дворцовых занавесок. Я знаю, как распределять еду, когда в городе голод. Я знаю, как удерживать людей от бунта, когда корона поднимает налоги. Я знаю, как хоронить детей, которых вы называете отбросами, и делать так, чтобы их матери не остались без хлеба. Я знаю ваше имя, леди Марион. Скажите, вы знаете, как зовут хоть одну женщину, которая прислуживает вам за столом?

Дэрек вышел из образа. Его губы тронула едва заметная улыбка.

— Хорошо. Но она может ответить: «Мне не нужно знать имена слуг, чтобы управлять городом».

Я кивнула.

— Тогда я скажу: «Возможно, поэтому вы до сих пор всего лишь леди Марион, а не правительница. Потому что управлять городом — это не знать законы. Это знать людей, которые по этим законам живут и умирают».

Он смотрел на меня долгую секунду, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то тёмное, почти опасное.

— Иса, — сказал он тихо. — Если ты будешь говорить так в совете, они попытаются тебя уничтожить.

— Я знаю.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — Я встретила его взгляд. — Я всегда боялась. И это не мешало мне делать то, что нужно.

Он сделал шаг ближе — теперь между нами оставалось едва ли полшага. Я чувствовала исходящее от него тепло и лёгкий запах лимонного пирога — странный, почти домашний для мужчины, который несколько часов назад стоял на площади и диктовал королеве условия.

— Теперь самое сложное, — сказал он. — Королева.

— Я знаю, что она скажет. — Я отвела взгляд, но только на секунду. — Она будет говорить о моём отце. И о Крисе. Она будет давить на боль.

Дэрек кивнул.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это то, что она делала всегда. В ту ночь, когда меня схватили, она пришла ко мне, чтобы напомнить, как умер мой отец. Как умер Крис. Она хотела, чтобы я сломалась ещё до рассвета.

— И ты не сломалась.

— Нет. — Я подняла на него глаза. — Потому что она не поняла главного. Боль не делает меня слабее. Она делает меня злее. И она даёт мне самое главное.

— Что же?

— Право не прощать.

Он долго смотрел на меня. Свечи дрожали на сквозняке, и свет скользил по его лицу — по высоким скулам, по шраму, который я раньше не замечала, по этим невозможным глазам, в которых сейчас не было ни насмешки, ни ленивого превосходства. Только внимание. Слишком пристальное. Слишком личное.

— Тогда, — сказал он негромко, — нам нужно сделать так, чтобы она поняла: её слова не имеют над тобой власти.

— Я знаю, что мне нужно делать.

— Что?

— Смотреть ей в глаза и не моргать.

Дэрек усмехнулся — коротко, почти беззвучно.

Он поднял руку и очень осторожно, почти невесомо коснулся пальцами моего подбородка. Поправил. Чуть приподнял.

— Выше, — сказал он. — Когда говоришь, не опускай голову.

Я не отодвинулась. Просто смотрела ему в глаза, чувствуя, как от его прикосновения по коже разливается тепло.

— Ещё что-нибудь? — спросила я.

— Дыхание. — Он убрал руку, но не отступил. — Ты задерживаешь его, когда волнуешься. Они заметят.

— А ты, конечно, уже заметил.

— Я замечаю всё, что касается тебя.

Сказал — и тут же убрал руку. Но не отступил. Остался стоять так же близко, и воздух между нами стал густым и тёплым, как перед грозой.

Дверь открылась.

Мы оба обернулись. На пороге стояли Джо и Исаак. Джо замер на мгновение, окинув взглядом комнату — меня, Дэрека, расстояние между нами, которого почти не было. Его лицо не изменилось, но пальцы, сжимавшие дверную ручку, побелели.

Исаак, казалось, ничего не заметил — или сделал вид, что не заметил.

— Не помешали? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Проходите.

Джо вошёл первым. Прошёл к окну и занял своё обычное место — у стены, скрестив руки на груди. Исаак опустился на стул у стола, бросил быстрый взгляд на бумаги и усмехнулся.

— Совет готовитесь брать штурмом?

— Нет, — сказала я. — Мы готовимся его пережить.

Исаак хмыкнул, но ничего не сказал.

Разговор завязался сам собой — новости из Нижнего города, слухи о королеве, о том, что в Верхнем городе уже начали перешёптываться о «лунной угрозе». А потом Исаак, отхлебнув из кружки, вдруг сказал:

— Я до сих пор помню, как впервые увидел тебя с Крисом. Ты тогда была совсем девчонкой. Худая, как тростинка. Но уже с таким взглядом, будто готова вцепиться в глотку любому, кто скажет тебе «нет».

Я невольно усмехнулась.

— Крис тоже так говорил.

— Крис вообще много о тебе говорил, — кивнул Исаак. — Хотя о людях он обычно помалкивал. Но тебя выделял всегда.

Дэрек, до этого молча просматривавший бумаги, поднял голову.

— Каким он был? — спросил он, глядя на Исаака. — Крис Кастерн.

Исаак перевёл взгляд на меня. Я едва заметно кивнула.

— Он был старше неё на десять лет, — начал Исаак. — Но никогда не относился к ней как к ребёнку. Они стали как брат и сестра. Крис знал, что у неё есть деньги — большие деньги, — но ни разу не попросил ни монеты. А вот она просила его постоянно.

