Остров Питкэрн

Теперь они ещё острее почувствовали, насколько далеко оказались от всего человеческого мира. Пустое море окружало их со всех сторон, а «Баунти», сгоревший до ватерлинии, но всё ещё лежавший там, куда его выбросили на скалы, служил для каждого немым напоминанием о бесповоротности их судьбы. Некоторые белые особенно тяжело переносили вид почерневшего остова, который захлёстывали волны. В нём было что-то мрачно притягательное. По вечерам, закончив работу, мужчины приходили по одному или группами по двое-трое на площадку над бухтой и сидели там до тех пор, пока последний свет не исчезал с неба, глядя вниз на всё, что осталось от корабля, словно до сих пор не могли поверить, что потеряли его навсегда.

Среди мятежников сильнее всех судьба, выпавшая им, подействовала на Брауна. Это был невысокий застенчивый мужчина лет тридцати, с тихим голосом и мягкими манерами, резко отличавшими его от некоторых товарищей, которых случай заставил стать его спутниками. Как ни странно, именно эта мягкость характера и неспособность быстро принимать самостоятельные решения привели его в их компанию. На «Баунти» он служил помощником мистера Нельсона, ботаника экспедиции, и провёл пять счастливых месяцев на Таити, изучая флору острова, собирая молодые хлебные деревья и ухаживая за ними. Утром в день мятежа Мартин вырвал его из сна, сунул в руки мушкет и приказал выйти на палубу. Браун стоял там с оружием посреди суматохи, совершенно не понимая происходящего, потрясённый тем, что невольно оказался участником, и неспособный что-либо предпринять, пока возможность сделать выбор не исчезла.

Позже, обнаружив Брауна среди своих людей, Кристиан был одновременно удивлён и огорчён. Брауну же поневоле пришлось перенести на Кристиана ту зависимость и потребность в защите, которые прежде он испытывал по отношению к своему начальнику, мистеру Нельсону. О кораблях и море Браун почти ничего не знал, зато обладал глубокими познаниями в почвах и растениях. Любовь к природе хоть немного помогала ему переносить часы мучительной тоски по дому. Но страдал от неё он не больше, чем многие женщины. Им не хватало привычной многолюдности Таити, веселья общей жизни, тихих лагун, которые ночью освещались бесчисленными факелами рыбаков, прозрачных горных рек, полноводных и прохладных, где они купались вечерами.

Они тосковали по друзьям и родным, которых, как теперь понимали, никогда больше не увидят; по детским голосам; по власти древних обычаев, определявших жизнь поколение за поколением. Условия на этом высоком острове, окружённом скалами, были для них так же чужды, как и привычки их белых мужчин. Тишина и одиночество внушали им страх. Лишь две женщины в какой-то мере избежали общего чувства заброшенности. Одной была молодая девушка, которую взял себе Миллс и которую он, сам того не сознавая, с некоторой иронией назвал Пруденс. Другой была Дженни, спутница Брауна. Дженни была стройной, подвижной и смелой женщиной, ровесницей Брауна, и обладала всей той силой характера, которой ему недоставало. Она была старшей среди женщин, однако происходила из низшего слоя таитянского общества и, несмотря на свою решительность, сохраняла по отношению к Маймити и Тауруа — спутницам Кристиана и Янга — то почтение, которого требовало их происхождение.

То же уважение она проявляла к Моэтуа, поскольку та также принадлежала к роду вождей, а её муж Минари был влиятельным человеком на Таити. Постепенно чувство одиночества, сначала общее для всех, уступило место более бодрому настроению. Мужчины и женщины с усердием взялись за работу. Участок земли рядом с временным лагерем выбрали под первый огород. Почти целую неделю большая часть общины расчищала и засаживала землю. Закончив, огород передали Брауну и нескольким женщинам, а остальные под руководством Кристиана занялись строительством домов. Место для постоянного поселения выбрали у подножия горы, которую назвали Козьим Пиком, немного восточнее узкой долины, западной стеной которой служила сама гора.

То ли случайно, то ли по взаимной договорённости они уже разделились на отдельные хозяйства. Все, кроме Брауна и Дженни, пожелавших жить глубже в острове, выбрали места для домов на обращённом к морю склоне главной долины. Дом Кристиана строился ниже огромного баньяна, где он и Маймити отдыхали в день первой высадки. Второе хозяйство составляли Янг и Александр Смит со своими женщинами — Тауруа и Балхади. Третье — Миллс, Мартин и Уильямс вместе с Пруденс, Сюзанной и Фасто. Четвёртое — Квинтал и Маккой с Сарой и Мэри. Пятое составляли полинезийские мужчины. Их хозяйство было самым большим — девять человек: Минари, Тетахити, Тарару, Те Моа, Нихау и Ху, а также жёны первых трёх — Моэтуа, Нанаи и Хутиа.

