Пламенная кровь. Акт 2

Когда я вышла через густые южные заросли к берегу, как я и думала, небо затянуло оранжевым, но бледным и ненавязчивым, значит закат не торопился выползать на небосвод. Гладкий залив омывал белесый берег, и его бирюзовая вода разила пресным запахом тины уже отсюда, хотя мои туфли еще не коснулись песка. Я скрывалась в зарослях папоротника, оглядываясь назад, где пустовали рыночные площади. Торговцев не было, но запах рыбы, которую они продавали здесь каждый день, оставался. Я иду дальше, изредка заваливаясь в бок, потому что мягкая земля тормозила мой каблук. Тогда я с раздражением скинула обувь, подхватывая тонкие ремешки. Мои босые ступни отогрелись в плотной почве, а после обожглись о горячий песок – удивительно, ведь недавно шли дожди. Летнее солнце успело стереть их следы за один день.

Скала, стоящая вдали, казалась мелкой галькой. Я шла к ней, придерживая не только туфли, но и юбку, что стремилась залезть под пальцы. Мне хотелось дойти до линии, которую омывает мелкая волна, чтобы смочить ступни, но времени на баловство не оставалось. Поэтому я широким шагом шла вперед, против ветра, который словно назло отталкивал меня назад. Когда я подошла ближе, то заметила два силуэта, бегающих вокруг булыжников – и замерла, испугавшись, что посторонние люди нашли наше логово. Высокие фигуры носились от булыжников до кромки залива и вставали в воде по щиколотки. Это вполне могли быть прихвостни Алакина, поджидающие меня возле расщелины, а у меня на поясе, напомню, нет меча. Хотя пляж был безлюдным, и надеюсь, во мне проснется пламя, способное расправиться с двумя людьми. Но, когда я подошла ближе, меня окатило облегчение— эти люди оказались Грейгами, что резвились на песке как малые дети. Роббин хватал своего сына за шиворот, пиная по водной глади так, что сотни брызг летели в лицо Харви. Тот громко хохотал, пытаясь выбраться, чтобы нанести ответный удар. Когда он плеснул в Роббина плотной струей, то принялся удирать от него со всех ног и почти врезался лбом в торчащий булыжник. Я тихо посмеялась себе под нос, прежде чем подбежать к ним ближе. Надеюсь, они не станут затягивать меня в свой ожесточенный морской бой.

– Ах вот она, наша огненная дамочка! – заголосил Роббин, заметив меня у каменной глыбы, – водичка теплая, не хочешь размять кости после похорон?

Харви подбежал ко мне и принялся жадно глотать воздух. Его штанины были подвернуты до колена, и я видела, как к его смуглой лодыжке прилипли песчинки. Его кожаный жилет неважно висел на рубахе, и вся одежда успела покрыться мокрым песком. Русые волосы убраны в дульку сзади, но несколько длинных прядок у лица залезали ему в рот и глаза. Роббин был одет ровно также и носился по пляжу с голыми лодыжками, засыпанных песком. Его светлые волосы свободно лежали на плечах. Кажется, на его загорелом лице с выразительными морщинами тоже были песчинки – или я спутала с ними светлые волоски едва заметных усов.

– Вы не были сегодня на траурной процессии. Разве вы не капитан морского судна? Такой статус обвязывает быть подле королевской семьи, – Харви тихо усмехнулся, услышав мой вопрос. Он согнулся пополам, опираясь ладонями о колени, и посмотрел на улыбающееся лицо своего отца.

– Да таких как я в королевстве больше, чем водорослей в море, – отмахнулся Роббин, и я поняла, что он не любитель подобных мероприятий.

– Мы с отцом не любим появляться при дворе, – вдруг сказал Харви, выглядывая из-под ресниц, – если мы не на корабле, то непременно на южной окраине в небольшой двухэтажной халупе. Нам этого вполне хватает для счастья.

Я вспомнила, что ни разу не видела их во дворце— их не было на именинах принца, не было и на турнире. Они не появлялись даже в центре столицы, видать, оба любят только морскую пристань, да порты. Грейги с удовольствием стояли на берегу, обдуваемые свежим бризом дующем с залива, и мечтательно оглядывали горизонт – тогда я поняла, что их истинный дом на корабле.

