Иной Лес. Проклятый Курган

– Не знаю… слов нет… одно чувство… Пустота… Зовут… – Эльяр внезапно вскрикнул, коротко и пронзительно, и вжался в стену, будто пытаясь пролезть в щель между бревнами. – Они не убили нас! Они… забрали! Забрали тени! Смотрите! – он дико замахал руками перед своим лицом, словно отгоняя невидимых мух. – Моей тени нет! Нет! Я на свет гляжу – а тени нет!

Его крик, полный абсолютного, неподдельного безумия, повис в тяжёлом воздухе горницы, как предсмертный хрип. Даже самые суровые и бывалые воины невольно отступили на шаг, почувствовав ледяное прикосновение иррационального страха.

– Уведите его, – тихо, но властно распорядился Гостомысл. – Напоить мёдом с маковым отваром. Приставить стражу. Не для того, чтобы не сбежал, а чтобы с самим собой чего не сотворил.

Когда Эльяра, почти бездыханного, вывели из горницы, в помещении воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге и тяжелым дыханием собравшихся.

– Тени… – первым нарушил молчание Велеслав, и в его голосе прозвучало недоумение, смешанное с суеверным ужасом. – Бред горький. Безумие.

– Или единственная правда, что у нас есть, – мрачно парировал Бранисвет, не сводя глаз с тлеющих углей. – Мы видели знаки. Мы не нашли тел. А он видел то, от чего ум за разум заходит. И я ему верю. Больше, чем всем вашим сомнениям.

– Что же теперь? – развёл руками Тихомир, и в его жесте читалась беспомощность. – Варяги обвинят нас в гибели их людей! Скандинавы уже у ворот, как коршуны, падаль учуяли! А мы тут о тенях разговариваем!

– А истинный враг, выходит, гуляет на воле и собирает свою жатву, – глухо, словно разговаривая сам с собой, проговорил Гостомысл. Он поднял взгляд, полный немой муки, на Страхобора. – Ты веришь ему? Веришь в эту... пакость?

Страхобор медленно выдохнул, его могучая грудь опала. Он смотрел в огонь, будто ища в нем ответа.

– Не знаю, во что верить. Но я видел мёртвую землю. И этого парня. И то, и другое – правда. А против такой правды мой топор бессилен. Как против тумана.

Ночью Зоревну снова посетили видения. Но на этот раз это был не лед реки и не лица воинов. Она стояла на вершине Проклятого Кургана, и мир вокруг был иным. Трава под ее босыми ногами была неестественно зеленой, сочной, даже тропической, а воздух – теплым и влажным, вопреки зимней стуже, что должна была царить вокруг. Но эта жизнь была обманчивой, ядовитой, как цветок, выросший на костях. В центре кургана зияла черная, бездонная расщелина, и из нее исходил тот самый металлический холод, что она чувствовала в разоренной хижине Лековита, тот самый, что веял от знаков на земле.

И над расщелиной, не касаясь ногами земли, парила женская фигура. Не призрак, не дух в привычном понимании – нечто большее, древнее и могущественное. Ее тело было соткано из переплетенных корней темного дерева и голых, искривленных ветвей, покрытых изморозью, словно инеем. Волосы – живые, шевелящиеся плети хмеля и плюща, спускавшиеся до самых пят. Лица не было видно, его скрывала тень, отбрасываемая капюшоном из сплетенных лиан, но Зоревна чувствовала на себе ее взгляд – древний, безразличный ко всему живому и одновременно притягательный, как взгляд самой вечности.

И эта фигура протянула к ней руку-ветвь, тонкую и покрытую бледной, почти прозрачной корой. И позвала. Не голосом, не звуком, а самой тканью этого видения, вибрацией, что исходила от самого мира.

«Зоревна...»

Имя прозвучало не в ушах, а в самой ее душе, отозвавшись эхом в каждой клеточке ее тела, в самой крови, что текла в ее жилах.