Те Моа, Нихау и Ху были тремя мужчинами, оставшимися без женщин. Все белые, кроме Брауна, строили деревянные дома, используя частью материалы с «Баунти», частью местную древесину. Крыши собирались покрыть листьями пандануса. Жилище полинезийцев располагалось на поляне примерно в четверти мили от бухты «Баунти», в глубине острова. Ближе всех к месту высадки жили Квинтал и Маккой. Дома остальных мятежников стояли ближе друг к другу, но густой лес скрывал их один от другого. Полинезийским мужчинам, которым помогали самые сильные женщины, поручили переносить припасы к поселению, пока белые строили для них склад. С общего согласия, хотя некоторые дали его крайне неохотно, Кристиан взял все запасы под личный контроль и постоянно носил ключи от склада при себе.

Управлял он маленькой колонией строго, но справедливо, предоставляя и белым, и полинезийцам полную свободу в личных делах, пока они не нарушали общий мир. Работу поделили поровну. Уильямс трудился в кузнице, а полинезиец Ху помогал ему. Миллс и Александр Смит отвечали за пиловую яму. Квинтал и Маккой занимались животными: возле поселения они строили загоны для части птицы и свиноматок с поросятами. Брауна освободили от всякой другой работы, чтобы он мог полностью заниматься садами и огородами. Полинезийцев использовали там, где возникала необходимость. В первые месяцы именно они ловили рыбу для всей общины и разыскивали дикорастущие съедобные растения: бананы, таро, свечные орехи для освещения и всё прочее, что мог дать остров.

Кристиан и Янг наблюдали за всеми работами и сами служили примером, трудясь с рассвета до темноты, делая лишь короткие перерывы на еду. Женщинам тоже хватало дела. Пока строились дома, они собирали и готовили листья пандануса для кровли. Сначала листья вымачивали в море, затем разглаживали и выпрямляли, срезали длинные колючие края, после чего складывали вокруг лёгких четырёхфутовых отрезков расщеплённого тростника и закрепляли тонкими жилками из пальмовых листьев. Для крыши одного дома требовалось около двух тысяч таких связок, называвшихся рауфара, и каждая удерживала примерно сорок листьев пандануса. С самого начала Кристиан объявил воскресенье днём отдыха — по крайней мере от общих работ.

Ни он, ни Янг не отличались особой религиозностью, а остальные белые — тем более. Поэтому никаких богослужений не проводили, и каждый распоряжался днём как хотел.

В один из воскресных дней в конце февраля, ближе к вечеру, Кристиан и Янг поднялись на хребет, соединявший две самые высокие вершины острова. Отсюда открывался величественный вид. На востоке раскинулась главная долина. На противоположной стороне земля резко уходила вниз, изрезанная ущельями и обрывами, тянувшимися к морю. После недавних сильных дождей по скальным стенам текли небольшие водопады; местами вода, срываясь с уступов, изгибалась в воздухе, прежде чем упасть ниже. Как ни мал был остров, с этой высоты он казался суровым и величественным. Густые зелёные заросли на пологих склонах сияли в лучах клонившегося к закату солнца, подчёркивая мрачную торжественность узких долин, уже наполнявшихся тенью, и голых отвесных скал, нависавших над ними.

Такой вид поразил бы человека даже в самом оживлённом из морей. Здесь же он производил куда более сильное впечатление, потому что огромная поверхность океана, казавшаяся спускающейся от горизонта к острову, оставалась пустой месяц за месяцем, год за годом. В этом месте хребет был шириной едва в два шага. Кристиан сел на камень, нависавший над горной стеной. Янг растянулся рядом в низком папоротнике. Морские птицы начинали возвращаться после дневной рыбной ловли далеко в океане. По мере того как тени удлинялись, птиц становилось всё больше — уже бесчисленные тысячи кружили высоко в воздухе, и их крылья вспыхивали золотым светом. Друзья долго молчали, слушая слабые крики птиц и грохот прибоя у подножия утёсов почти в тысяче футов внизу.