Мы болтали на берегу пока ждали Хорватов и Аглаю: я сидела на мокром песке, не щадя черную юбку, вода ласкала мои пальцы, когда волне удавалось вытянуться к булыжникам. Роббин достал бутылку рома и большим глотками осушал ее наполовину, пока Харви рассказывал о кораблях и их жизни с отцом. Из его рассказа я узнала, что полжизни Роббин провел в Тольфуте, где впоследствии родился Харви; этот город окружают морские крепости, там же стоит огромный порт. Тольфут – сильная морская держава, вечно соперничающая с Селледо, городом, что называет себя властителем морей. Харви все детство провозился на палубе подле отца: они вместе бороздили по Бесславному морю, когда Эфирит боролся с пиратами – небольшой шайкой преступников, что любили изредка наведаться на окраины юга Эфирита. Роббин и Харви никогда не бились на море против вражеского судна – настоящего, военного, какие были у Роксинбурга, но стычки с пиратами чему-то да научили Грейгов. Они уверены, что будь у Эфирита сильный флот, война на море им понравилась бы не меньше, чем гнать за шкирку пиратов. Я удивилась, когда узнала, что помимо боевого судна, у Грейгов есть небольшой парусник, на котором они любят выплывать в открытые воды – меня такие приключения скорее пугали, нежели привлекали.

Роббин имел привычку выкидывать грубости и колкости, когда вспоминал об Алакине – меня каждый раз смешило то, как он приправлял бранью свои мысли. Наверное, этому он научился у пиратов. Харви говорил гораздо мягче и иногда понятным языком доносил слова отца. Он вовсе казался куда более галантным, чем Роббин, особенно в моменты, когда они начинали дурачиться – по крайней мере, Харви старался не задеть меня ногой. Я закрывала лицо ладонями, чтобы песок не летел в мой открытый глаз, а после смеялась, когда видела, как они пытаются завалить друг друга.

После того, как небо ярче загорелось ярко оранжевым, и грузные облака нависли над бирюзовым заливом, мы заметили Хорватов. За ними шла Аглая, и я удивилась, когда за ее спиной показался незнакомый мужчина.

– О, они пригласили Дарлина, – сказал вдруг Харви прямо над моим ухом, когда я задержала внимательный взгляд на высокой фигуре, облаченной в черную кожу и кольчугу.

– Кто это? – тихо спросила я, и Роббин громко хмыкнул.

– Один хороший вояка, – заплетающимся языком ответил Роб. Видно, ром уже дал ему по голове.

Мы зашли в расщелину после того, как Хорваты поздоровались с Грейгами. Незнакомец по имени Дарлин выглядел старше Августа, но гораздо моложе Баула; его выразительные челюсти покрывала темная щетина, глаза были строгими, но взгляд оставался благородным. На голове росли густые коричневые завитушки, закрывающие его уши. Ростом был ниже Августина, но плечи были широкими, а тело крепким. Он аккуратно улыбнулся мне, стоило нашим глазам пересечься. Он шел в логово уверенно, переступая каждый выступ, явно бывал здесь много раз. Когда мы зашли за низкий проход, он присел на другой конец стола. Рядом присели сенаторы и Грейги, а мы с Августом стояли напротив, касаясь друг друга плечом. Я изредка поглядывала на него и замечала, что его серые глаза еще более понурые, чем обычно.

– Как я понимаю, новости у всех херовые, – заговорил Роббин, коряво ухмыляясь, – это повод для второй бутылки рома.

– Ты верно заметил, дела складываются не в нашу пользу. Его высочество принц Георг назначил Алакина своим советником. Он поставил его выше сенаторов, – Хорват говорил, не скрывая недовольства. Аглая опустила глаза вниз с тяжелым вздохом.

– Они решили назначить нового сенатора. У нас появится еще один враг, – продолжила женщина, и Харви протяжно загудел, откидываясь назад. Август недовольно покачал головой – у него было, что добавить.

– У нас тоже все негладко. Предводитель Галлион собирается создать новый отряд, чтобы найти больше Пламенных людей, – еще одна сокрушающая новость, а я даже не успела отойти от предыдущей.

– Ух, попахивает жаренным, – выдал Роббин и вытянул из-под ног полный бутыль. Харви сделал большой глоток после отца и поморщился.

– Нам нельзя медлить. Дарлин поведет войска на штурм дворца после коронации Георга, – утвердил Август, и тогда стало ясно, зачем сюда водили Дарлина все это время.

– Погодь-погодь, малец, – выставив палец вдруг встрял Роббин, – давайте пока без переворотов. Ну ударим мы по ним войском, и что дальше? Надают по башке и казнят остатки, которые чудом выживут после бойни.

