Иной Лес. Проклятый Курган

Лековит оттащил её на сухой каменный выступ, уложил и, дрожащими руками достав из-за пазухи маленький, истёртый мешочек, высыпал на ладонь щепотку горько пахнущей, сероватой травы — Травы Молчания, способной обрубить нити, связывающие с духами. Он с силой растёр её у ноздрей Зоревны.

Та резко вздрогнула, всё её тело выгнулось в неестественной, судорожной дуге. Из её сведённого горла вырвался хриплый, беззвучный стон. Затем она сделала судорожный, свистящий, жадный вдох, и её глаза закатились. Чернота в них отхлынула, сменившись мутной, серой пеленой, а потом — проступившим сквозь неё испуганным, растерянным, ночеловеческим взглядом. Она закашлялась, судорожно, выплёвывая чёрную, отдающую тиной воду.

— Д… дед? — её голос был слабым, сорванным, чужим.

— Я тут, дитятко, я тут, — бормотал Лековит, растирая её онемевшие, ледяные руки, его собственные пальцы предательски дрожали.

Она смотрела на него, и в её глазах, налитых слезами от кашля, плескался ужас, смешанный с горьким, безрадостным прозрением.

— Она нашла меня, — прошептала Зоревна, и каждое слово давалось ей с трудом. — Стрибога. Она не супостат. Она, страж. Страж порога. Но её сила бессильна против того, что пробудили. Ей нужен ключ. И этот ключ, это я.

Лековит сжал её руку так крепко, что косточки затрещали, и в его старческих, выцветших глазах вспыхнула знакомая, острая, как игла, тревога.

— Она нашла тебя, — повторил он тихо, почти беззвучно. — Старуха-Путница сама вышла на тропу. А это значит, что иОни теперь ведают о тебе.

Он смотрел на бледное лицо внучки и понимал: отныне ничто не будет прежним. Граница между мирами истончилась, и Зоревна оказалась на самой её кромке.

Глава 8

Глава 8. Рана и откровение

Ночь опрокинула над стойбищем ушат ледяной темноты, густой и тягучей, как остывающая смола. Воздух застыл, не шелохнулся, словно прислушиваясь к чему-то важному и страшному. Даже вечный бас порогов, обычно задававший ритм жизни речного народа, стих, придавленный невидимой тяжестью. Лишь изредка ветер, словно крадучись, шевельнет верхушки сосен, и они с сухим шепотом перебросятся парой слов, недоступных человеческому уху.

В полуземлянке Лековита, вырытой в самом сердце стойбища, у подножия Древа Родов, воздух был иным — горячим, густым и едким. Он состоял из трепетного света лучины, вонючего дыма тлеющих целебных трав, запаха пота и свежей, медной человеческой крови.

Доброгост, старейшина Каменных Выдр, лежал на грубой, свалявшейся шкуре старого волка. Его лицо, обычно оживленное хитрой, торгашеской улыбкой, теперь было серым и осевшим, как промокшая зола. Глубокие морщины вокруг глаз и рта впитали в себя всю боль и ужас последних часов. Правую руку он инстинктивно прижимал к груди, где под тугой повязкой из льняного тряпья зияла рана — не глубокая, но страшная своим происхождением. Кровь, темная и вязкая, проступала сквозь ткань, не желая сворачиваться, будто в ней плавала ледяная крошка.