«Иди ко мне, дочь границы... Настало твоё время... Пробудись...»

Зоревна проснулась с криком, зажатым в горле, вскочив на своей жесткой постели из шкур. Сердце колотилось, бешено выпрыгивая из груди, а по телу струился ледяной пот. Она сидела, дрожа, как в лихорадке, и смотрела в темноту своей закути, но видела не бревенчатые стены, а ту самую, поросшую ядовитой зеленью вершину и ту, зовущую ее, фигуру.

Она была не просто свидетельницей. Она была частью этой истории, вплетенной в самую ее сердцевину. И Проклятый Курган, и твари, крадущие тени, и эта женщина из ветвей и корней – всё это было звеньями одной цепи, на другом конце которой держали ее саму. Ее дар был не случайностью. Он был ключом. И ключ уже поворачивался.

Глава 6

Глава 6. Договор с врагом

Решение Гостомысла повисло над стойбищем, как удушливый дым после лесного пожара. Оно не принесло облегчения, лишь сменило острый, пронзительный страх перед неизвестностью на тяжёлую, давящую тревогу вынужденного союза с теми, кого ещё вчера считали врагами. Весть о том, что совет старейшин постановил заключить временный договор и со скандинавами, и с варягами, пронеслась по поселению быстрее весеннего паводка, оставляя за собой разрозненные, но ядовитые ростки непонимания, ропота и откровенной злобы.

В полуземлянке Рода Порожных Волков Вратислав, сжимая в своей мозолистой руке боевой топор, мрачно бубнил, вглядываясь в пламя очага, будто ища в нём ответа: «Предали. Предали кровь павших у кургана. Теперь будем плечом к плечу с теми, кто её проливал». В жилищах Речных Медведей Тихомир, обычно такой невозмутимый, тщетно пытался втолковать сородичам суровую необходимость: «Лучше временный союз с волком, чем вечный покой в брюхе у неведомой хворобы!». А по всему стойбищу, словно зловонный ветер, гуляли шёпоты: «Продали. Продали нашу честь за призрачное спокойствие».

Страхобор воспринял решение как пощёчину, оглушившую его. Он стоял на самом краю поселения, у частокола, впиваясь взглядом в туманные очертания лагеря Харальда, и его мощная спина, обычно прямая и неуступчивая, сейчас напоминала согнутый под непосильной тяжестью лук. Внутри него бушевала буря, противная самой его природе: долг воина и сына племени требовал подчиниться воле вождя и старейшин, но каждая жилка, каждый закалённый в боях мускул, каждый шрам на его теле яростно кричали о неприятии этого союза с теми, чьи топоры ещё недавно жаждали их крови.

Бранисвет, напротив, встретил весть с холодной, почти ледяной ясностью. Пока Страхобор кипел, он уже обходил дозорных, беззвучно скользя между постройками, его пристальный взгляд отмечал малейшую расслабленность. Он отдавал тихие, чёткие, как удары ножа, распоряжения. Он понимал: теперь, когда вчерашние недруги стали сегодняшними попутчиками, бдительности требуется втрое. Ибо удар можно было ждать не только из чащи, но и из-за спины, прикрытой договором.

Местом для переговоров был выбран Камень Договоров – древний, испещрённый рунами и зарубками исполинский валун у самого опасного порога, молчаливый свидетель тысяч клятв, скреплённых кровью и льдом. На рассвете третьего дня, когда небо на востоке только начинало багроветь, у его подножия, омываемого ледяной пеной, собрались те, чьё слово решало судьбы сотен жизней.

С одной стороны, неподвижные, как сами скалы, стояли Порожевиты. Гостомысл, чья старческая, но не согбенная фигура воплощала многовековую мудрость и несокрушимую волю племени. Рядом – Страхобор, живое олицетворение его гнева и мощи, и Бранисвет, воплощение её хитроумной, змеиной тактики. За ними – старейшины родов, их лица застыли в каменных, нечитаемых масках, скрывающих гремучую смесь надежды и глухой тревоги.