– Роббин прав, мы не можем взять и ударить по дворцу, – покачав головой согласился Баул Хорват, массируя морщинистый лоб, – тем более после коронации. Мы не должны навредить Георгу и его семье, а твои планы по штурму предполагают случайную смерть будущего короля. На нас обозлятся все наместники, а соседние государства посчитают этот момент удобным для вторжения.

– Нужно выждать, когда столичные солдаты будут отправлены на юг. Если Алакин планирует начать войну в скором времени, он заставит Георга перекинуть столичных воинов в Тольфут, омываемый Бесславным морем, – вдруг заговорил сам Дарлин, и его голос казался таким же тягучим, как голос Баула. Он сложил пальцы в замок перед своим носом и свел брови к переносице. Судя по всему, Дарлин и правда был опытным офицером, хоть не думаю, что он застал войну на севере – уж слишком молодо выглядит. Он, наверное, только ходить научился к моменту, как закончилось последнее сражение.

– Вместе с воинами он перекинет и сотни Пламенных рабов. Столица опустеет от одаренных, как только начнется война, – заметила Аглая, – и тем не менее, это самый подходящий момент для удара. Королевские резервы солдат опустеют, тогда столица будет уязвима и беспомощна.

– Если им нужно больше Пламенных для войны, значит они не собираются пока их убивать? – тихо спросила я, неловко дергая рукава платья. Август кивнул.

– Уверен, что приказа об уничтожении Пламенных не будет еще долго. Сейчас надо думать о том, как помешать Алакину и генералу Фроссу начать нерасчетливую войну за второй берег.

– Моего войска хватит, чтобы противостоять королевской гвардии, – строго заявил Дарлин, – но нужно время, чтобы они отправили всех остальных людей на юг.

– А что потом? Как вы заставите Георга отказаться от задумок Алакина? – непонимающе спросила я, замечая, что другие, по всей видимости, тоже мало представляли себе дальнейший план.

– Мы не будем отговаривать его от войны, – вдруг сказал Харви, пожав плечами,

– мы потребуем казни Алакина и заверим Георга в том, что нужно больше времени на подготовку. Больше кораблей, больше катапульт, больше припасов. Воевать сейчас – это самоубийство для всего Эфирита.

– Если мы кокнем Алакина, уверен, Георг просветлеет. Надо вырезать эту опухоль, пока он полностью не отравил голову наследника, – проговорил Роббин, морщась после глотка рома, – и Пламенных людей, я думаю, Георг пощадит. Я знал Воранда лично, вы все в курсе. Наш старик-король не был чудовищем. Уверен, его мальчик тоже не такой.

Наступила тишина. Все погрязли в раздумьях. Я с беспокойством смотрела на Августина, гадая, пойдет ли он вместе с Дарлином против Алакина. Поведет ли войско, объявит ли всему королевскому двору то, что Хорваты впредь их враги? Это звучит безумно. Если они проиграют, Хорватов вырежут под корень: и Августа, и Баула, и всех, кто был с ними связан – одна ошибка, и их заклеймят предателями. Врагами Эфирита. В лучшем случае даруют быструю смерть, в худшем будут пытать. От этих мыслей нервный ком стянулся внизу живота. Августин вдруг коснулся моей ладони, и когда я снова подняла лицо к нему, заметила его робкую улыбку, словно все эти минуты он читал мои мысли. Его пальцы мягко елозили вдоль моей руки, пытаясь унять мое волнение. Я хотела улыбнуться ему в ответ, но не получалось – уголки рта невольно тянулись вниз. Тогда он вдруг предупредил всех, что выведет меня на воздух, чтобы проветрить голову. Мы получили краткие кивки, прежде чем выйти из пещеры.

Когда мы вылезли через расщелину, нас обдал нежный бриз. Знойный закат согревал кожу после долгого пребывания в сырых стенах скалы. Мы неспешно двинулись вперед, где тянулась неспокойная волна. Я подошла ближе, и мои щиколотки погрязли в теплой воде, ступни провалились в мокром песке. Августин стоял за моей спиной, но достаточно близко, чтобы я слышала его ровное дыхание сквозь шум прибоя.

– Мы не должны рисковать вами, Хорватами, – мой голос дрогнул, и я надеюсь, что галдеж волн спрятал эту дрожь, – я приведу нечестивую армию из Черного леса. Все закончится, как только Алакин станет подношением для мертвецов.

