Пока у мира есть мы

Я медленно открыла глаза и посмотрела в темноту камеры.

— Ладно, Джо, — прошептала в пустоту, чувствуя вкус железа на языке. — Если я отсюда выберусь, я перережу тебе горло собственными руками.

Кровь залила мне глаза так густо, что я уже не могла их открыть. Она засохла на ресницах, стянула кожу на виске, забилась в бровь и под ворот рубашки, и каждая попытка моргнуть отзывалась жжением. Я давно потеряла счёт времени: может, прошло несколько часов, а может, уже наступило утро, и за стенами замка серело небо, пока палач точил топор, а я сидела в этой каменной дыре, прижавшись затылком к сырой стене и стараясь дышать так, будто мне не переломали половину тела.

Когда в коридоре послышались шаги, я сначала даже не пошевелилась — слишком ровные, слишком уверенные, не тяжёлая поступь гвардейца, не шарканье слуги. Каблуки. Женщина. И чем ближе они становились, тем яснее я понимала, кто именно идёт ко мне. Когда шаги остановились прямо у моей камеры, а по ту сторону прутьев прозвучал тяжёлый вздох, я уже знала.

Королева.

Я всё-таки подняла голову. Правый глаз почти не открывался, левый видел мутно, сквозь алую пелену, но силуэт перед решёткой я различила: тёмное платье, тонкая прямая спина, отблеск драгоценностей на пальцах.

— Хочу спросить тебя, Иса, — произнесла она.

Голос у неё был тихий, слишком тихий для женщины, у которой ночью убили сына. Я молчала, пытаясь собрать мысли в одно целое, но получалось плохо: всё внимание уходило на дыхание, на пульс, на то, чтобы не завалиться обратно на пол.

— Как тебе удавалось так долго скрывать, кто ты такая на самом деле?

Я нахмурилась.

— О чём вы?

Она будто не услышала.

— Мои люди час назад перевернули весь твой дом. — В её голосе скользнуло что-то похожее на горькое любопытство. — Нашли много интересного: карты поставок, поддельные документы, меченые монеты, списки имён, маршруты, тайники. Я боюсь даже представить, сколько лет ты вела двойную жизнь у меня под носом.

У меня внутри всё оборвалось. Я сжала зубы так сильно, что в челюсти стрельнуло болью.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я, заставив голос звучать ровно.

— Правда? — Королева чуть склонила голову. — Тогда, возможно, вот это освежит тебе память.

Что-то блеснуло в её руке. Сначала я видела только серебряную вспышку, размытую и дрожащую, но несколько раз моргнула, чувствуя, как кровь слипает ресницы, и зрение наконец прояснилось ровно настолько, чтобы я узнала предмет. Мой нож. Тот самый, который я выронила в переулке, когда меня повалили на камни. Королева медленно повернула оружие в пальцах, рассматривая лезвие.

— На нём выгравировано имя, — сказала она. — Очень яркое имя в прошлом. Крис Кастерн.

Ох, чёрт. Вот теперь я поняла, что действительно проиграла. Именно сейчас, когда в её руке оказался нож Криса.

— Не могу даже вообразить, как ты умудрилась влезть в этот тёмный мир, — продолжила она. — И, признаться, мне почти смешно, что ты попалась так глупо. Как тебя называют, Иса? «Хранительница милосердия»?

Я медленно поднялась на ноги. Колени подломились с первого раза, пришлось ухватиться плечом за стену. Тело ныло так, будто меня целиком закатали под карету, но я всё-таки выпрямилась и шагнула к решётке.

— Это ложь, — отрезала я.

— Не лги мне.

— Я не лгу.

Королева вскинула подбородок.

— Кольт Ревейн перевернулся бы в могиле, узнай он, что его дочь стала предводительницей шайки мерзких ублюдков. Это даже не позор, Иса. Это бесовство.

Я остановилась прямо перед прутьями. Наши лица разделяло всего несколько ладоней железа. Я глубоко вдохнула, чтобы голос не дрогнул.

— Хотите знать, как я стала Хранительницей милосердия, ваше величество?

Она ничего не ответила, но я и не ждала.

— Всё очень просто. В тот день, когда я узнала, что моего отца убил ваш король, я собиралась вырезать весь ваш род. А я тогда была еще ребенком.

Королева вздрогнула так заметно, что я почти почувствовала удовольствие.

— Но меня нашёл Крис Кастерн, — продолжила я, — и дал мне то, чего не дали бы ни вы, ни титул, ни состояние моего отца.

