Кего

Затем он принялся с уже видимой силой тыкать пальцами в бежевый бортик Ларисиной ванны – так, словно собирался его проткнуть! Лариса, впрочем, догадалась: он пытается что-то нащупать, что-то найти. Его занимало только это «что-то», ничем другим он не заинтересовался – ни в ванной комнате, ни в самом коттедже.

Если бы Лора самолично, несколько минут назад не показала дотошному пришельцу, где включается вода, она бы решила, что он ищет именно это. Но она показывала. Кего в ответ так странно оскалился, что она и без слов поняла: воды не нужно.

Правда, поскалившись немного, он сам открыл кран, наклонился и попил. Но потом снова занялся поисками, ощупыванием и разглядыванием.

По всей видимости, так и не найдя того, что искал, теперь он сидел в своей привычной позе – как бы то ни было, а Лоре она казалась таковой, привычной: прямая спина, руки на бёдрах, взгляд в никуда…

Лариса внутренне хмыкнула этой картинке. Здесь, в доме, Кего смотрелся как-то ещё более дико и нереально, чем в саду. Ещё более оранжевый, ещё менее «человеческий». Что вообще происходит? Не совершила ли она глупость? Не ошибка ли привести самого настоящего пришельца к себе в дом?

Уже привела… И ведь даже уже придумала, как превратить происходящее в тот самый шанс, шанс что-то изменить к лучшему. Состояньице Сыча совсем не вечно. Сколько Лариса ещё продержится в этом элитном посёлке? Содержание коттеджа и сада съедает деньги безостановочно. А ведь деньги – они как снег, не выпадают только потому, что растаяли предыдущие…

Способность этого принца так волшебно влиять на кожу – вот ключ к ответу! Вот оно, настоящее чудо, а не то, что он откуда-то там прилетел. Как летуна его тут же зацапают спецслужбы, утащат в какие-нибудь свои спецлаборатории, Ларисе будет сказано «гражданочка, а вы, собственно, кто?», и на этом история закончится. Разве что какой-нибудь вольтанутый блогер займётся расследованием, пока не наберёт тыщу лайков и не решит стать стендапером.

Нет, такие картинки Лорину душу не грели. В тех, что грели (а она их, конечно, уже напредставляла), у неё был собственный салон красоты. «Мистическая эстетика» например. Или почему бы и не наоборот? «Эстетическая мистика». В его фойе сидели респектабельные дамы, перешёптываясь о том, каким же чудесным способом в этом необычном, совершенно эксклюзивном месте омолаживают и оздоравливают кожу. И никто не знает точно. Говорят, что искрами…

В какие-то моменты Ларисе казалось, что всё это мечты, которые осуществить не получится никогда и ни за что, а в какие-то ей вспоминались в чём-то похожие проекты и бизнесы, и представлять хотелось ещё и ещё.

Был же, скажем, в Солнечном Дом оздоровительных практик, где чем только ни лечили, от чего только ни спасали – астрологи, йоги, знахари. Одна специалистка по морским животным «снимала негатив», выделывая какие-то пасы сухими плавниками крупных рыб над согласными на всё пациентами. Чем это лучше искр? Искр, которые и работают реально (ни в пасы, ни в плавники Лариса не верила хоть убей), и выглядят чудеснее?

Что чудо должно хорошо продаваться, Лора поняла, не один год проработав за прилавком. Клиент только и делает, что ищет что-нибудь этакое, невозможное, волшебное. А не прослужит ли этот шкаф нашему, следующему и десяти последующим поколениям? А нельзя ли купить всё по отдельности дешевле, чем всё вместе? А нельзя ли, чтобы этот комплект оказался на моём диване раньше, чем я сам? – вот что их волнует и влечёт! Чтобы чудесно – и моментально. А тут как раз так!

Правда, было одно сомнение, возникающее чаще прочих. Одно «но». Что, если эта «искрящая реакция» была единичной? Что, если она бывает – но не всегда, или вообще редко?

Вот коснётся этот Кего кого-нибудь ещё – и будет яснее. Сонечки например…

Сначала Лариса не признавалась себе, что пригласив Соню, она надеялась не только поделиться с нею происходящими чудесами, но и проверить, возникнут ли искры. Потом решила, что ничего страшного в этих надеждах нет – сама же Лариса от этого не умерла. Да, было неприятно, но ведь удалось даже не закричать…

Выехали на трассу, и такси пошло с хорошей скоростью. Трасса была почти пустой. К середине такого хорошего выходного все, кто куда-нибудь собирался, уже определился куда и, как правило, добрался до места назначения.

