Иной Лес. Проклятый Курган

— Здесь командуют сильные! — громыхнул Харальд, и его голос прокатился эхом по всему стойбищу. — А я силён! И у меня за спиной три драккара, полных воинов, чьи мечи горят желанием обратить ваше жалкое стойбище в пепел, если их вождь не вернётся с должной данью!

И без того натянутая, как тетива перед выстрелом, тишина, лопнула. Угроза повисла в воздухе, осязаемая, как запах грозы и палёной щепы.

— Мы искали твои ладьи, — в разговор ровным, как поверхность воды перед бурей, голосом вмешался Бранисвет. — Мы были у Чёртова Кургана. Мы не нашли ни ладей, ни тел. Только лёд. И знаки.

— Знаки? — переспросил Харальд, и его внимание на мгновение переключилось, в глазах мелькнуло что-то, кроме гнева – любопытство? Недоверие? — Какие знаки?

— Не ваши руны, — покачал головой Бранисвет. — И не наши. Иные. Чёрные, будто выжженные огнём из преисподней.

Харальд презрительно фыркнул, будто отгоняя назойливую муху.

— Знаки... Духи... Сказки для старух у очага! Есть лишь одна сила в этом мире – сила этой стали! — он хлопнул ладонью по рукояти своего длинного ножа. — Или вы возвращаете моё серебро, или я заберу его сам, вместе с головами тех, кто посмел его у меня украсть!

С этими словами он развернулся, спиной показав всему племени своё презрение, и повёл своих воинов прочь, к реке. Медный рог протрубил ещё раз, и этот звук показался похоронным звоном по всем прежним клятвам, скреплённым кровью и льдом.

Поздним вечером, когда солнце скрылось за зубчатой стеной леса, окрасив снег в багровые, словно запёкшаяся кровь, тона, к одиноко стоящей на отшибе хижине Лековита, крадучись, как горностай по первому снегу, подошла другая гостья.

Астрид Ледяное Сердце пришла одна. Её длинные, белые как зимняя луна волосы были туго заплетены в суровую, воинскую косу, скрывающую женственность. На ней не было доспехов, только плотная, прошитая ремнями одежда из отбеленной оленьей кожи, но даже без доспехов она казалась опасной и острой, как отточенный скальпель. Её лицо, с правильными, холодными чертами, было бесстрастно, но в глазах, синих и прозрачных, как воды горного озера, плескалось что-то неуловимое – тревога? Сомнение?

Она постучала костяшками пальцев в грубую деревянную дверь, и та бесшумно отворилась. На пороге стояла Зоревна. Увидев скандинавку, она инстинктивно отпрянула вглубь хижины, но Астрид подняла открытую ладонь в умиротворяющем жесте, каким усмиряют дикого зверя.

— Я не пришла с мечом, — тихо сказала она на ломаном, но старательно выговариваемом славянском. — Я пришла говорить. С тобой. Одной.

Зоревна молча впустила её, пропуская в густую, насыщенную ароматами трав тьму жилища. Воздух здесь, казалось, сгустился и замер от присутствия чужеземки, её чужеродного запаха – кожи, метала и чего-то морского, солёного.

— Ты... видела, — не вопросом, а утверждением, прозвучавшим как приговор, сказала Астрид, глядя прямо на Зоревну. Её взгляд был тяжёл и неотрывен. — Там, у кургана. Ты видела то же, что и я. Смерть, что пришла не от меча.

Зоревна, перебирая на полке засушенные коренья, замедлила движение. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

— С тех пор, как мой брат, Эйвинд... — голос Астрид дрогнул, словно натянутая струна, и она на мгновение замолкла, с силой обретая контроль над собой, вжимая ногти в ладонь. — С тех пор, как он пал у того проклятого холма, мне снятся сны. Лица в ледяном тумане. Шёпот, что исходит из-под земли, будто её тошнит мертвецами. Харальд говорит, что это слабость. Что нужно молиться одноглазому Отцу Битв и жаждать лишь мести. Но я видела в твоих глазах сегодня. Ты знаешь. Это не вымысел. Это правда, что хуже смерти.