Я сделала ещё один шаг вперёд, пока железо решётки не упёрлось мне почти в грудь.

— Свободу. Надежду. Силу.

Слово повисло между нами, как пощёчина.

— Он показал мне, как устроен настоящий город — не тот, который вы видите из окна своих покоев. Нижний город. И тогда я поняла: если я действительно хочу однажды обрушить на вас всё, что вы заслужили, мне мало быть дочерью Кольта Ревейна. Мне нужно было стать чем-то большим, чем-то страшнее — тем, что ваши придворные шепотом называют чудовищем, а люди внизу последней надеждой.

Глаза королевы расширились.

— Ты сумасшедшая, — выдохнула она, и её голос сорвался почти на крик. — Безумная стерва.

Я улыбнулась разбитыми губами.

— Вы правы. Я сошла с ума в день, когда убили моего отца.

Она отшатнулась на полшага, будто действительно испугалась, что я сейчас разорву цепи, просуну руки между прутьями и вцеплюсь ей в горло. Глупо. Смешно. У меня едва хватало сил стоять. Но страх в её глазах мне понравился. Очень.

— Как же ты могла… — выдохнула она. — Связаться с этой сворой…

Вот тут я перестала улыбаться.

— Ещё одно слово о моих людях, — тихо сказала я, — и вы за него поплатитесь.

В коридоре стало так тихо, что я услышала, как где-то далеко капает вода. Королева смотрела на меня так, будто впервые в жизни видела не благородную девицу, а зверя, которого сама по дурости пустила в дом. Я наклонила голову чуть набок.

— Мои люди продолжат дело и после моей смерти. Никто больше не станет сидеть смирно. Нас слишком много, ваше величество, слишком много тех, кого ваш двор десятилетиями топтал в грязь, вешал без суда, сжигал, выбрасывал в канавы и называл мусором. Я сдерживала их даже тогда, когда вы отлавливали моих людей по одному и убивали. Я удерживала Нижний город от войны, я держала его на цепи.

Я почувствовала, как собственный голос становится тише и от этого страшнее.

— Но если вы убьёте меня, цепь порвётся.

Королева побледнела. Я видела, как судорожно дёрнулось её горло.

— После твоей казни, — произнесла она с усилием, — я, как королева-регент, прикажу сжечь весь Нижний город.

Я рассмеялась — глухо, хрипло, почти беззвучно, потому что рёбра тут же отозвались болью, но остановиться уже не смогла.

— Попробуйте, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — Только не удивляйтесь, когда огонь первым делом доберётся до вашего замка.

Её лицо исказилось. На миг мне показалось, что она сейчас прикажет открыть камеру и добить меня прямо здесь, но королева только сильнее стиснула в пальцах мой нож.

— Ты не выберешься живой, — сказала она.

— Возможно, — согласилась я. — Но и вы уже не выйдете сухими из того, что начали.

— Что это значит?

Я чуть склонилась вперёд, глядя ей прямо в глаза.

— Это значит, что вы опоздали, ваше величество. Нижний город уже проснулся.

И вот тогда я впервые увидела в её взгляде не только ненависть, не только горе, не только отвращение, — страх. Она ещё крепче стиснула в пальцах мой нож, и я вдруг заметила, как под тонкой, почти безупречной маской королевского самообладания у неё дрожит подбородок.

— Ты даже не представляешь, о чём говоришь, — прошептала она.

— Напротив, — сказала я. — Я прекрасно представляю, что случится, если вы тронете Нижний город.

— Нет. — Её голос сорвался, стал резче. — Иса. Ты не представляешь, что бывает, когда люди вроде тебя или твоего отца решают, что могут диктовать короне свою волю.

Я замерла. Она редко говорила о моём отце. Почти никогда. При дворе его имя вообще старались произносить так, будто оно принадлежало давно сгнившему мертвецу, а не человеку, чья кровь всё ещё стояла между нами, как призрак. Королева сделала шаг ближе к решётке, теперь нас разделяло меньше локтя.

— Ты думаешь, я боюсь твоих угроз? — тихо спросила она. — Думаешь, меня напугает бунт Нижнего города, толпа голодных бастардов, воров и шлюх, которым ты внушила, будто они сила?

Я ничего не ответила.

— Десять лет назад я уже видела, что бывает, когда человек, одержимый своей правотой, идёт против короны. Я видела, как твой отец истекал кровью у ног моего мужа, видела, как он умирал, всё ещё пытаясь дотянуться до меча, и видела, что он успел сделать перед смертью.