Им навстречу, с двух разных сторон, приближались две иные силы, две грани чужого мира. Со стороны реки, мерно звеня стальными кольчугами и тяжело ступая по промёрзлой земле, шёл Харальд Кровавый Клык. Его свита была невелика, но каждый воин – отборный, с глазами, привыкшими к виду крови и блеску чужого добра. Сам Харальд двигался, высоко вскинув голову, и его взгляд, полный холодной ярости и нескрываемого недоверия, скользнул по Страхобору, будто отыскивая ту самую слабину, в которую можно будет всадить клинок.

С другой стороны, из чащи леса, бесшумно, как призраки, вышла группа варягов во главе с Любавой Златовласой. Всеволод Чернобородый, что было красноречиво, предпочёл остаться в тени, доверив переговоры своей речистой и хитрой посланнице. Любава ступала легко, почти не оставляя следов на снегу, её улыбка была сладкой, как майский мёд, но глаза оставались холодными и острыми, как отточенная сталь. Рядом с ней, тяжёлой, разлапистой поступью, вышагивал Радогост Быстрый Топор, и его взгляд, полный неприкрытой, звериной ненависти, был прикован к Харальду, словно стрела к тетиве.

Три группы замерли у Камня, не смешиваясь, разделённые невидимой, но ощутимой, как ледяная стена, гранью вековой вражды и недавних угроз.

Гостомысл сделал шаг вперёд. Его голос, старческий, но твёрдый, как кремень, прозвучал в утренней тишине, нарушаемой лишь глухим, непрестанным рокотом порогов.

– Харальд Ярл. Любава, слово Всеволода. Мы собрались здесь не по дружбе старой и не по любви внезапной. Нас свела общая беда, что пришла из тьмы, не ведающей ни ваших рун, ни наших знаков. Битва у кургана десять зим назад была первым звоночком. Нынешнее исчезновение – её громкое эхо. Мы предлагаем вам, как и вы нам, временное перемирие. Сложим силы в одну кучу, разберёмся, что за нечисть вьёт гнездо у Чёртова Кургана, и тогда уж решим свои счеты, как подобает воинам.

Харальд фыркнул, его мощные руки скрестились на груди.

– Говоришь, как старуха у огня, Гостомысл. Я пришёл за своим серебром, а не слушать байки о призраках.

– А я пришла, дабы удостовериться, что Порожевиты не точат ножи за спиной у варягов, покуда мы ищем решение проблеммы, – парировала Любава, её голосок звенел, как колокольчик, но каждое слово было отточено, как лезвие бритвы.

– Никто здесь ножей не точит! – рявкнул Страхобор, не в силах сдержаться. Его собственная ярость, долго копившаяся, прорвалась наружу. – Пока вы тут переругиваетесь, эта… эта пакость плодится и множится! Мы нашли одного из ваших, Любава! Эльяра! Он в горячке, не в себе, но он видел! Видел то, что нас всех ждёт, если мы не встанем стеной!

Упоминание Эльяра заставило Любаву на мгновение смолкнуть. Её приторная улыбка сползла с лица, взгляд стал пристальным и острым.

– Эльяр жив?

– Если это можно назвать жизнью, – мрачно, глядя куда-то поверх её головы, произнёс Бранисвет. – Он бормотал о тенях, что крадут души. Мы видели знаки на земле. Холодные, мёртвые. Это не дело рук человеческих. Ни ваших, ни наших.

Харальд слушал, и на его лице, изборождённом шрамами, боролись привычное неверие и здравая логика бывалого воина, повидавшего на своём веку немало странного.

– Допустим, – процедил он сквозь зубы. – Допустим, есть нечто. Что вы предлагаете?