— О чём? — спросил Дэрек.

— Учить её. Показать настоящий Нижний город. Она хотела видеть всё. И ещё — она хотела научиться драться.

Дэрек перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела, — уважение, смешанное с любопытством.

— Крис сначала смеялся, — усмехнулся Исаак. — Думал, она перегорит через пару недель. Но она приходила снова и снова. Вставала до рассвета. Тренировалась до крови. Один раз он показал ей приём с ножом — она отрабатывала его три дня, пока не смогла сделать с закрытыми глазами. И вот тогда он сказал мне: «Исаак, эта девочка рождена для этого. Однажды она встанет на моё место».

В комнате стало тихо. Я не смотрела ни на кого. Пальцы сами собой коснулись пустых ножен у пояса. Нож Криса остался у королевы.

— Он не ошибся, — тихо сказал Дэрек. Его голос был спокойным, но в нём не было привычной лёгкости.

— Нет, — ответила я, поднимая взгляд. — Не ошибся. Но он заплатил за это жизнью.

Дэрек молчал несколько секунд, а потом спросил — тихо, без насмешки:

— Как он умер?

И всё. Три слова.

Я чувствовала, как в груди что-то оборвалось и рухнуло вниз. Мир снова стал той площадью. Солнце било в глаза. Толпа гудела. Крис стоял на коленях на эшафоте. Я была там. Я видела. Я не могла ничего сделать.

Воздух застрял в горле. Я не могла ответить.

— Его раскрыли, — раздался голос.

Джо.

Он всё ещё стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Дэрека. Голос у него был ровный, почти холодный, но я слышала в нём то, чего не услышал бы никто другой: он говорил, чтобы мне не пришлось.

— Кто-то сдал его, — продолжил Джо. — Близкий человек. До сих пор не знаем кто. Крис пытался вывезти из города группу бастардов — детей, которых должны были казнить по указу о чистоте крови. Гвардия ждала их у восточных ворот. Знала точное время, точный маршрут. Засада. Крис держал проход один, пока остальных уводили через старый туннель. Его взяли живым.

Он замолчал на секунду.

Я закрыла глаза.

— Его пытали, — сказал Джо. — Несколько дней. В подвалах замка. Но им нужно было не признание. Не список сообщников. Им нужно было только одно. Имя его преемницы.

Дэрек нахмурился.

— Чьё имя?

Джо повернул голову и посмотрел прямо на меня.

— Её, — сказал он. — Им нужно было имя Исы. Крис уже выбрал её после себя. Уже готовил её. И гвардия знала, что у него есть преемница. Они хотели выбить из него это имя. И не выбили.

В комнате повисла тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, стены сдвинулись ближе.

— Ему отрубили руки, — сказал Джо глухо. — Сначала правую. Потом левую. Он не кричал. Только смотрел в толпу. А когда понял, что больше не может так, просто качал головой. Палач наклонялся к нему и спрашивал снова и снова: «Имя. Назови имя». А он качал головой. Пока мог. А потом ему отрубили голову.

Я открыла глаза.

Дэрек смотрел на меня. Его лицо оставалось спокойным, но что-то в его глазах изменилось — исчезла ленца, исчезла насмешка, осталось только внимание. Тяжёлое. Сосредоточенное. Почти опасное.

— Ты была там, — сказал он. Это был не вопрос.

Я не ответила.

Но он и так всё понял.

— Вот почему я пряталась, — сказала я наконец хрипло. — Не из трусости. Крис умер за моё имя. И я не могла позволить, чтобы это было зря. Каждый день, пока меня не знали в лицо, его смерть имела смысл. Теперь она будет иметь смысл по-другому.

— Как? — спросил Дэрек.

— Теперь я сяду за тот же стол, где сидят те, кто его убил. И я буду смотреть им в глаза. Я буду говорить с ними. Я буду принимать решения, которые будут значить больше, чем любая месть. Крис дал мне шанс стать кем-то, кто может изменить этот город. И я не собираюсь его тратить.

Я подняла на него глаза.

— Крис отдал мне свой нож за неделю до смерти. Сказал, что если я возьму его, то уже не смогу отступить. Что это не просто железо — это обязательство. Я взяла. И не отступила.

Дэрек смотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только внимательность.

— Он знал, что умрёт?

— Не знал, — ответила я. — Но чувствовал. Крис всегда чувствовал, когда что-то идёт не так. Может, поэтому он и отдал мне нож раньше, чем я была готова его принять. Он хотел, чтобы я была уверена. И я была уверена. Я уверена до сих пор.

Я замолчала. Пальцы сами потянулись к поясу, где раньше висели ножны, и наткнулись на пустоту.

— Когда меня схватили, я выронила его. Гвардейцы подобрали и передали королеве. На клинке — гравировка с именем Криса. Она увидела её и сразу поняла, кто я. Вот так меня и рассекретили.

В комнате повисла тишина.

Исаак кашлянул, будто собирался что-то добавить, но Дэрек уже повернулся к нему:

— Исаак, мне нужен список всех лавочников, ростовщиков и хозяев ночлежек в Верхнем Ярусе, которые за последние два дня резко стали богаче.

Исаак кивнул. Тёмные локоны упали ему на лоб.

— Я уже начал собирать. — Он бросил взгляд на меня. — У нас есть люди, которые следят за их перемещениями. С прошлого месяца.