У меня внутри что-то холодно дрогнуло. Я знала. Конечно, знала, но никогда не слышала этого из её уст. Королева будто выплёвывала слова через силу, как яд, который слишком долго держали во рту.

— Ты ведь думаешь, что только потеряла отца, — продолжила она. — Что только тебе пришлось хоронить того, кого ты любила. Но после той ночи я тоже похоронила мужа. Не в землю — нет, это было бы слишком милосердно. Я похоронила его в живом теле.

Я медленно выпрямилась.

— О чём вы?

Королева обернулась через плечо — быстрый, машинальный жест. Коридор был пуст. Она пришла одна и, кажется, отпустила даже стражу у лестницы. Никто не услышит. И то, что она собиралась сказать, не предназначалось для чужих ушей — только для меня.

— Не притворяйся, будто не знаешь. Кольт Ревейн не просто ранил короля, он искалечил его так, что с тех пор тот едва держится на ногах без помощи лекарей. Твой отец распорол ему бок до самых рёбер, повредил позвоночник и оставил шрамы, от которых мой муж до сих пор просыпается с криком по ночам. Он больше не может сидеть на троне, не может поднять меч, не может вести армию, не может даже спуститься по лестнице без чужой руки.

Я смотрела на неё молча. Вот оно — правда, которую я носила в себе все эти годы, как ещё один осколок. Король был жив, но править полноценно уже не мог, и не болезнь сделала его слабым — это сделал мой отец, успевший забрать у него корону, даже умирая.

Королева, кажется, приняла моё молчание за потрясение, потому что в её глазах мелькнуло злое удовлетворение.

— Теперь ты понимаешь? Понимаешь, почему я не стану слушать твои угрозы? Я уже видела, как один Ревейн едва не уничтожил мою семью, и я не позволю второй закончить то, что начал её отец.

Я медленно склонила голову набок.

— Значит, вот в чём дело, — тихо сказала я. — Вы казните меня не только потому, что я знаю лишнее.

Её лицо застыло.

— Вы казните меня, потому что каждый раз, когда смотрите на меня, видите, как ваш муж истекает кровью на полу.

Она побледнела.

— Замолчи.

— Потому что я напоминаю вам, что даже умирая, мой отец оказался сильнее вашего короля.

— Замолчи!

Её крик ударился о каменные стены и отскочил обратно. Я улыбнулась — медленно, жестоко, так, как улыбаются, когда наконец нащупали пальцами чужую рану и начинают давить.

— Он отнял у вас мужа, — прошептала я. — А я отниму у вас всё остальное.

Королева шагнула к решётке так резко, что юбки хлестнули по камню.

— Ты ничего у меня не отнимешь! — прошипела она. — Ты сдохнешь на рассвете, и твоя голова будет висеть над площадью, пока твои драгоценные ублюдки не поймут, что ждёт каждого, кто посмеет пойти против Солнца! О том, кто ты на самом деле, заявят прямо на глазах у всего Арсама!

Я почти чувствовала её дыхание на своём лице. Боль пульсировала в висках, ноги дрожали от усталости, по щеке снова ползла струйка, но я всё равно не отвела взгляд.

— Тогда молитесь, — сказала я совсем тихо, — чтобы к тому моменту ваш муж ещё мог сидеть на троне. Потому что когда мой Нижний город придёт за вами, ему придётся смотреть, как рушится всё, что он не сумел удержать.

Королева замерла. Я увидела, как в её глазах снова мелькнул страх — настоящий, трезвый страх женщины, которая понимает, что её враг не просто обезумевшая девчонка в клетке, а идея, которую уже нельзя отрубить одним ударом топора. Она медленно выпрямилась, поправила рукав, спрятала дрожь пальцев, как будто её и не было. Когда она заговорила снова, голос у неё был ледяным.

— Ты очень похожа на своего отца, Иса.

Я усмехнулась.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Для меня — да.

Королева долго смотрела на меня, а потом вдруг сказала:

— Знаешь, что было самым страшным в ту ночь?

Я нахмурилась, но промолчала.

— Не кровь. Не крики. Не то, как мой муж умирал у меня на руках, пока лекари пытались удержать его внутренности в теле. — Она сжала губы. — Самым страшным было то, что твой отец улыбался.

Улыбка медленно исчезла с моего лица. Королева заметила это и тоже улыбнулась — впервые за весь разговор. Тонко. Мстительно.