– Общий поход, – чётко, без обиняков, сказал Гостомысл. – Сильный, подготовленный. Не двадцать юнцов, как послал Всеволод, а объединённый отряд лучших бойцов. Порожевиты поведут, ибо наши ноги помнят каждую тропинку, а души чутки к дыханию этих мест. Мы идём к кургану через три дня – время нужно для обрядов защиты.

– Ритуалы – Харальд снова фыркнул, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

– Да, ритуалы, – в голосе Гостомысла внезапно зазвенела сталь, заставившая Харальда насторожиться. – Или ты, Харальд Кровавый Клык, готов один, без наших «сказок», встретить то, что свело с ума два десятка твоих и варяжских воинов?

Наступило тягостное, звенящее молчание. Даже Радогост перестал сверлить взглядом Харальда, его собственные мысли, казалось, ушли куда-то далеко и неприятно.

– Три дня, – наконец, отчеканил Харальд, словно выплёвывая каждое слово. – Не больше. Моё терпение – не бездонная бочка.

– И моё, – быстро кивнула Любава, но в её глазах, опущенных к земле, мелькнуло нечто быстрое, неуловимое – то ли злорадное удовлетворение, то ли глубокая, запрятанная тревога.

Скреплять договор кровью в такой ситуации не стали. Лишь положили ладони на холодный, шершавый камень – Гостомысл, Харальд и Любава, как уста Всеволода. Камень, хранивший в своей немой памяти тысячи клятв, на этот раз принял самую странную и хрупкую из них – клятву объединиться перед лицом того, что не щадит ни правых, ни виноватых.

Вернувшись в стойбище, Доброгост, старейшина Каменных Выдр, не разделял всеобщего, хоть и натянутого, облегчения. Его торговое чутьё, его знание извилистых троп человеческих душ, подсказывало ему, что за внешним согласием кроется ложь, густая и липкая, как дёготь. Он заметил тот самый быстрый, скользящий взгляд Любавы, и ему почудилось в нём нечто знакомое – та самая торгашеская хитрость, что он видел тысячу раз, но на сей раз направленная на что-то куда более страшное, чем дележ серебра или мехов.

Решив проверить свои подозрения, он, дождавшись, когда ночь опустится на стойбище своим самым тёмным, непроглядным покрывалом, покинул своё жилище. Он не был воином-разведчиком, как Яромир, но знал каждую тропинку, каждый приметный камень в окрестностях лучше любого. И он знал, где мог укрыться тот, кто не желал быть увиденным на людской тропе.

Крадучись в лунных тенях, будто сам становясь частью ночи, он вышел к старому, заброшенному зимовью лесника на самой окраине их земель, где когда-то хранили смолу и дёготь. И там, в просвете между рассохшимися, почерневшими от времени досками, он увидел её. Любаву. Она стояла на коленях в снегу и что-то с упорством закапывала в мёрзлую, неподатливую землю у самого порога. Лунный свет, холодный и беспристрастный, выхватил из тьмы её тонкие, изящные руки и небольшой предмет, который она сжимала. Это был не просто ком земли. Это был маленький, искусно слепленный курганчик из чёрного, матового воска, и на его поверхности были процарапаны те самые угловатые, чуждые глазу руны, что они видели у Чёртова Кургана – те самые, что отдавали ледяным безразличием не-жизни.

Ледяная волна ужаса, острее и болезненнее любой физической раны, окатила Доброгоста с головы до ног. Он всё понял. Она не просто торговалась, пытаясь урвать свою выгоду. Она была слугой. Той самой, что подкладывает свинец в колесо повозки, отворяет ворота крепости изнутри. Той, что помогает не-миру прорваться в их мир.

Не в силах более сдерживать гнев и отвращение, он выскочил из своего укрытия.

– Любава! Что ты творишь, окаянная?! Что это за чертовщина?!