– Ты пока не можешь их подчинить, – покачал головой Августин, и от отчаяния я плотно сжала челюсти.

– Я буду пытаться. Я не отправлю тебя на верную смерть, – голос опять задрожал, и теперь это было заметно, – если ты и твой отец будете идти во главе войска, Алакин вас не пощадит.

– Мы не будем идти во главе войска, – я слышала, как мягко улыбнулся Августин, когда проговорил ответ. Его ладони легли на мои плечи, аккуратно сжимая их, – поэтому Дарлин с нами. Никто не узнает, что мы стоим во главе сопротивления. Он будет действовать от своего имени.

– Алакин без труда догадается, кто их собрал, – упрямо ответила я, и Август подошел ближе, опуская подбородок на мою макушку.

– Догадается. Даже если Георг заболеет простудой, Алакин обвинит в этом моего отца, – Август хрипло усмехнулся, но мне было не до смеха, – но у него не будет доказательств. Поэтому он не сможет ничего предпринять. Георг не согласится за просто так объявить Хорватов изменниками.

Рванный вздох сошел с моих губ, и я прикрыла глаза, стараясь привести дыхание в норму. Августин пытался успокоить меня, но гадкие мысли все равно лезли в голову – я не могла прекратить представлять, как Хорватов поволокут к виселице, как объявят их врагами народа. А после все планы падут. Если Хорватов не станет, никто не помешает Алакину уничтожить Пламенных, никто не помешает начать нерасчетливую войну – Эфирит посыпется по камушкам. Один нервный шаг, и все, к чему Августин стремился с ранних лет, рухнет. Будущее, в котором Избиратели истребляют Пламенных людей, еще более мрачное чем то, что мы имеем сейчас. Может, мои огненные силы смогут помешать злым замыслам – но без Августина я не могу представить себя во главе нечестивой армии. Я не могу представить, как дам отпор Избирателем в одиночку.

– Лея, никто не позволит двору обвинить мою семью в измене, – вдруг сказал Августин, нарушая тишину. Он повернул меня к себе лицом, и в свете заката его серые глаза казались теплее, чем уходящее солнце, – Грейги, Дарлин, и все воины, которых они собрали, не дадут Алакину добраться до нас. Даже если их войско будет разбито, они соберут новое. Наша задача в другом, – его ладонь легла на мою щеку, большой палец мягко рисовал узоры по покрасневшей коже, – мы должны пробудить твои силы. Твое пламя. Как только это случится, победа уже будет за нами.

Я кротко улыбаюсь, прижимая лицо к мужской ладони. От его прикосновений проще. От его подобревшего взгляда нервный ком в животе рассасывался, позволяя мне свободнее вобрать воздух. Он придвинулся ближе, дотрагиваясь концом носа до моего. Возможно, было бы романтично поцеловаться на берегу залива при уходящих лучах заката, но из-за голоса Аглаи Эриксон мы отказались от этой идеи.

– Баул Хорват сказал, что всем пора расходится по домам, – я выглянула за спину Августа и увидела лисий прищур женщины. Она несильно ухмылялась, наблюдая за нами, и прекрасно ощущала наше смущение, которое заставило Августина громко прочистить горло и отойти назад. Из расщелины вышел Баул Хорват, за ним Грейги и Дарлин – все были готовы расходится по домам, до того дня, как скверные новости снова вынудят нас собраться в логове. Харви принес мне туфли, о которых я вовсе забыла. Все это время я ходила босая, отчего мои ступни казались чернее, чем траурные одежды. Когда я обошла Аглаю, чтобы догнать Августа, заметила, как она задумчиво смотрит вдаль. Она стояла на берегу, не отворачивая глаза от солнечных бликов, что россыпью мельтешили на прыгающих волнах. Только когда мы ушли дальше, минуя булыжники, она вдруг встрепенулась и последовала за нами.

Августин обрадовал меня вестью, что домой мы доберемся на колеснице.