Одиночество изменило обоих — каждого по-своему. Они прожили на острове совсем недолго, но ощущение полной и окончательной оторванности от всего, что составляло их прежнюю жизнь, пришло очень быстро и уже стало естественной частью существования. Первым заговорил Кристиан.

— Одинокий звук, Нед, — сказал он наконец. — Иногда я люблю его. Но бывают минуты, когда мысль о том, что мне никогда от него не избавиться, почти сводит меня с ума.

Янг повернул голову.

— Шум прибоя?

— Да.

— А я уже перестал замечать его сознательно. Для меня он стал частью здешней тишины.

— Хотел бы я сказать то же самое. У тебя есть качество, которым я очень восхищаюсь. Как его назвать? Может быть, внутренняя тишина. Такое не приобретают. Наверное, оно было у тебя всегда.

Янг улыбнулся.

— Вам действительно кажется это таким ценным качеством?

— Бесценным! — серьёзно ответил Кристиан. — Я не раз наблюдал за тобой, когда ты этого не замечал. Думаю, ты способен часами сидеть, не думая ни о прошлом, ни о будущем, просто наслаждаясь красотой каждого проходящего мгновения. Чего бы я не отдал за такой спокойный дух!

— А я много раз завидовал вам именно потому, что вы — полная противоположность моей тихости, как вы это называете. Во мне слишком мало человека действия. Когда я думаю, какой жалкий из меня здесь помощник…

— Жалкий помощник? Господи, Нед, что бы я делал без тебя?

Он замолчал и слегка улыбнулся.

— Хватит. Ещё рано нам начинать рассыпаться друг перед другом в комплиментах.

Некоторое время они снова молчали. Затем Кристиан сказал:

— Есть один вопрос, который я давно хотел тебе задать. Скажи совершенно откровенно… Как ты думаешь, возможно ли, что Блай и его люди выжили?

Янг быстро взглянул на него.

— Я ждал этого вопроса. Сам не считал себя вправе начинать разговор, хотя не раз хотелось.

— И что ты думаешь?

— Думаю, есть основания полагать, что они спаслись.

Кристиан резко повернулся к нему.

— Скажи ещё раз, Нед! Заставь меня поверить!

Но тут же замолчал.

— Нет… Что я прошу? Девятнадцать человек, без оружия, почти без еды и воды, набитые в шлюпку так, что она едва держалась на воде, — и пройти тысячу двести лиг? Через архипелаги, населённые дикарями, которые с радостью убили бы их при первой встрече? Невозможно.

— Не невозможно, если вспомнить, кто ими командует, — спокойно ответил Янг. — Не забывайте его почти невероятное мастерство навигатора, знание моря, феноменальную память. Думаю, нет ни одного известного острова в Тихом океане, даже крошечного, широту и долготу которого он не держал бы в голове.

Янг помолчал.

— И главное, Кристиан, его упрямая, несокрушимая воля. Что бы мы ни думали о Блае как о человеке, нельзя отрицать: если под ним есть судно, пусть даже одна шлюпка, как моряк он выше всяких похвал.

— Это правда. Признаю без оговорок.

Кристиан оживился.

— Боже мой! Возможно, ты прав! Если кто и способен на такое, то Блай. Какой это был бы подвиг!

— И вполне возможно, что он уже совершён, — ответил Янг. — Нельсон, Фрайер, Коул, Ледуорд и остальные, быть может, сейчас уже приближаются к Англии, пока мы здесь о них говорим. Восточные ветры были бы у них почти на всём пути. Возможно, они успели добраться до Голландской Ост-Индии и уйти домой с октябрьским флотом.

— Да… такое возможно. Если бы только знать наверняка.

— Постарайтесь думать именно так, — серьёзно сказал Янг. — Я очень прошу вас, Кристиан: перестаньте мучить себя этим. У вас нет оснований считать их погибшими. Поверьте, нет.

Он продолжил:

— И я говорю это не для утешения. Это моё обдуманное мнение. Шлюпка, как вы знаете, была отличной морской лодкой. Вспомните, сколько раз мы сами ходили на ней в разную погоду.

— Знаю…

— И ещё одно. Между островами Дружбы и голландскими владениями лежит множество архипелагов. Нет ничего невероятного в том, что Блай мог высаживаться в разных местах, пополнять запасы воды и пищи. Сколько маленьких необитаемых островов мы сами видели, где шлюпка могла бы стоять дни и даже недели, не замеченная местными жителями?

Янг замолчал и тревожно посмотрел на товарища. Кристиан повернулся и положил руку ему на плечо.