Сонечка приоткрыла окно со своей стороны, и ветер принялся нещадно трепать её отросшую стрижку.

– Слушай, так ведь это получается, сколько он уже у тебя? – спросила она, уже окончательно растрёпанная.

– Успел надоесть, – коротко ответила Лора, показывая глазами на водителя и думая: «Растрёпа. Растяпа. Сказала же, при таксисте не обсуждать!».

– Ммм… Слушай, а если я не вернусь?

– В каком смысле? Куда не вернёшься? – немного опешила Лора.

– Ну, в город. Домой. Бывает же всякое. Иногда люди не возвращаются.

– Ты, Соньчик, того, на солнышке не перегрелась?

– Мы же в тени сидели.

– Может, ты до этого перегрелась. До тени, – усмехнулась Лора, но забавно ей не было. Ей стало как-то неуютно, даже страшновато.

Чтобы перебить это невесть откуда взявшееся настроение, она покопалась в телефоне, нашла запись с прошлогодней встречи одноклассников и взялась показывать её Сонечке. На записи было много смешных моментов, именно поэтому выбор пал на неё.

Сонечка развеселилась и заинтересовалась, тут же начав примерять Лориных одноклассников себе в мужья, Лора же смеялась и комментировала машинально. Думала она о своём. О своём пришельце.

Она не соврала, сказав, что он успел надоесть. Так и было, хотя и требовало, конечно, некоторых пояснений, которые невозможно было дать при таксисте.

С одной стороны, Лариса не знала, как расшевелить Кего, а с другой – боялась того, что же будет, когда он «расшевелится».

Три дня он просидел у неё в ванной почти без движения, в том же отстранённом состоянии, как в ночь, когда был обнаружен – словно включил какой-то энергосберегающий режим. В бытовом отношении это было не слишком удобно, но терпимо – на втором этаже был другой санузел, правда, не с ванной, а с душевой кабиной. «Горшочек», как Лора ласково называла унитаз, был, слава богу (а точнее, почившему Сычу), на обоих этажах.

Она, как могла, объяснила Кего назначение этого инженерного шедевра. Спящий наяву оранжевый отреагировал как обычно – никак.

Впрочем, с такой «диетой» этот самый горшочек вряд ли мог понадобиться ему в ближайшее время. Пил он редко, небольшими глотками и только воду, от молока и сока неизменно отказывался. Почти не ел.

Иногда, не глядя ни на еду, ни на Ларису, он отламывал кусочек хлеба, печенья или брал щепотку салата и медленно закладывал в рот. При этом Лора не видела, чтобы он жевал, но было похоже, что он всё это рассасывает, как таблетки.

За эти дни Лариса выходила в магазин дважды, оба раза за продуктами и вовсе не потому, что в доме было нечего есть. Она пыталась понять, чем же этот принц чистых кровей питается. Креветки? Сыр? Виноград? Маслины?

Никаких пристрастий обнаружено не было, зато Лариса обнаружила кое-что другое.

Она вдруг поняла, что уходя из дому, чувствует себя гораздо легче, свободнее, как будто избавляясь от опеки над капризным ребёнком или выжившим из ума стариком, по отношению к которому есть только обязанности и никаких прав.

Здесь, в магазине, вокруг неё были люди, с нормальными, обычными, а не оранжево-аристократичными лицами, они говорили, ходили, а не сидели, вытянув ноги и выпрямив спину в струну. И эти люди, движение, вся эта обычность радовала глаз, от этого не хотелось уходить, возвращаться к странной проблеме, прочно усевшейся в её ванной.

При всей своей элитности магазин в Солнечном не был большим, как, собственно, и сам посёлок, это был скорее магазинчик, и бродить там долго не представлялось возможным. Её бы, конечно, не выгнали, но смотрели бы косо. Как говорится, не поняли бы.

Гулять по самому посёлку тоже было негде. На единственном месте, чем-то напоминающем малюсенький скверик – перед Домом оздоровительных практик – никогда никто не гулял. Если люди там и появлялись, они целенаправленно шагали оздоравливаться или, так же целенаправленно, – к своим «феррарям». Если бы Лариса вздумала там разгуливать, это бы смотрелось со стороны довольно дико.