— Он уже захлёбывался кровью, а всё равно смотрел на меня и улыбался, — прошептала она. — И сказал: «Теперь ты тоже будешь смотреть, как он медленно умирает каждый день».

У меня по спине пробежал холод — потому что это было очень похоже на отца. Слишком похоже.

— Так что не смей говорить мне о боли, девочка, — сказала королева. — Ты унаследовала от него не только лицо. Ты унаследовала его жестокость.

— Нет, — тихо ответила я. — Его жестокость была заслуженной.

Она просто отвернулась. И именно это было страшнее всего, потому что я поняла: всё, разговор окончен. Она не пришла за правдой, не пришла за признанием, не пришла за раскаянием — она пришла посмотреть на дочь человека, который семь лет назад уничтожил её мужа, и убедиться, что завтра на плахе умрёт не просто преступница, а последнее живое напоминание о той ночи.

Глава 4

Когда через несколько часов меня вытащили из камеры, я всё ещё пыталась сопротивляться просто потому, что тело ещё не смирилось с мыслью, что его ведут умирать. Я дёрнулась в сторону, почти вывернув плечо из хватки, и тут же получила удар под рёбра такой силы, что воздух выбило из лёгких, а я согнулась и сплюнула кровь прямо себе под ноги. После этого сопротивляться стало сложнее.

Не знаю, зачем королеве понадобился этот фарс, но перед казнью она приказала меня умыть и привести в порядок — наверное, хотела, чтобы каждый на площади запомнил не окровавленное месиво, а именно Ису Ревейн, красивую, молодую, узнаваемую, стоящую на коленях перед плахой, чтобы все навсегда усвоили, что бывает с теми, кто идёт против Солнечной короны. С меня смыли кровь, оттёрли грязь с кожи, привели в порядок волосы, даже расчесали их, почти нежно, как покойницу перед погребением. Белый кожаный костюм тоже почистили, насколько смогли, но на светлой коже всё равно остались тёмные следы синяков, на губе трещина, на виске запёкшаяся царапина. В целом я снова стала похожа на человека — на очень дорогую жертву.

Когда меня вывели на улицу, свет ударил в глаза одной сплошной ослепительной вспышкой. Я зажмурилась: после сырой темноты камер небо казалось издевательством — слишком высоким, слишком ярким, слишком живым для человека, которого через несколько минут лишат головы. Ветер сразу подхватил волосы, швырнул их мне в лицо, за ворот, по плечам, и я глубоко вдохнула, чувствуя холодный воздух, пахнущий камнем, пылью, лошадьми.

Меня вели на центральную площадь под таким конвоем, будто я и правда могла вырваться, перебить всю стражу и раствориться в толпе. По обе стороны шли гвардейцы в золотых доспехах, ещё двое держали верёвку, стягивавшую мои запястья за спиной. Позади грохотали копыта, и, обернувшись через плечо, я увидела карету королевы и её последнего сына — тринадцатилетнего мальчика с лицом слишком бледным для своего возраста. Он смотрел на меня так, будто не понимал, почему именно меня везут на казнь: в его глазах ещё не было взрослой жестокости, только страх, любопытство и та зыбкая, болезненная растерянность, которая остаётся у детей после смерти брата. Я отвернулась.

Всю дорогу люди оборачивались, перешёптывались, останавливались у края улицы, пытаясь разглядеть, кого именно корона ведёт к плахе. И когда узнавали во мне Ису Ревейн — дочь бывшего мастера над монетой, девушку, которую привыкли видеть при дворе, в садах, на праздниках, — на лицах появлялось одинаковое выражение: неверие, почти ужас. Они не понимали, что я натворила, не понимали, как вообще возможно, чтобы меня вели на казнь под охраной, будто государственного преступника. И это, пожалуй, было даже забавно. Я улыбнулась, губа тут же лопнула, во рту стало мерзко.

Центральная площадь уже ждала меня. Плаха была установлена прямо перед помостом для королевской семьи — тяжёлый плаховый блок, свежий, светлый, будто его только недавно отшлифовали. Рядом стоял палач в чёрной маске, неподвижный, как статуя, и держал в руках огромный топор, лезвие которого холодно блестело даже отсюда. Сотни людей сбились вокруг помоста ради этого зрелища: благородные — ближе, под навесами и флагами, простые горожане — дальше, за канатами и рядами стражи. Я видела лица, шляпы, поднятые головы, детские руки, вцепившиеся в юбки матерей, торговцев, мальчишек, старух, солдат в увольнении — все они пришли смотреть, как умрёт Иса Ревейн.