— Хватит, Нед. Мне уже стало легче просто оттого, что мы наконец поговорили об этом. Что бы там ни произошло, изменить мы уже ничего не можем.

— А если Блай доберётся домой?

Кристиан горько улыбнулся.

— Тогда начнётся такая охота, какой Англия не знала сто лет. Старого мерзавца хотя бы на время поставят рядом с Дрейком.

Он помолчал.

— А что скажут обо мне…

Кристиан резко закрыл лицо ладонями и несколько мгновений сидел так, затем снова повернулся к Янгу.

— Странно подумать, Нед: мы с тобой можем дожить здесь до глубокой старости, а вокруг будут расти наши дети и внуки. Нас никогда не найдут. Я почти уверен.

Янг улыбнулся.

— Какая странная колония будет здесь через пятьдесят лет. Какая смесь кровей!

— И языков тоже. Уже сейчас у нас будто возникает собственная речь — наполовину английская, наполовину полинезийская.

— Думаю, в итоге английский победит, — сказал Янг. — Миллс, Квинтал и Уильямс немного говорят по-полинезийски, но хорошо этот язык уже никогда не выучат. Зато интересно наблюдать, как быстро некоторые женщины осваивают английский. Женщина Брауна и девушка Миллса уже сейчас говорят удивительно свободно.

— А тебе случается думать по-таитянски?

— Часто. Остров переделывает нас ничуть не меньше, чем полинезийцев.

Через некоторое время Кристиан сказал:

— Знаешь, Нед, я действительно начинаю надеяться на будущее. Люди удивительно хорошо приспосабливаются к здешней жизни. Ты не находишь?

— Нахожу.

— Если нам удастся постоянно держать их занятыми…

Он задумался.

— Пока опасности почти нет. Она появится позже — когда закончим строить дома и устроимся окончательно.

— Не будем забегать вперёд.

— Да, заранее беду звать не стоит. Но быть готовыми надо. Ты замечал какую-нибудь вражду между нами и полинезийскими мужчинами?

— Ничего серьёзного. По крайней мере после того дня, когда Мартин бросил их священные камни в море.

Лицо Кристиана потемнело.

— Вот за кем надо следить. Он трус и задира. Самый ничтожный полинезиец Южных морей стоит больше него. Мартин будет пользоваться своей белой кожей настолько, насколько ему позволят.

— Не только он, — сказал Янг. — Миллс и Квинтал смотрят на полинезийцев примерно так же.

— Но в тех двоих есть хоть какое-то человеческое достоинство. У Мартина его нет.

Кристиан продолжил:

— Я объяснил Минари и Тетахити, что за человек Мартин. Рассказал, что в белом обществе он принадлежит к такому слою, который стоит ниже слуг среди полинезийцев.

— Они поняли?

— Конечно. Думаю, они и сами это знали ещё до моих слов.

Янг кивнул.

— С Минари или Тетахити он связываться не рискнёт. Скорее будет издеваться над Ху, Тарару или Те Моа, если сможет.

— И над своей женщиной, Сюзанной, — добавил Кристиан. — Мне искренне жаль эту девушку. Не сомневаюсь, Мартин делает её жизнь невыносимой сотней мелких жестокостей.

Он поднялся.

— Пора спускаться, Нед. Скоро стемнеет.

Они сошли с крутого хребта на более пологие склоны и медленно пошли вниз, обходя густые заросли пандануса и рата. Иногда приходилось пересекать поляны, над которыми переплетённые высоко вверху ветви полностью перекрывали слабый свет заката, и под деревьями уже царила почти ночная темнота. Одну такую поляну в тот день посетили ещё двое людей с «Баунти». Кристиан и Янг едва успели скрыться, когда густые папоротники в стороне раздвинулись и Хутиа выглянула им вслед. Это была красивая девятнадцатилетняя девушка с длинной толстой косой до колен. В полумраке она стояла легко и настороженно, как готовая сорваться с места молодая лань. Затем повернулась к тому, кто находился позади.

— Кристиан! — почти испуганно прошептала она. — Кристиан и Этуати!

Уильямс лежал в густом папоротнике, вытянувшись и заложив руки за голову.

— Ну и что? — грубо ответил он. — Иди сюда, садись.

Он схватил девушку за запястье и резко потянул к себе. Хутиа отпрянула, тихо рассмеявшись.