Погулять же в некотором отдалении от «капризного ребёнка», свалившегося с небес, ей совсем бы не мешало. Зная, что он совсем рядом, сидит, как кукла, и неизвестно в чём нуждается, Лора чувствовала себя в каком-то тупике. Думать в сторону «Мистической эстетики» получалось всё хуже, нужна была более длительная передышка от этого беганья вокруг «небесно-царственной особы» и его неразгаданных потребностей.

Так у Ларисы родилась идея съездить в город. Уж там-то было где погулять. Прийти в себя, развеяться. Мысль о том, что это оранжевое чудо останется в коттедже в одиночестве, ничуть её не пугала. Он ведь уже оставался, просто на меньшее время. Да и не верилось, что он наконец-то поднимет свой прекрасный зад, забеспокоившись отсутствием хозяйки. Ничто его не беспокоило, такой у него был вид.

Последней каплей, подтолкнувшей её к решению съездить в город, стало довольно нелепое происшествие.

Пытаясь накормить Кего виноградом (она даже с веток виноградины поотрывала и принесла их в чашке), Лора вышла из себя. Распсиховалась так, что перевернула эту чашку прямо на него.

– Не хочешь сейчас – потом съешь! – прошипела она, едва сдерживаясь, чтобы не надеть эту чашку ему на голову.

Спелый, нежно-зелёного цвета виноград, напоминающий её любимый камень, нефрит, покатился по оранжевому принцу, останавливаясь, в основном… в основном там, куда она избегала смотреть. И избегала, разумеется, не по неискушённости, а совсем наоборот, чтобы себя не распалять. Секса у неё не было пятый месяц, а тут…

Но эти нежно-нефритовые виноградины на оранжевой коже, близость мужского тела… Лариса ощутила такой прилив желания, что едва сдержала себя. Это было бы в высшей степени глупо – повиснуть на совершенно равнодушном, отстранённом пареньке! Да каком «пареньке». Принце!

– Так. Завтра в город съезжу. Прогуляюсь… – сказала она себе. А заодно и ему – слышал же он её, в конце концов, не спал. Не понимал, конечно, но кто же ему виноват? Бороздят космос – пусть изобретают машинки для синхронного перевода!

– Я ведь у тебя никогда и не была, – с еле слышимой, но явно имеющейся обидой проговорила Сонечка, когда бесконечное одноклассниковское видео всё-таки закончилось.

– Была. Много раз. Когда я жила в «душегубке». А теперь я живу в двухэтажном коттедже – и снова будешь. И уже скоро. Подъезжаем, – радушной хозяйкой улыбнулась Лариса. Её неприятно кольнуло замечание Сонечки. Оно было похоже на укор. Но в чём? Сонечка всегда страшно занята, и если Лора никогда её не приглашала, то только поэтому. Не надеялась, что та отыщет время и сможет. Но вот, получается, смогла, и уже на первое приглашение…

– Приехали, Соньчик. Здесь я теперь обитаю.

– И не только ты, – в своём никогда не иссякающем простодушии не забыла уточнить Соня.

Лариса укоризненно на неё посмотрела, но она, похоже, не заметила.

3.

Аза Масси проснулась оттого, что по её щеке крался хитрый солнечный лучик.

К превеликому сожалению, она сразу же поняла, что это не какой-нибудь шмель, а именно луч. Это означало, во-первых, что прихлопнуть его не удастся, и во-вторых, что уже порядочно времени, даже уже не позднее утро, а день. Окна её кабинета выходили на юг, и солнце досюда добиралось только после полудня.

– Чёрт, два чёрта, надо было шторы вчера задёрнуть! – выругалась Аза, поворачиваясь на другой бок.

Диван был офисным, но дорогим и удобным, обтянутым какой-то ультрасовременной тканью, которую можно протирать тряпочкой, чистить щёткой, а можно ничем не протирать и не чистить, потому что ткань эта как-то и не пачкалась. При этом ощущения от неё были самые приятные – как от чего-то полностью натурального и на самом деле тканного, а не клеёнчатого, дерматинового или какой-нибудь труднопроизносимой синтетики.

Аза спала здесь всю неделю – и никаких нареканий. А ведь она не всегда даже косметику снимала. Порой, ленясь, так и укладывалась «при полном мейкапе» и только с утра побеждала свою лень. А как-то раз и с утра не победила. Плюнула и лишь слегка поправила ущерб, всё-таки нанесённый ночёвкой, хотя она и не имела обыкновения утыкаться носом в своё «лежбище».