Девушка вздрогнула, будто её хлестнули по спине, и резко обернулась. Увидев его, её красивое, кукольное лицо исказила гримаса животного страха и внезапной, дикой злобы.

– Доброгост? Уйди! Прочь отсюда! Не лезь не в своё дело!

– Не в своё дело? – он шагнул к ней, его палец, трясясь от ярости и ужаса, был направлен на чёрный восковой амулет, словно копьё. – Ты губишь всех нас! Ты служишь им! Той тьме!

– Я служу тому, кто даст мне силу отомстить! – прошипела она в ответ, и в её глазах, обычно таких ясных, вспыхнула давно копившаяся, тёмная ненависть. – Харальд убил моего отца! Рассек ему голову топором, как полено! А ваш Гостомысл, ваш мудрый вождь, лишь разводил руками и говорил о «договоре»! Силы ваших духов, ваших предков не хватило, чтобы защитить его! А та, что за курганом, она услышала меня! Она обещала! Обещала мне месть! Настоящую!

– И какую цену ты заплатила за эту месть, глупая девчонка? – крикнул Доброгост, делая отчаянный выпад, чтобы вырвать у неё восковое подобие кургана.

В ответ блеснул стальной клинок, короткий и острый, как жало. Любава, отскакивая, как кошка, полоснула его ножом по руке. Удар был быстрым, точным и безжалостным. Доброгост вскрикнул – не столько от боли, сколько от неожиданности и жгучего предательства, отступая. Любава воспользовалась моментом, метнулась в чёрную пасть леса и растворилась в ней бесшумно, словно её и не было.

Доброгост, сжимая окровавленную руку, из которой сочилась тёмная, густая кровь, побрёл назад, к стойбищу, к огням и людям. Физическая боль была острой и жгучей, но куда острее, куда невыносимее была боль в сердце, разрываемая страшной тайной. Он нёс с собой знание о предательстве, которое шло не извне, а изнутри, из самой гущи их жизни. И теперь он должен был донести её до Гостомысла. Но хватит ли у него на это сил, прежде чем рана и медленный, подлый яд сомнений сделают своё чёрное дело? Он шёл, спотыкаясь о невидимые кочки, и ему повсюду чудились холодные, безликие тени, уже протягивающие к нему свои костлявые пальцы из-за каждого дерева, из каждой тёмной щели между избами.

Глава 7

Глава 7. Глаза во тьме

Сумрак в стойбище был тяжёлым и влажным, будто сама ночь вспотела от страха. Он не просто накрыл поселение — он впитался в стены полуземлянок, заполз под двери, осел на плечах дозорных мокрой, неприятной росой. Воздух, обычно напоённый дымом очагов, хвойной смолой и тёплым запахом испечённого хлеба, теперь отдавал сыростью погреба и холодной золой. Даже огни в жилищах горели как-то нехотя, их пламя казалось пришибленным, приплюснутым, словно невидимая рука давила сверху на каждый огонёк.

В этот час, когда граница между Явью и Навью истончалась до прозрачности гнилой ткани, Зоревна стояла на пороге пещеры Храма Вод. Вход в неё, скрытый завесой обледеневшего папоротника и свисающих, словно щупальца, корней древних елей, зиял в скале чёрной, бездонной пастью. Из глубины веяло таким холодом, от которого немели зубы, и несло запахом старой, стоячей воды и влажного камня, пролежавшего в земле тысячелетия.

Лековит стоял рядом, его лицо в трепетном свете смоляного факела казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента.

— Не делай этого, внучка, — его голос прозвучал приглушённо, будто доносился из-под земли, но каждое слово ложилось на сердце свинцовой печатью. — Ритуал Воды Предков, он для мёртвых, а не для живых. Духи подземного озера — не наши сородичи. Они ревнивы и слепы. Могут указать тропу, а могут и утянуть в свою мутную глубь, сочтя тебя заблудшей душой. Ты ещё не вошла в свою силу до конца.

