Остров Питкэрн

Небольшая местная коричневая крыса пока не проявляла интереса к яйцам и не причиняла вреда цыплятам. Птица быстро размножалась. Весёлое кукареканье петухов стало приятным звуком, нарушавшим ту глубокую тишину, которая так угнетала всех в первые дни на берегу. За высокой вершиной, к западу от поселения, построили хижину и загон для коз, куда ежедневно носили корм и воду. От главного хребта к южным утёсам земля плавно спускалась, образуя внешнюю долину, столь же плодородную, как северная. Её назвали долиной Аутэ — потому что именно здесь разбили первые посадки аутэ, растения, из которого на Таити делали ткань. Браун решил поселиться на этом южном склоне подальше от остальных.

Его маленький крытый соломой дом стоял на солнечной поляне среди листвы высоких деревьев, рядом с тонким ручьём, воды которого вполне хватало одной семье. Вместе с Дженни они прорубили тропу через заросли позади дома, подняли её на хребет и вывели к другой тропе, проходившей через сердце Главной долины к поселению. Дженни, спутница Брауна, при небольшом росте и привлекательной внешности обладала всей той решительностью, которой не хватало самому садовнику. Во время долгих месяцев стоянки на Таити, когда капитан Блай собирал груз хлебных деревьев, они жили вместе на берегу. После того как Браун невольно оказался участником мятежа, мысль о возвращении к Дженни была его единственным утешением.

Её отношение к нему было скорее материнским и покровительственным. Дженни принадлежала к тем женщинам с особенно сильным характером, которые выбирают себе в мужья тихих, мягких мужчин, нуждающихся в более твёрдой спутнице. Как и Браун, Минари глубоко любил природу и всё растущее. Почти каждый вечер он приходил к ним, обменивался несколькими словами с Дженни и осматривал молодые посадки. Постепенно между суровым военным вождём и одиноким английским садовником возникла странная дружба. Браун и на своём родном языке был немногословен и оказался совершенно неспособен выучить другой. Зато Дженни к этому времени уже говорила по-английски и служила переводчицей.

Много вечеров Браун слушал рассказы Минари о древних войнах на Таити и о том, при каких обстоятельствах тот получил ту или иную рану. Однажды вечером в конце февраля Минари и его жена Моэтуа пришли к дому Брауна. Полинезиец поставил на землю тяжёлую корзину, и суровое лицо его смягчилось, когда он пожал Брауну руку.

— Мы сегодня спускались по южным утёсам, — рассказала Моэтуа Дженни. — Птицы начинают нестись. Здесь яйца кавека и ойо, которые гнездятся прямо на скалах. Попробуйте, они хорошие. Минари закрепил наверху верёвку, и мы спустились. Фасто тоже была с нами.

— Поблагодари их, — попросил Браун Дженни. — Я содрогаюсь при одной мысли, что мужчина, а тем более женщина, рискует так жизнью.

Минари повернулся к жене.

— Идите с Дженни есть. А я приготовлю наше.

Пока Браун ходил за диким ямсом, Минари развёл костёр, нагрел несколько камней и бросил их в калебасу с водой. Вода тут же закипела. Туда положили яйца, наполнив сосуд до краёв, а наскоро очищенный ямс запекли на углях. Мужчины хорошо поужинали. Вскоре взошла луна, и гости собрались домой. Когда они ушли, Дженни расстелила циновку перед дверью и села наслаждаться красотой ночи. Она похлопала ладонью рядом с собой, и Браун растянулся на циновке, положив голову ей на колени. Ночь была безветренной. Лунный свет смягчал очертания дома и серебряными пятнами лежал на маленькой поляне. Рассеянно гладя волосы Брауна, Дженни начала пересказывать последние новости поселения.

— Я сегодня разговаривала с Моэтуа. Скоро будет беда. И виноват Уильямс.

— Что случилось?

— Знаешь, зачем он сегодня отправил Фасто вместе с ними?

— Наверное, хотел яиц, — сонно сказал садовник.

— Может быть, яйца он любит. Но Хутиа нравится ему больше. Каждый раз, когда удаётся избавиться от Фасто, он встречается с Хутиа в лесу.