Она подошла ближе, и Зоревна почувствовала исходящий от неё холод, словно от только что принесённой с мороза глыбы льда.

— Они не опоздали, — прошептала Астрид, и её шёпот был полон не паники, а холодного, бездонного ужаса, который она годами носила в себе. — Ладьи. Лёд сошёл слишком быстро. Неестественно быстро. Словно его направила чья-то злая, насмешливая воля. Чья-то рука. Харальд не верит. Он видит лишь измену. Но я верю своим глазам. И я боюсь не битвы. Я боюсь того, против чего бессилен мой меч.

В её словах не было и тени истерии. Был холодный, трезвый, воинский страх перед невидимым врагом, чью плоть нельзя пронзить, чью кровь нельзя пролить.

Пока Астрид тайно беседовала с Зоревной в пропахшей дымом и мёдом хижине знахаря, по другую сторону стойбища, в обитой волчьими и медвежьими шкурами полуземлянке Гостомысла, кипели не менее жаркие, но куда более земные страсти. Старый вождь сидел на своём почётном месте у очага, его лицо, похожее на старую, потрескавшуюся от времени глину, было неподвижно и мрачно. Перед ним, размахивая изящными, но сильными руками, стояла Любава Златовласая, посланница Всеволода Чернобородого предводителя варягов. Её платье, хоть и приспособленное к дороге, было из тонкого сукна, а на шее поблёскивала серебряная с позолотой фибула – явно не местная работа.

— Гостомысл, великий вождь Порожевитов! — её голос звенел, как ручей весной, но в его переливах слышалась острая, как лезвие, стальная струна. — К чему ждать, пока этот морской разбойник Харальд пошлёт свои чёрные ладьи за нашей, славянской, добычей? У нас с тобой враг общий! Сильный, не спорю, да глупый, как пробка! Объединимся, ударим с двух сторон, словно клещами! Его воины истомлены долгой дорогой, а мы – свежи, да ещё и злы на него! Мы отвоюем торговый путь, а серебро... серебро поделим по-братски, как встарь водилось у наших дедов!

Гостомысл молчал, вперив потухший взгляд в тлеющие угли очага. Он видел, как Тихомир и Велеслав, сидевшие по правую руку, с нескрываемой надеждой смотрят на него. Они устали от постоянных угроз, от необходимости лавировать между двумя огнями. Они жаждали простого, силового решения – разом покончить с одной угрозой. Но старый вождь, проживший долгую жизнь и видевший не одно коварство, видел дальше сиюминутной выгоды.

— Враг общий... — наконец проскрипел он, поднимая на Любаву тяжёлый, как жернов, взгляд. — А кто он, этот враг, Любава? Харальд? Или то, что забрало его людей и, гляди, готовится забрать наших? Ты предлагаешь нам воевать с ветром, пока настоящая буря собирается у нас за спиной и готовится смести всех – и вас, и нас, и их.

Любава замерла с притворно-невинным, обиженным выражением на красивом лице.

— Буря? Какая буря? Разбитые льдом ладьи? Лесные духи? Не говорите мне, что вы, великие и мудрые Порожевиты, верите в эти бабьи сказки!

— Мы верим в землю под ногами и реку перед лицом, — холодно, словно обжигая, парировал Гостомысл. — А они шепчут нам сейчас в одно горло, что пора не воевать, а хоронить мёртвых и спасать живых. Я не стану пешкой в вашей старой, как мир, вражде, девка. Ступай. И передай Всеволоду: пока река течёт – мы решаем, кто идёт. И сейчас её воды кричат нам, что идти не стоит никому. Ни ему. Ни Харальду.

Любава вспыхнула, её красивое, кукольное лицо исказила злая, некрасивая гримаса. Она что-то хотела выкрикнуть в ответ, но, встретив непреклонный, высеченный из гранита взгляд старика, резко, словно плетью хлестнув подолом, развернулась и вылетела из полуземлянки, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась труха.