— А когда войду? — тихо, почти шёпотом, спросила Зоревна, не отрывая взгляда от чёрного провала. Её собственный голос показался ей чужим. — Когда тени переступят порог нашей избы? Когда все мы будем бродить, как Эльяр, не помня своего имени? Я должна знать, деда. Я видела её. Она зовёт. Я должна понять — кто она? Супостат? Или, нечто иное, что мы и представить не можем?

В её голосе не было юношеской удали, лишь холодная, выстраданная решимость. Страх был — да, огромный, живой, шевелящийся под кожей. Но он был задавлен жгучей, всепоглощающей необходимостью добраться до корня, до самой сути зла, что, как плесень, медленно прорастало в их реальность.

Лековит молчал, и в его молчании был страшный ответ. Он понимал. Порой цена за знание — это готовность заплатить за него всем, что у тебя есть.

— Три дня поста ты выдержала, — наконец выдавил он. — Отвар Лунного Корня выпит. Дверь приоткрыта. Но помни, что бы ты ни узрела — ты лишь тень у стены. Пылинка в водовороте времени. Попробуешь изменить ход — река времени сметёт тебя без следа. И не издавай ни звука. Их мир глохнет от наших голосов.

Он протянул ей Зеркало Предков — отполированный до ослепительного блеска диск из чёрного обсидиана, в котором не отражалось ни лицо, ни факел, лишь какая-то иная, глубокая тьма.

Зоревна взяла его. Камень был ледяным, будто выточенным из сердца айсберга, и тяжесть его была неестественной. Она сделала глубокий вдох, пахнущий тиной, гниющими водорослями и вековой пылью, и шагнула во тьму.

Пещера оказалась огромным подземным залом, своды которого терялись в непроглядной вышине, поглощающей свет. В центре зияло озеро — чёрное, маслянистое, неподвижное. Вода в нём была настолько тёмной, что казалось, будто это не вода, а провал в иную, беззвёздную вселенную. Воздух стоял неподвижный, густой, им было трудно дышать, словно грудь сдавливала невидимая удавка. Лишь неровный свет её факела, воткнутого в расщелину у входа, выхватывал из мрака блики на мёртвой глади воды и влажные, покрытые инеем и склизкими мхами стены.

Сердце Зоревны колотилось где-то под самым горлом, отдаваясь глухими, неровными ударами в висках. Она подошла к самой кромке воды, её босые ноги утопали в ледяной, илистой жиже. Дрожащими от холода и напряжения руками она подняла обсидиановое зеркало, готовясь начать обряд.

Но видение нахлынуло на неё внезапно, раньше, чем она успела что-либо предпринять. Оно пришло не через зеркало, а прямо из чёрной воды, из самой сути тьмы.

Лес. Десять лет назад. Ночь. Тот самый Проклятый Курган, но он выглядит иначе — меньше, неприметнее, просто холм. У его подножия стоит человек в длинном, чёрном, как смоль, плаще, лицо скрыто глубоким капюшоном. В его руках — ребёнок. Малыш, лет трёх, плачет беззвучно, его крошечное тельце бьётся в судорожных рыданиях. Человек возносит его, как жертвенную чашу, к лунному серпу, и что-то бормочет на языке, от которого стынет душа. Языке ломаных углов, острых шипов и неестественных скважин. Языке Исконных.

Клинок блеснул в лунном свете — быстрый, холодный, безжалостный.

Кровь ребёнка, алая, яркая, нестерпимо живая в этом чёрно-белом видении, хлестнула на древние камни кургана. И в тот же миг земля под ногами содрогнулась. Негромко, словно из самых своих глубин, тихим, предсмертным стоном. Камни на кургане сдвинулись, поползли, образовав ту самую чёрную расщелину, что Зоревна видела в своих кошмарах. И из неё, словно чёрный дым, стало сочиться нечто. Не тьма, не свет, а сама пустота. Холодное, безразличное ничто, жаждущее лишь одного — поглотить весь шумный, яростный, пахнущий болью и радостью мир.