Она покачала головой.

— А Тарару ревнивый муж, хотя и глупец. Ревнует! А сам хотел бы стать любовником девушки Миллса.

— Пруденс? Этого ребёнка?

— Ребёнка!

Дженни с удивлением посмотрела вниз.

— Да ты и сам ребёнок. Понимаешь только свои растения и деревья.

Джон Уильямс работал над домом один. Мартин и Миллс таскали доски вверх по тропе от бухты «Баунти». Каркас двухэтажного дома уже был закончен, и Уильямс теперь пилил и подгонял стропила. Три женщины отлично подготовили кровельный материал, и он собирался сперва закончить крышу, а уже затем приниматься за стены и пол. Близился полдень, и солнце жарко пекло поляну. Уильямс был обнажён до пояса, пот ручьями стекал по груди, покрытой густыми чёрными волосами. Он отложил пилу и вытер пот с глаз.

— Фасто! — крикнул он.

Из навеса, где готовили еду, вышла невысокая крепкая темнокожая женщина. Она происходила из простого рода, была молчаливой, покорной и работящей. Уильямс по-настоящему ценил её преданность и умение во всём, что относилось к местной жизни.

— Обед готов? Принеси ведро воды.

Она вылила воду ему на голову и плечи, пока он оттирал грязь с лица. Затем принесла обед: печёные хлебные плоды, ямс и дюжину яиц крачек. На земле рядом расстелила широкие зелёные листья вместо скатерти. Когда она наклонилась, Уильямс сжал её руку.

— Крепкая, как железо! Садись, поешь со мной, старушка.

Фасто покачала головой.

— Да к чёрту ваши языческие правила! Яиц больше нет?

Она снова покачала головой. Не зная местного языка и презирая его, Уильямс заставил женщину выучить несколько английских слов. У неё на глаза навернулись слёзы: ей показалось, что она плохо исполнила долг жены. Пытаясь объясниться, она сказала:

— Принесу ещё яйца. На ужин.

— Вот и умница. Много работать и много есть — вот как живёт Джек Уильямс.

Поднимаясь, он поцеловал её и похлопал по спине. Фасто улыбнулась и с остатками еды пошла обратно к кухне. К середине дня Уильямс уже проработал над домом девять часов и сделал немало. Фасто примерно час назад ушла с корзиной к южным утёсам. Мартин и Миллс всё ещё работали в бухте. Уильямс тщательно вымылся, подтянул повязку из тапы на поясе и быстро оглядел тропу в обе стороны. От дома Маккоя доносился стук молотка. Никого не было видно. Уильямс пересёк тропу и исчез в зарослях. Примерно в четверти мили к югу от поселения среди леса рос старый панданус, раскинувший под солнцем колючие листья. Его ствол, опиравшийся на пирамиду воздушных корней, поднимался футов на двадцать без единой ветви.

Хутиа осторожно спускалась, цепляясь за каждую неровность коры. На земле лежали листья, которые она сорвала для крыши. Спрыгнув вниз, девушка начала собирать их в связки, но работала почти машинально, всё время поглядывая по сторонам и время от времени прислушиваясь. Вдруг она бросила работу и скрылась в тени широкого пурау неподалёку. Через заросли тихо прошёл Уильямс. Он посмотрел на панданус, на связки листьев, затем неуверенно оглянулся. Раздался тихий смех. В следующее мгновение Хутиа уже была у него в объятиях.

— Где Фасто? — тревожно спросила она.

— Не думай о ней. До темноты не вернётся.

Пока Уильямс оставался в лесу, а его товарищи тащили из бухты последний на сегодня груз досок, Пруденс сидела возле дома и срезала шипы с целой кучи листьев пандануса. Ей едва исполнилось шестнадцать. Она была маленькой и тонкой, со светлой золотистой кожей и медно-рыжими волосами. Услышав шаги на тропе, она повернула голову. Краем глаза заметила приближавшегося Тарару. Снова склонилась над работой, будто ничего не видела, и лишь слегка вздрогнула, когда он заговорил.

— Где остальные?

— Ой! Ты меня напугал.

Тарару улыбнулся и сел рядом.