Некоторые, скажем, плачут в подушку. Но не Аза. Аза была бойцом по жизни. По жизни, которая не сложилась, и она точно знала, кто в этом виноват. В этом были виноваты мужчины.

С этой мыслью она ежевечерне засыпала и с нею же просыпалась по утрам или, как сейчас, днём.

Перевернувшись на другой бок и пытаясь снова провалиться в сон, она стала представлять, что по её щеке полз не луч и даже не шмель, а маленький такой мужчинка. Мерзкий, как они все, с лживыми глазками, шаловливыми ручонками и какими-нибудь пакостными намерениями – других у них не бывает. И что она как следует хлопнула по нему своей широкой плоской ладонью!

Всякую живность Аза просто не любила, а мужчин – ненавидела.

Живность, за небольшим исключением, – что-то бесполезное и путающееся под ногами, как какой-нибудь перемещающийся мусор, а мужики ещё и вредны. Они – зло во плоти, созданное для того, чтобы испоганить этот мир в целом и Азину жизнь в частности.

Корни такого мужененавистничества уходили далеко и глубоко, в те времена, когда Аза Масси была просто Сашенькой Мусиной, только что закончившей школу и поступившей в Мединститут, несмотря на огромный конкурс.

По тогдашней традиции, не успели счастливые абитуриенты нарадоваться зачислению, как их отправили в какую-то богом забытую Масловку, на картошку, капусту и прочие замечательные штуки. Замечательные, когда они у тебя в тарелке. С маслом. А когда ты месишь грязь на каком-то бесконечном поле под серым неуютным небом, готовым разразиться новым дождём, всё это не кажется таким уж замечательным.

Окончательно увязнув в грязи, Саша стояла с полным ведром картошки и понимала, что двигаться дальше она не в состоянии – ни с ведром, ни без ведра. Пытаясь сделать шаг, она чувствовала, что поднимает только ногу, а сапог остаётся в грязевой трясине.

Не придумав, как выйти из положения (не кричать же «помогите!»), юная красавица решила, что пусть положение выруливает само. Она поставила ведро прямо в грязь и стояла, спокойно наблюдая за тем, как мимо неё снуют парни и девушки, оттаскивая собранное в грузовик.

На их сапоги тоже поналипала грязища, но увязла пока только Саша. Приятного в этом было мало, но и очень уж сильно её не смущало. Она была вполне уверенной в себе девушкой, чему, надо сказать, немало способствовала её внешность.

Сашенька была миниатюрной смуглой красоткой с блестящими, чёрными как ночь глазами, точёным носиком и пухлыми губками, не требующими помады. Её собранные в длинный шикарный хвост волосы вились мелкими пружинками, а идеально сложенной фигурке могла бы позавидовать любая. Что-то в ней было от изящной статуэтки, и от цыганочки, и от эльфийки Масси из популярного в то время аниме.

Даже в этом месиве грязи, в явно не подобранных по размеру резиновых сапогах, грязной футболке и неровно обрезанных шортах она выглядела сногсшибательно, так, словно нарядилась подобным образом в шутку.

Был, правда, у неё один недостаток, но чтобы его заметить, надо было приглядываться так, как редко приглядываются при первом знакомстве, а некоторые и вообще никогда. У Саши были великоватые для её роста кисти рук. Широкая и плоская ладонь была некой диспропорцией её сложения. Зная это, при каждом удобном случае она убирала руки в карманы. Так она сделала и теперь. И это придавало её виду дополнительное очарование – очарование независимости.

Она видела, как кривят на неё свои физиономии девчонки и как заинтересованно поглядывают пацаны, но никто не решался заговорить.

Группу привезли в Масловку только вчера вечером и поселили в двух разных местах – в клубе и двухэтажном общежитии, когда-то бывшем колхозным. Саша оказалась в общежитии. А утром, когда к общаге подошёл грузовик везти их на поля, юная «эльфийка» только поднялась с постели и не соизволила поторопиться.

В итоге уехали без неё, и руководитель группы, седой как лунь гистолог Тимошин, отправил её к клубу, откуда «клубные» вот-вот должны были выезжать на другое поле, поближе.

Если со своими, общежитскими, Саша уже более-менее перезнакомилась, то из «клубных» не знала пока никого. Да и не стремилась узнать. Откровенно говоря, никто ей не нравился.