Играла музыка. Победный марш — тот самый, что в последний раз звучал, когда король отвоевал часть территорий Луны и основал там военную колонию. Тогда весь город был залит золотом, вином и криками победы, и я помню тот день слишком хорошо: как королева улыбалась народу, как небо было забито солнечными знаменами, как мой отец молчал весь вечер, не прикоснувшись к бокалу. Теперь этот марш играл для меня, и я невольно усмехнулась. Что ж, неплохая честь для женщины, которую собираются обезглавить.

Чем ближе меня подводили к плахе, тем отчётливее я чувствовала, как внутри поднимается не страх даже, а тупое, тяжёлое сожаление. Какая же я дура. Надо было идти домой. Надо было остановиться ещё у «Алой вуали», сесть, остыть, продумать новый план, а не нестись за принцем, как одержимая. Надо было убить Джо. Надо было… слишком много «надо». А теперь всё — сейчас мне отрубят голову. Моё красивое лицо, мои длинные волосы, моя шея, которой так восхищались мужчины, — всё это через несколько минут превратится в зрелище для толпы. Потом голову, вероятно, насадят на пику где-нибудь на показной улице Арсама, чтобы прохожие могли любоваться, как гниёт та, кто решила стать умнее короны. Грустно.

Меня остановили прямо у плахи, в том месте, где осуждённый должен был опуститься на колени и склонить голову. Я не двигалась, только смотрела на толпу — на её шок, на страх, на жадное любопытство, на женщин, которые закрывали детям глаза, но сами не отводили взгляда, на мужчин, хмуро шептавшихся между собой, на тех, кто уже узнал меня и теперь, кажется, не понимал, как мир вообще мог дойти до такого.

И вдруг среди лиц я увидела Джулиана. Мальчишка стоял слишком далеко, чтобы я могла разглядеть его глаза, но я узнала его сразу — по светлым волосам, по худым плечам, по тому, как он вытягивал шею, пытаясь увидеть меня поверх чужих спин. Нет. Я едва заметно качнула головой, приказывая ему уходить. Не смотри. Не надо. Но он даже не пошевелился.

Тогда гвардейцы с силой вдавили мне ладони в плечи, и я рухнула на колени. Боль полоснула по ногам, по спине, по разбитым рёбрам, но я всё равно удержала лицо — не застонала, не опустила голову, только подняла подбородок чуть выше, будто не меня сейчас собирались положить на плаху, а я сама пришла сюда по собственной воле.

Рядом послышался шелест дорогой ткани. Королева заняла своё место на помосте вместе с младшим сыном. Мальчик стоял чуть позади неё, в парадном чёрно-золотом камзоле, и выглядел слишком маленьким на фоне всего этого золота, мрамора, стали и смерти. С другой стороны к краю помоста подошёл капитан королевской гвардии — Джейд Хокинс, высокий, безупречно прямой, в форме, сидящей на нём так, будто её выковали прямо на его теле. В руках он держал развёрнутый лист пергамента, и лицо его, как всегда, ничего не выражало.

Музыка стихла. Площадь будто вымерла.

Джейд Хокинс развернул свиток чуть выше и заговорил так громко, что его голос без труда перекрыл бы и толпу, и ветер, и даже мой собственный пульс.

— По воле короны и от имени Солнечного престола Иса Ревейн признаётся виновной в убийстве наследного принца…

Королева едва заметно улыбнулась. А я посмотрела на неё снизу вверх и вдруг подумала, что если уж умирать, то хотя бы с одним утешением: я успела напугать её.

— …в государственной измене, сокрытии своей преступной деятельности под именем Хранительницы милосердия, создании и покровительстве преступным группировкам Нижнего города, а также в пособничестве бастардам и иным лицам, действующим против интересов Солнечной короны, — ровно продолжал Джейд Хокинс, не повышая голоса, но так, что каждое слово разносилось по площади до самых дальних рядов. — За преступления против престола, за кровь наследного принца и за злоумышление против правящей династии приговорённая лишается имени, чести, имущества и права на погребение по обряду Солнца.

По толпе прошёл ропот. Я даже не моргнула. Лишается имени, как будто у короны вообще было право отнимать у меня хоть что-то.

Джейд перевернул лист, сделал короткую паузу, и от этой паузы площадь будто сжалась, затаив дыхание.