Исконные. Их пробудили. Ключом — невинной кровью и чёрным заклятьем.

Зоревна застыла, парализованная леденящим ужасом. Она пыталась разглядеть лицо жреца, впиться в его черты, но его затмевала, перекрывала собой другая фигура, возникшая над курганом.

Стрибога.

Не призрак, не видение — сама суть границы, явившаяся в облике старухи-путницы. Её фигура, сгорбленная веками и знанием, казалась сплетённой из теней и лунного света. В руках она сжимала посох из морёного дуба, на вершине которого пульсировал тусклым светом прозрачный мёртвый камень — тот самый, что видел Лековит в своих снах. Её лицо, изрезанное морщинами глубже, чем трещины на коре древнего дуба, было обращено не к жрецу, не к извергающейся пустоте, а прямо на Зоревну. Сквозь годы. Сквозь пласты реальности.

«Видишь, дитя границы?» — голос Стрибоги прозвучал не в ушах, а в самой ткани её сознания, похожий на шелест опавших листьев под ногами осенью. «Видишь цену нарушения Договора? Они разбудили голод, что должен был спать вечно. И теперь я бессильна заткнуть эту дыру одна. Тропы между мирами истончились, и равновесие нарушено. Мне нужна ты. Ты, в чьих жилах струится кровь двух миров — шумного и тихого».

Видение сменилось, поплыло, как дым. Теперь она видела не прошлое, а грядущее, что могло наступить. Лес, высохший, почерневший, как после пожара. Река, чёрная, стоячая, без единой ряби. Стойбище, поглощённое абсолютной, звенящей тишиной. И тени. Бесчисленные тени, бредущие в никуда, с пустыми глазницами, без памяти, без желаний, без самой искры жизни. Забвение. Окончательное, тотальное, беззвучное.

Боль, острая, ледяная, вонзилась ей в виски, будто шипы из чистого холода. Она почувствовала, как её сознание размягчается, тает, утягивается в чёрные воды, навстречу безликим, жадным духам подземного озера. Она хотела закричать, впустить в лёгкие воздух, но не могла. Горло сдавила невидимая петля. Тьма сжимала её, втягивала в себя.

«Останься… Иди к нам… Забудь о тепле… Забудь о свете…»

Она боролась, из последних сил цепляясь за обрывки памяти — за тепло очага в хижине Лековита, за скрип его голоса, за твёрдое, надёжное плечо Яромира. Но силы оставляли её, утекали в чёрную воду. Вода поднималась, холодная, безразличная, чтобы принять её, сделать своей.

Лековит, стоявший на страже у входа, почувствовал это — резкий, леденящий выхлоп чуждой энергии из пещеры. Воздух вокруг него потрескался морозом, иней мгновенно запорошил его плащ и седую бороду. Он понял. Духи не просто беседовали с ней. Они пытались завладеть её сущностью, приковать к своему миру.

Не раздумывая, отбросив возраст и усталость, старик ворвался в пещеру. Его старые глаза, привыкшие к полумраку, мгновенно нашли Зоревну. Она стояла по пояс в чёрной, маслянистой воде, неподвижная, как каменное изваяние. Её голова была запрокинута, а глаза… Глаза были широко открыты, но зрачки исчезли, растворились, поглощённые абсолютной, бездонной чернотой, заполнившей собой всё глазное яблоко.

— Зоревна! — крикнул он, но звук его голоса был поглощён, съеден гнетущей, беззвучной пустотой пещеры.

Он подбежал к краю, схватил её за плечи — тело её было холодным, как мрамор в зимнюю стужу — и с силой, о которой сам не подозревал, рванул на себя. Она не сопротивлялась, но и не помогала, была безвольной, тяжёлой куклой, душа которой уже наполовину ушла в иную реальность.