Девчонки косились недоброжелательно (а когда они желали добра красавицам? никому не хочется быть «некрасивой подругой»!), а сильная половина едва ли была сильной – пацаны подобрались какие-то тщедушные, одни явные ботаники, другие просто ничем не выдающиеся вчерашние школьники. Кроме одного.

Его Саша заприметила ещё вчера, в автобусе. Про себя она прозвала его лучником – из его рюкзака действительно торчали лук и стрелы. Именно поэтому Сашино сердце ёкнуло в первый раз.

Накануне ей снилась летящая стрела. Стрела просто летела, и не было больше никого и ничего. А потом вдруг в кадре сна появилась Саша, и эта стрела попала ей прямо в сердце.

Саша поняла это как любовную символику. Теперь же символика обретала конкретику.

«Лучник» был высоким, но не долговязым. Хвост из русых волос не делал его нелепым, как это часто бывает с «хвостатиками». Серьёзный взгляд серо-голубых глаз, на какие-то секунды остановившийся на Саше, заставил её смутиться, и сердце снова ёкнуло, что вообще-то было ей несвойственно. Имея такую яркую внешность, юная богиня красоты давно научилась относится к мужским взглядам спокойно. Скорее взгляды были беспокойными. Желание трудно спрятать, особенное если оно – единственное, что выражает этот самый взгляд.

Но «лучник» смотрел по-другому. В его глазах блеснул интерес, явно больший, чем просто желание.

Когда Сашу, застрявшую в грязи, вдруг кто-то подхватил на руки, она подняла голову и увидела эти серьёзные серо-голубые глаза, и в них – всё тот же неподдельный интерес.

– Почему не работаем? Встали и стоим? – спросил «лучник», перенеся Сашу на твёрдую почву, вернее почва и тут была размякшей, но всё-таки уже не такой непролазной трясиной.

– А ты что тут, главный? – задиристым вопросом ответила Саша.

– Да, – спокойно согласился «лучник». – Я староста.

– Если не буду работать, убьёшь меня из лука? – усмехнулась девушка. – Кстати, где он?

– В полях-то он мне зачем? Вечером пойду в лес, тогда возьму.

– Я тоже.

«Лучник» вопросительно посмотрел на Сашу.

– Тоже пойду в лес, – выразилась понятнее она. – Хочу научиться стрелять из лука.

– Тогда скажи: «Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!».

– Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!

Она говорила это скорее в шутку, с задорным вызовом, но глянув друг другу в глаза, оба они сразу поняли, что так и будет. И так и было.

Тем вечером, в лесу, они стреляли из лука. Натруженные тасканием вёдер мышцы рук буквально сводило судорогой, и они бросали лук и стрелы на траву и целовались, целовались до умопомрачения.

Рискуя быть съеденными комарами, они валялись по траве, продолжая целоваться. На радость этим бесстыжим пищащим летунам, они снимали и без того не многое скрывающую одежду и любили друг друга так, что переставали замечать не только летунов, но и сам лес.

Для Сашеньки это был первый опыт, что очень удивило Лёву – «ведь ты такая… лапочка». Саша только фыркнула. Подобной логики она не понимала. И что, если лапочка? Таскаться по кустам с кем попало? Да, она себя любила и берегла. Для того, кому будет действительно нужна. И она его нашла.

Знала бы Сашенька, что говоря эти слова, она как раз это и делала – таскалась по кустам с кем попало! Знала бы, что Лёва её предаст и забудет!..

Но не знала. Впереди была целая недели любви, бурной и, как Сашеньке казалось, – настоящей.

Искусанные комарами и мошкарой в первую, «лесную» ночь, влюблённые решили не повторять ошибок, и следующей ночью спали уже в клубе, закрывшись в каморке со швабрами и прочим уборочным инвентарём. На пол они кинули матрац – и были счастливы. Правда, утром Саше пришлось встать на полчаса раньше, чтобы прошмыгнуть в общагу и разделить трудовую участь уже со своими, «общаговскими». К своим под утро Саша возвращалась всю неделю, какие-то формальности соблюдать влюблённые всё же пытались. Проснуться на полчаса раньше – не такая уж запредельная плата за настоящее чувство.

Лёва сам заикнулся о женитьбе.

– Но нам ведь ещё учиться и учиться, – задумчиво проговорила Саша.

– Ну так что? Женатые не могут учиться?