Глава 3

Одеяло, украшенное цветочным орнаментом, покрывало голое тело Женевьевы. Она валялась среди подушек, блаженно прикрыв глаза и чувствуя, как утренний сквозняк пробивается сквозь оконные ставни и путается в ее светлых волосах. Линия округлых грудей выглядывала из-под тонкой кромки шерстяной ткани, и Ева спешила поднять одеяло выше, вплоть до ключиц, прикрываясь так, будто была невинной леди. После прошедшей ночи у Джуллиана однако не поворачивался язык называть ее невинной. Она оставила столько следов острых поцелуев на его ключицах, груди и торсе, что сегодня Избиратель проснулся таким же цветастым, как орнамент покрывала. Выдохшись только к утру, она лениво слезла с его мужского достоинства и забилась к изголовью кровати. Не сказать, что Джуллиан был против страстных утех с красавицей-невестой – ему только в радость. Правда, побитая губа постоянно болела и пульсировала, особенно когда оказывалась под языком возлюбленной. Он сидел на краю перины голым, позволяя Еве свободно разглядывать его мощную спину – натренированную, крепкую, а теперь еще и усыпанную бледными царапинами, и она любовалась ими так, словно была художницей, создавшей своей кистью шедевр.

Женевьева вдруг игриво вскинула бровь и припала к плечам жениха: погладила крепкие бугры, затем накрыла их губами и орошала мокрыми поцелуями. Джуллиан поглядывал на Еву искоса, никак не отвлекая ее от ласк. От ее прикосновений у него трепетало сердце. Она делала это иначе, ни как другие женщины – наверное, потому что каждый ее поцелуй был полон истинной, настоящей любви, а не мимолетной страсти.

– Джуллиан, ты помнишь, что обещал мне? После смерти короля Воранда, – пролепетала та, неохотно отрывая губы от гладкой кожи. Конечно, Джуллиан помнил. Как о таком можно забыть.

– Старик умер не так давно, а ты уже ждешь свою награду? – невеста залезла к нему на колени и окольцевала его лицо своими ладонями, не давая ему отвернуться от ее влюбленных глаз.

– Я была готова устроить свадьбу хоть в день похорон. Мне плевать на королей, – ее тон звучал как голос маленького ребенка, которому невтерпеж получить заветную игрушку. Джуллиан усмехнулся, а после притянул Еву ближе за талию, чтобы вновь утащить в поцелуй – это мог быть прилив нежности, а могло быть желание избежать щепетильной темы. Впрочем, Женевьеву это не устраивало: она отстранилась и нахмурила светлые бровки. Ее нежное лицо сделалось серьезнее, чем минутой раннее. Джуллиан протяжно выдохнул и откинулся назад, опираясь руками в прыгучую перину. От его задумчивого вида Ева нервничала – она хотела услышать заветные слова без этих гадких сомнений, которые она чудом высматривала в изумрудных глазах.

– Женевьева, ты станешь моей женой, и это неизбежно, – сказал Джуллиан, прозвучав угрюмо и несколько отстранённо. Ева нахмурилась пуще.

– Мне нужна дата, – теперь ее детский лепет отдавал сталью. Джуллиан натянуто улыбнулся, хлопая ресницами. Ее настойчивость казалась милой и раздражающей одновременно.

– Через месяц.

– Это долго! —Джуллиан захохотал во все горло. Она снова взобралась на него, повалив на спину: ее руки сковали его кисти за белокурой головой. Оголенная грудь вплотную касалась его груди, не давая подняться. Джуллиан мог скинуть ее одним взмахом ноги, но, разумеется, не стал – в этом положении беседовать с невестой было гораздо приятнее. Он рассматривал ее недовольные голубые глазки, наслаждаясь тем, как Ева тихо закипает внутри – как хищница в цирке, готовая разорвать глумливого дрессировщика.

– Ну, а ты думала, что мы побежим под венец завтрашним днем? – протянул Джуллиан, и хватка нежных рук Женевьевы покрепчала.

– Да, а почему нет? – парень перевернул ее на спину и навис сверху. Из ее пухлых губ вырвался вздох, и черты лица смягчились. Она замерла с робкой улыбкой, разглядывая белокурые пряди, переливающиеся белым золотом. Джуллиан оставил мягкий поцелуй на ее румяной щеке, а после плавно подобрался к губам, и ее тело снова возгорелось от желания. Когда он почувствовал, как расслабились ее мышцы, то непременно отпрянул.

– Через месяц. – утвердил тот, и Ева прошипела что-то невнятное себе под нос, прежде чем толкнуть его в плечи. Жених поднялся, не сдерживая смеха, и принялся уворачиваться от подушек, которые она со злости бросала в его голову.

– Мерзавец! – пропищала та под его звонкий хохот. Он подошел к стулу, где висели его белые одежды вперемежку с платьем Женевьевы, которое он нещадно сорвал с ее тела прошлым вечером.