— Ой, Джек! Ты хочешь слишком много и слишком быстро. Мне надо идти. Тарару спросит: «Где Хутиа?» А Фасто спросит: «Где мой мужчина?»

Уильямс взял её за плечи и отстранил на вытянутые руки.

— Забудь про Фасто, маленькая плутовка. Кого ты любишь больше — Тарару или меня?

Девушка лукаво улыбнулась.

— Тебя.

И вдруг выскользнула из его рук, вскочила и исчезла в темноте.

Глава V

Тропа, с каждым днём становившаяся всё заметнее, живописно петляла между деревьями от бухты «Баунти» по гребню обращённых к морю склонов до самого дома Кристиана на западной окраине поселения. Неподалёку от его жилища от неё отходила вторая тропа, уходившая в глубь острова вдоль склона небольшой долины. Она вела к источнику Брауна — крошечному ручью, питавшемуся родником и спускавшемуся по ущелью цепью небольших заводей и тонких водопадов. Сверху его закрывали огромные деревья, а стены оврага были густо покрыты папоротником. Самый верхний водоём превратили в каменную цистерну, откуда брали питьевую воду для всего поселения. Ниже находилась заводь побольше, предназначенная для купания, и ближе к вечеру она полностью отдавалась женщинам.

Это был самый счастливый час их дня. Здесь, у воды, они сбрасывали не только одежду, но и ту скованность, которую испытывали в присутствии белых мужчин, вместе со странными английскими именами, которыми некоторые из мятежников их наградили. Они смеялись и оживлённо разговаривали. Но стоило кому-нибудь случайно упомянуть Таити или вспомнить что-то из прежней жизни, как на их веселье ложилась тень — медленно, словно тень облака, проплывающего над высокими склонами долины. Однажды несколько женщин после купания грелись на большом камне у самого края воды. Они расчёсывали и сушили волосы, а некоторые плели венки из душистого папоротника. Моэтуа вспомнила тиаре маохи — белую ароматную таитянскую гардению.

— Не говори больше! — сказала Сара, и глаза её наполнились слезами. — Мы знаем, что никогда её не увидим. Ах, стоит закрыть глаза — и я будто снова чувствую её запах.

Сюзанна спросила:

— Скажи, Моэтуа, если бы всё можно было начать сначала, ты снова покинула бы Таити?

— Да. Минари здесь, а разве я не его жена? Земля хорошая, ему она нравится, значит, и я должна быть довольна. Я уже реже думаю о Таити. Разве вы не чувствуете того же?

— Я — нет! — резко воскликнула Сюзанна. — Никогда больше не ушла бы. Никогда! Никогда!

— Но нам ведь сказали ещё до отплытия, что корабль не вернётся, — спокойно заметила Балхади. — Кристиан предупредил всех.

— Кто мог поверить! — сказала Сара. — Миллс и остальные говорили, что это неправда, что мы обязательно вернёмся. Помните утро после выхода из Матаваи, когда ветер переменился и корабль повернул на запад?

— И мы прошли совсем рядом с рифами Эймео? — подхватила Сюзанна. — Ещё бы не помнить! Мартин стоял возле меня у борта и крепко держал рукой. Он знал: дай мне возможность — я прыгну за борт и поплыву к берегу.

— Квинтал держал меня обеими руками, — сказала Сара. — Иначе я сделала бы то же самое.

Нанаи спросила:

— Почему корабль ушёл так внезапно? В Матаваи никто не знал, что мы отплывём ночью.

— Они боялись, что вы в последнюю минуту передумаете, — ответила Моэтуа.

— Вот как меня и поймали, — сказала Пруденс. — Миллс пришёл к моему дяде с карманами, набитыми гвоздями, самыми большими. Наверное, штук двадцать. У дяди глаза загорелись, когда он их увидел. «Проведёшь ночь на корабле с белым мужчиной», — сказал он мне. Он получил гвозди, а я пошла с Миллсом. Когда проснулась на рассвете, корабль уже был в море.

— И теперь тебе нравится твой мужчина? — спросила Хутиа.

Пруденс пожала плечами.

— Ничего.

— Он без ума от тебя, — сказала Сюзанна. — Это сразу видно.

— Он для меня и отец, и любовник, — ответила девушка. — Я могу делать с ним что хочу.

Моэтуа заметила:

— А я не поменялась бы местами ни с одной из вас. Мне больше нравится муж из нашего народа. Эти белые странные. Мысли у них не такие, как у нас. Нам никогда их не понять.