— По воле королевы-регента и от имени Солнечного престола, — произнёс он ещё громче, — приговор приводится в исполнение немедленно. Иса Ревейн будет обезглавлена на центральной площади Арсама, а её голова выставлена на пике у Солнечных ворот в назидание всем, кто посмеет пойти против короны.

Толпа ахнула. Кто-то выкрикнул что-то с задних рядов, кто-то, наоборот, зааплодировал — коротко, нервно, словно не до конца понимая, радуется он или просто хочет оказаться на стороне тех, кто сегодня сильнее. Я услышала женский всхлип, тяжёлый мужской шёпот, ругань, скрип сапог стражи — всё это смешалось в один гул, который тут же оборвался, стоило Джейду опустить свиток.

Он повернулся к королеве. Та едва заметно кивнула. Вот и всё.

Я медленно перевела взгляд на палача. Он шагнул ближе. Топор в его руках казался чем-то слишком большим для человека, как будто орудием, созданным не для казни, а для войны. На солнце лезвие блеснуло так ярко, что мне пришлось прищуриться.

Гвардеец слева больно надавил мне на плечо.

— Голову, — бросил он.

Я не пошевелилась. Тогда второй вцепился мне в затылок и попытался силой пригнуть к плахе, но я дёрнулась из чистого упрямства — последнего, что у меня ещё оставалось. Чужие пальцы сильнее зарылись в волосы, вдавливая меня вниз.

— Не трогай, — процедила я сквозь зубы.

— Ложись, — рявкнул гвардеец.

Я резко вскинула голову и посмотрела прямо на королеву. Она стояла неподвижно, в золотом платье, с лицом женщины, которая уже всё для себя решила. Рядом с ней — её младший сын, бледный и застывший, как фарфоровая кукла, смотревший на меня огромными глазами и, кажется, впервые в жизни по-настоящему понимавший, что значит слово «казнь».

Я усмехнулась разбитой губой.

— Вы ведь даже не знаете, что теперь вспыхнет, — тихо сказала я, не сводя глаз с королевы.

Её пальцы дрогнули, совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Заткни ей рот, — холодно бросила она.

Гвардеец сжал мои волосы сильнее и всё-таки вдавил меня щекой в плаху. Дерево было гладким, сухим и тёплым от солнца, и от этой нелепой теплоты мне вдруг стало почти смешно. Вот так, значит. Сейчас всё закончится. Я успела подумать о Нижнем городе, о Джулиане в толпе, о том, как хотелось бы вцепиться Джо в горло и смотреть, как он захлёбывается, о том, что отец, наверное, презрительно хмыкнул бы, узнав, как глупо я попалась.

Палач поднял топор. Я услышала, как толпа разом втянула воздух.

И в ту же секунду что-то свистнуло — резко, слишком быстро, чтобы кто-то успел понять. Звук распорол воздух прямо над площадью, а потом из груди палача вдруг выросла стрела. Чёрное древко с серебряным оперением вошло ему чуть ниже ключицы и вышло со спины, пробив насквозь тяжёлую ткань балахона. Он дёрнулся так сильно, что топор выскользнул из его рук и с оглушительным звоном ударился о помост.

На площади повисла мёртвая тишина.

Палач сделал шаг назад, потом ещё один, будто не верил, что это произошло именно с ним. Его ладонь медленно поднялась к стреле, вцепилась в древко, пальцы скользнули по крови. Из-под маски вырвался хрип — короткий, рваный, почти звериный. Ноги под ним подкосились, он рухнул на колени, а затем лицом вниз повалился прямо у самой плахи.

Толпа взорвалась. Крики, женский визг, шум отхлынувших людей, лязг оружия. Кто-то сбил с ног кого-то у первых рядов. Стража моментально сомкнулась вокруг помоста, выхватывая мечи. Джейд Хокинс шагнул вперёд, заслоняя собой королеву и её сына, а я, всё ещё стоя на коленях у плахи, подняла голову так резко, что в шее хрустнуло.

Стрела. Та же самая стрела, то же чёрное древко, то же серебряное оперение. У меня внутри всё оборвалось. Джо.

— Лучники! — заорал кто-то из стражи. — Закрыть королеву! Закрыть королеву!

Меня рывком дёрнули за плечо, пытаясь стащить с помоста, но я уже смотрела не на них, а на крыши — на белые карнизы и балконы, на статуи солнечных святых, на флаги, трепещущие на ветру, туда, где среди камня и света мог прятаться только один человек, достаточно безумный, чтобы сорвать мою казнь выстрелом в палача.