Итак, картина сложилась, страшная и неумолимая. Войско Харальда стояло лагерем на священном берегу, оскверняя его одним своим присутствием. Предложение союза от варягов было отвергнуто, и теперь у Порожевитов было два озлобленных врага вместо одного. А над всем этим, словно тяжёлая, низко нависшая свинцовая туча, из которой вот-вот хлынет ядовитый ливень, нависала тень Проклятого Кургана и беззвучный, настойчивый шёпот из-подо льда. Хрупкий мир, десятилетия державшийся на балансе клятв, серебра и взаимной выгоды, треснул по всем швам. И в трещине этой уже шевелилось, потягивалось и облизывалось нечто древнее, голодное и безжалостное, для которого вся эта человеческая злоба и жадность были лишь приправой к долгожданной трапезе.

Глубокой ночью Зоревна, не в силах уснуть, вышла из хижины. Воздух был неподвижен и холоден. Она подошла к самому краю стойбища, к реке. И тут она почувствовала это – не звук, не запах, а нечто иное.Давление. Словно сама ткань мира вокруг Чёртова Кургана истончилась и прогибалась под тяжестью чего-то чудовищного, пробивающегося извне.

Она закрыла глаза, позволив своему дару вести её. И в видении она увидела не просто чёрные знаки на земле. Она увидела саму суть Исконных. Не злобу, не ненависть.Безразличие. Абсолютное, всепоглощающее. Холод, который был не отсутствием тепла, а его отрицанием. Тишину, которая была не отсутствием звука, а его уничтожением.

Они не хотели завоёвывать этот мир. Они хотели, чтобы его не было. Для них яркий, шумный, пахнущий жизнью мир Яви был болезненным, невыносимым шумом. И они были знахарями, решившими исцелить его единственным известным им способом – вернув в первозданную тишину небытия.

«С ними нельзя договориться, — с ужасом осознала она. — Их нельзя разжалобить. Они – как наступающий лёд. Безразличные и неумолимые».

И в этой бесчеловечной, чудовищной логике был свой ужасающий смысл. Харальд с его яростью, Любава с её интригами, даже гнев духов реки – всё это было частью жизни, её буйным, хаотичным цветением. Исконные же не были частью этого. Они были изнанкой. Анти-жизнью.

Она открыла глаза, дрожа. Угрозы Харальда, предложения Любавы – всё это померкло перед лицом этой иной, холодной пустоты. Война с людьми могла закончиться миром или порабощением. Война с Исконными могла закончиться только одним – забвением. Полным, беззвучным и окончательным.

Она посмотрела на тёмную воду реки и вдруг ясно поняла, что лёд, сковавший ладьи, не был простой прихотью природы. Это была первая, пробная ласка неумолимой руки, которая готовилась сомкнуться над всем миром.

И в ночной тишине ей почудился шепот, идущий не от леса и не от реки, а из самой земли, из-под порога бытия:«Мы не злы. Мы – иные. И мы идём».

Глава 4

Глава 4. Корни тьмы

Три дня. Ровно столько, по расчётам Лековита, требовалось, чтобы собрать Лунный Корень в полнолуние, когда его сила достигала пика. Три дня, в течение которых стойбище напоминало раненого медведя в берлоге – внешне неподвижное, но изнутри раздираемое болью и лихорадкой. Несколько жителей в открытую роптали, требуя у Гостомысла уступить Харальду, пока не началась резня. Страхобор молча оттачивал топор, его ярость, не находя выхода, копилась, как туча перед грозой. А над всем этим витал незримый, липкий страх перед тем, что пришло извне и не поддавалось ни мечу, ни уговорам.