— Я бы так не сказала, — возразила Балхади. — Мой Смит почти как один из нас. Я понимаю, о чём он думает, даже когда не понимаю его слов. Белые мужчины не так уж отличаются от наших.

— Возможно, — неуверенно ответила Моэтуа. — Маймити говорит то же самое. Она, кажется, счастлива с Кристианом.

— С Маймити всё иначе, — сказала Сара. — Кристиан говорит на нашем языке почти как свой. Остальные учатся медленнее.

Пруденс закончила расчёсывать волосы и ловкими пальцами быстро начала заплетать их. Она посмотрела на Сару:

— А у тебя как с Квинталом?

— Каков он как любовник?

— Да. Расскажи.

Сара покосилась на остальных и криво улыбнулась.

— Наступает ночь. Он сидит, положив подбородок на огромные кулаки. О чём думает? Не знаю. Может быть, вообще ни о чём. Молчит. А как иначе, если наш язык только начал учить? На меня не смотрит. Я жду, прекрасно зная, что будет потом. Наконец это происходит. Потом, когда ему надоедает, переворачивается на спину и храпит. Всё. Больше рассказывать нечего.

Пруденс запрокинула голову и расхохоталась. Остальные присоединились, и вся поляна наполнилась женским смехом. Сара сначала только улыбалась, но через мгновение смеялась не меньше других.

— Какой странный мужчина! — сказала Нанаи, вытирая выступившие от смеха слёзы.

Сара кивнула.

— Он думает только о себе. Я никогда его не пойму.

Через некоторое время Моэтуа спросила:

— А что будет с мужчинами, у которых нет жён?

— Бедняги! — рассмеялась Хутиа. — Кто же будет их утешать?

— Только не я, — сказала Балхади. — Меня устраивает мой мужчина, и я не стану делать ничего, что причинит ему боль или вызовет гнев.

— А с чего ему сердиться из-за такой мелочи? — спросила Нанаи.

Пруденс ответила:

— Ты плохо знаешь белых мужчин. Для них страшный позор, если женщина одного мужчины отдаётся другому.

Она помолчала и добавила:

— А я всё равно буду добра к тем, у кого нет женщин.

— И я! — воскликнула Сюзанна. — Я боюсь Мартина не меньше, чем ненавижу его, но сумею набраться смелости и обмануть. Сделать из него дурака — уже удовольствие.

— Можно оставить это между нами, — сказала Моэтуа. — Белым мужчинам вовсе не обязательно знать.

Балхади серьёзно заметила:

— Если Кристиан узнает, он будет сердиться. Пруденс права: белые считают своих женщин только своими. Из-за этого легко может начаться беда.

— Тогда Кристиану следовало привезти больше женщин — по одной каждому, — ответила Моэтуа. — Он ведь понимает, что нельзя заставить мужчину всю жизнь обходиться без женщины.

— Понимает, — сказала Сюзанна. — Он вождь, как Минари, и защитил бы меня от Мартина, если дело дойдёт до этого.

— А оно дойдёт, — заметила Пруденс.

— Да, — сказала Нанаи. — Тебе надо прямо сейчас пойти к Кристиану и рассказать, как Мартин с тобой обращается. Мартин — ноху.

— Он хуже, — мрачно ответила Сюзанна. — По-моему, с тех пор как мы здесь, он ни разу не мылся. Его жестокость я переношу легче, чем грязь.

Она вздохнула.

— Давайте лучше поговорим о чём-нибудь приятном. Когда я с вами, я стараюсь вообще забывать о Мартине.

Все они были молоды и обладали той живостью и природной весёлостью, которая была свойственна их народу. Не прошло и минуты, как они снова смеялись и болтали, словно в мире не существовало никаких забот.

Огород теперь находился в превосходном состоянии. Красная вулканическая почва оказалась необычайно плодородной, и грядки ямса, батата и сухопутного таро — таруа — обещали ранний и богатый урожай. Уже пробивались бледно-зелёные побеги сахарного тростника, а молодые отростки бананов раскрывались под солнцем. В главной долине нашли множество огромных старых хлебных деревьев, однако Браун всё равно тщательно высадил молодые деревца, привезённые с Таити, расчищая для них по несколько ярдов земли в наиболее подходящих местах. Животные, выпущенные на остров, тоже прекрасно прижились. Свиньи быстро жирели на длинных клубнях дикого ямса. Для домашней птицы остров был настоящим раем: ни хищных птиц, ни зверей, зато корм повсюду.