— Боишься меня? Когда-нибудь я тебя отучу. Когда Миллса не будет рядом.

Он спросил:

— Где остальные женщины?

— Собирают листья.

— Ты хорошо поработала. Сколько рауфара ещё нужно?

— Две тысячи. Уже готово тысяча восемьсот семьдесят.

Не поднимая глаз, Пруденс тихо запела. Это была ритмичная, монотонная песенка, которую на Таити исполняли странствующие актёры общества ариои. Тарару наклонил голову, вслушиваясь, и тихо усмехнулся двусмысленности первого куплета. Она начала второй. Он уже не сводил с неё глаз.

Птица карабкается по скалам,

Разоряет гнёзда других птиц,

Ищет яйца, чтобы накормить своего самца.

А самец тем временем гнезда не строит. Нет!

Он прячется в зарослях с другой птицей.

Пруденс продолжила петь, будто вообще не замечала слушателя, но о птицах больше не упоминала. Тарару несколько раз пытался поймать её взгляд, однако безуспешно. Наконец поднялся и ушёл в глубь острова.

Как многие любители чужих женщин, он чрезвычайно трепетно относился к добродетели собственной жены. Хутиа тем временем направлялась к поселению с тяжёлой связкой листьев на спине. Она бесшумно двигалась по лесу и заметила мужа секунд за десять до того, как он увидел её. Походка и поза девушки мгновенно изменились. Когда Тарару приблизился, она устало подняла глаза.

— Сними груз, — приказал он.

Хутиа со вздохом опустила связку.

— Хорошо, что ты пришёл.

Тарару молча смотрел на неё. Она выдержала взгляд так спокойно, что его подозрения начали таять. Он был влюблён в неё до безумия, хотя сам никогда не отказывался пофлиртовать с другой женщиной, и больше всего хотел убедиться в её невиновности. Виновная жена, думал он, не могла бы так прямо смотреть в глаза мужу. Наконец он улыбнулся, поднял связку и пошёл впереди к поселению.

Однажды вечером в начале марта Хутиа направлялась к купальному пруду. Перед этим она поссорилась с Тарару. Он ударил её и свалил с ног на глазах у двух других полинезийцев. Желая побыть одна со своей злостью, Хутиа отложила купание до часа, когда остальные женщины должны были уже вернуться домой. Красоты поляны она не замечала. Вокруг стояли густые заросли, создававшие в это время зелёный сумрак. Казалось, место пустовало. Только Пруденс ещё купалась. Девушка стояла по колено в воде спиной к Хутиа, а распущенные волосы скрывали тело почти до пояса. В руке она держала небольшую калебасу и как раз наклонилась зачерпнуть воду, когда Хутиа заговорила.

— Поторопись! Я хочу купаться одна.

Пруденс спокойно посмотрела на неё.

— Ты кто такая? Королева острова? Я тебе служанка? У меня белый мужчина — муж.

— Муж! — сердито воскликнула Хутиа. — А сама хотела бы ещё и моего. Осторожнее! Я видела, как ты на него смотришь.

— Забирай его себе, — насмешливо сказала Пруденс, поворачиваясь к ней. — Если сумеешь удержать.

— Что ты хочешь сказать?

— То и хочу!

Пруденс тихо рассмеялась.

— Ты удержи его сама, черноволосая распутница.

Пруденс принадлежала к эху — светлокожим полинезийцам. Слова ударили Хутиа в самое больное место.

— Рыжая собака!

— Свинья!

Хутиа яростно набросилась на меньшую девушку, схватила за волосы и после короткой борьбы повалила в воду. Оседлав ей спину и вцепившись руками в волосы, она удерживала голову Пруденс под водой, дёргая её с такой силой, что та едва не захлебнулась. Наконец Хутиа удовлетворилась. Поднялась, презрительно отвернулась и начала купаться. Пруденс вылезла из воды. Дрожащими руками надела юбку и накидку, взяла калебасу и исчезла среди кустов. Она остановилась перед поселением, чтобы успокоиться и привести волосы в порядок, а затем пошла прямо к кухне, зная, что там будет Фасто. Старшая женщина сидела на маленьком трёхногом табурете и тёрла кокос для птицы.