Ева снова забилась к изголовью, сложив руки на груди. Натянула к ключицам одеяло и обиженно поглядывала на Джуллиана из-под ресниц, пока тот выискивал свою одежку. Белый плащ перепутался с голубой юбкой, перчатки вовсе затерялись где-то в камзоле. Он изредка смотрел на невесту через плечо, замечая, как она недовольно скрутила губы в трубочку. Он повернулся к зеркалу, что притаилось в углу, и вдруг наткнулся на бледно-синюю отметину на челюсти.

А ведь Августин уверял, что синяка не останется думает Джуллиан и хмыкает себе под нос.

В комнату ворвался Алакин – Ева вздрогнула и, увидев строгое лицо отца, поспешила забраться под одеяло почти с головой. Джуллиан опешил, не ожидав прихода гостей – а после приметил, что в следующий раз запрется на десять замков, дабы его не лицезрели голым в женских объятиях. Все же объятия могли принадлежать не только Женевьеве. Будет глупо попасться на глаза тестю, когда Джуллиану приспичит насладиться другим телом.

– Что за непотребства вы тут устроили? – заголосил Алакин, отворачивая скорченное лицо от дочери. Синие глаза, полные злобы, впились в довольную физиономию зятя.

– Такое иногда случается между двумя влюбленными, – невинно пролепетал Джуллиан, прикрывая свои достоинства одеялом. Алакин глубоко выдохнул, считая до десяти про себя – кто-то посоветовал ему эту причуду, чтобы унять гнев. Если Джуллиан будет мельтешить рядом с ним в таком виде постоянно, то Алакин заделается великим математиком.

– Чтоб через полчаса спустились в тронную залу. В нормальном виде!

– Нет, прибежим на поклон к новым королю голышом, – пробурчал Джуллиан; его неуместный сарказм прилетел в спину Алакина. К несчастью, советник слова услышал и гневно посмотрел на него через плечо – Джуллиан снова невинно улыбнулся, и все, что оставалось Алакину, удрученно прогудеть себе под нос. Когда дверь с грохотом захлопнулась, Ева снова вздрогнула – а после посмотрела на жениха и с трудом сдержала хохот.

На коронации в Солнечной церкви ранним утром не позволялось присутствовать лишним глазам. Династия Сонцето давали клятву Солнечному Богу о верности Эфириту, о честном и справедливом правлении, о любви к своему народу – единственными свидетелями этих слов выступали жрецы. Только им и известно, что происходит в церкви, когда король получает благословение. А после он возвращался во дворец – под бурные возгласы крестьян, что стоят по обочинам, под приветливые улыбки знати и горделивые взгляды сенаторов. Избиратели полумесяцем стояли вокруг трона, ожидая, когда наследник воссядет на него, будучи украшенным древней короной. Такую корону нельзя было выковать повторно – она передавалась от отца к сыну и была символом вечного правления Сонцето. Покуда вечно и солнце, и Солнечный Бог, и корона, выкованная из слитка золота.

Сенаторы шли вслед за новым королем по мосту, склонив головы. Вскоре тронная зала наполнится лордами, что держали в своих крепких уздах города и замки— они опустятся на колено и заверят Георга в покорном служении его роду. В тронную залу уже занесли два длинных стола и накрыли их дополна: поставили десяток графинов с вином, тарелки с фруктами, ломти зажаренной оленины и пироги. Угощений было много, но непонятно, для чего – лорды принесут клятвы, Избиратели встанут на колено, а после коронация завершится поездкой на охоту. Возможно, еда так и останется пылится на тарелках, разве что вино разольют по кубкам, чтобы было веселее стрелять по дичи в лесу. Из всех генералов в зале присутствовал только генерал Фросс – он притаился за дальней колонной и сердито наблюдал за своей дочерью. Следил, чтобы она ненароком на опустила плечи. Она стояла в белом полукруге уже больше часа, но не позволяла своей спине сутулиться – знала, что отец за ней смотрит. Но почему генерал один, размышляет Август, где десяток других? Нет сомнений, что Фросс, подобно Алакину, успел заслужить особое место при дворе. Помимо генерала, из посторонних, в зале присутствовала и леди Женевьева. Утром она казалась растрепанной, что неудивительно после долгой и страстной ночи, проведенной с женихом, но сейчас она стояла у колонны, сложив руки на голубой юбке, и выглядела свежее политой розы. Успела прибрать светлые локоны в корзинку на макушке, а лицо вновь ярко воссияло и было похоже на солнечный блик. Глаза, раннее помутневшие из-за похоти, смотрели на Избирателей трезво.