– Могут, – улыбнулась Саша. Она никогда не слышала, чтобы в учебных заведениях запрещали заключать браки.

Первым звоночком было предупреждение Аллы Строковой – с ней Сашенька не то чтобы подружилась, но общалась больше, чем с другими. Алла сказала, что на ночь глядя по этажу ходил руководитель группы Тимошин и искал её, Сашу. Он был зол и бормотал что-то угрожающее, мол, не потерпит «блуда у него под носом».

Саше сразу подумалось, что кто-то настучал. Претендентов на эту роль было более чем достаточно. У влюблённых всегда есть завистники, и совсем не все одобряли эти «каморочные ночёвки».

На некоторое время всё затихло. Днём уже довольно привычно работалось, а ночью любилось. Парочка строила планы, в которых хватало места и учёбе и семье, и узнавала друг друга всё лучше.

Оказывается, лук Лёве сделал отец, сложным образом обработав трубу ПВХ, а узоры на ней – мамина работа.

– Да они у тебя умельцы, – подхватила Саша. – Вот бы поскорее с ними познакомиться!

– Мама и есть умелец. Она художник-оформитель. А папа – рентгенолог, но он тоже на все руки мастер, – с явственной гордостью в голосе пояснил влюблённый «лучник». Трудно было не заметить, что родители для него – авторитет.

Познакомиться с ними пришлось совсем не так, как планировалось…

В один непрекрасный вечер Тимошин буквально ворвался в каморку к парочке. Время для его появления было самым неподходящим – парочка, что называется, made love: Саша была сверху, и это был огонь. Лёва уже не раз предполагал, что она такая темпераментная потому что смуглая.

– Вот она где! Мусина! Вот оно всё и прояснилось, – с каким-то даже довольным видом заявил Тимошин. – И не стыдно! – добавил он чуть ли не радостно.

Саша ловко вскочила на ноги и, в один момент напялив шорты, высказала Тимошину всё, что она о нём думает. И что он поседел, а так и не поумнел, и что ему тоже хочется да не можется, и что это как раз ему должно быть стыдно – много чего.

Тимошин, который был не только гистологом, но и заместителем директора по воспитательной работе, в свою очередь пообещал, что учиться в этом вузе она будет только через его остывший труп. Этим убедительным обещанием он закончил своё воспитательное вторжение, но увы, это было финалом не только вторжения, но и красивой любовной истории двух молодых и красивых людей, Сашеньки Мусиной и Левы-«лучника» (фамилия у него была довольно дурацкая, и Саша, помнится, смеялась, когда её узнала – Куробеда).

– Зря ты на него так, – подал голос Лёва, когда Тимошин отчалил.

– А как? Может, вообще пусть бы стоял и смотрел, как и чем мы тут занимаемся?

– Зря…

На следующий день приехала Лёвина мама и, просто за ручку забрав с полей, увезла его с собой.

«Общаговские» и «клубные» последние пару дней работали на одном поле, и Саша всё это видела, но издалека. Подойти постеснялась.

Она всё ждала, что Лёва позовёт её сам, но он не позвал. Потом надеялась, что он и его мама будут ждать её в клубе, но и этого не было. А было всё совсем грустно и так, как Саша никак уж не ожидала.

Саша доработала в Масловке до конца трудовой смены, т.е. ещё целую неделю, но Тимошин действительно добился её отчисления, и на учёбу она уже не вышла. Приходила в институт только чтобы поговорить с Лёвой. Тот шарахался от неё как от малознакомой, у которой занял денег, а теперь нечем отдавать. У него даже взгляд стал другим, каким-то мимоскользящим и ненастоящим. Лживым.

Совсем некстати Саша поняла, что ещё и беременна. Некрасивыми окольными путями узнав, где Лёва живёт, она заявилась к нему домой.

Сначала дома была только его мать, и она слушала её с некоторым даже пониманием, но потом появились сам Лёва и его отец, и всё стало окончательно ясно.

Вернее, всё окончательно ясно было и до этого, но Саша запомнила именно этот момент как окончательный.

Женщина смотрела на неё с сочувствием, два мужчины – отчуждённо и как-то брезгливо. Как будто им хотелось от неё отряхнуться, как от чего-то налипшего на штаны. При этом взгляд Лёвы был ускользающим, а взгляд папаши-рентгенолога – наоборот, сверлящим, просвечивающим насквозь, прямо-таки «рентгеновским».