На рассвете первого дня, когда звёзды ещё не успели растаять в бледнеющем небе, двое путников покинули поселение, словно тени, скользнувшие между дремлющими полуземлянками. Лековит шёл впереди, опираясь на свой посох из причудливо скрученного ясеня, который казался продолжением его иссохшей руки. Зоревна следовала за ним, неся на спине берестяной короб, где аккуратно уложены были пустые туески, пучки сушёной полыни для очищения и узкий костяной совок для подкопа кореньев.

Они двигались не просто в чащобу. Их путь лежал к подножию Проклятого Кургана – к тому самому месту, где земля болела незаживающей язвой, откуда сочилась в мир зараза Исконных. Туда, где, по словам Лековита, росли травы, вобравшие в себя и яд, и противоядие от этой болезни мира.

Сначала лес встречал их привычно – светлыми сосновыми борами, где воздух был прозрачен и пах смолой и хвоей. Но с каждым шагом пейзаж менялся, будто они спускались в некий подземный мир, не уходя под землю. Сосны сменялись угрюмыми, вековыми елями, их тяжёлые, опушенные лапы образовывали непроглядный свод, сквозь который едва пробивался тусклый свет. Воздух стал густым, спёртым, пахшим влажной гнилью, прелыми листьями и чем-то ещё – холодным и металлическим, словно дыхание проржавевшего железа.

— Не отставай, дитятко, — бросил Лековит через плечо, и его голос, обычно глуховатый, здесь, в этой давящей тишине, прозвучал натужно и громко. — Здесь тропа ведёт не только через чащу. Она ведёт через память земли. А память эта тяжка.

Он остановился у гигантского валуна, наполовину ушедшего в землю и поросшего толстым, неестественно ярким зелёным мхом. Старик протянул руку и коснулся моховой шубы, будто прикладываясь к челу спящего великана.

— Слушай, — сказал он, и слова его потекли медленно, как густой мёд. — Было время, когда мир только рождался из хаоса. Духи камня, воды, дерева уже проснулись, но правила для них ещё не было. И в том первозданном хаусе оставались сгустки. Осколки той самой, изначальной пустоты. Их зовут Исконные. Наш мир для них – как яркий свет для ночного зверя. Как крик для уха, привыкшего к тишине. Он режет их, жжёт, причиняет боль. И они хотят одного – погасить этот свет. Вернуть тишину. Ту саму, что была до рождения рек и имён.

Зоревна слушала, затаив дыхание, впитывая каждое слово. Она впервые слышала эту историю не в намёках, а в такой ясной, чёткой форме.

— Мы, люди, пришли позже, — продолжал Лековит, водя ладонью по мху. — Мы научились договариваться с духами. Мы брали у леса дрова, у реки – рыбу, но оставляли дары, пели песни, чтили табу. Мы стали частью этого мира. Но Исконные... они не могут стать частью. Они – сама бездна, что была до мира. И Древний Договор, что скреплял границы, для них – всего лишь плёнка, которую нужно прорвать.

Внезапно он замолк, и его тело, всегда чуть сгорбленное, выпрямилось, как у старого волка, учуявшего опасность. Лес вокруг нихвымер. Исчез не только шелест листвы или щебет птиц. Исчезли все звуки – даже собственное дыхание Зоревны казалось ей оглушительным рёвом в этой абсолютной, могильной тишине.

— Не двигаться, — прошипел Лековит, и в его шипе зазвенела давно забытая сталь.

Из-за стволов исполинских елей, бесшумно, как тает иней на солнце, выплыла фигура. Она была похожа на человека, но её пропорции были искажены, конечности слишком длинны и тонки, а движения – плавны до неестественности. Её тело казалось слепленным из спрессованной тьмы и лунного света, а вместо лица зияла пустота, от которой веяло таким холодом, что у Зоревны перехватило дыхание.

И тут на неё обрушилось. Не страх, а нечто иное – поток чужих мыслей, чужих сомнений. Она увидела внутренним взором яростное неверие Харальда, его презрение к «сказкам». Услышала шёпот Любавы, предлагающей выгодную сделку с тьмой. Почувствовала сомнения старейшин, их желание простого, понятного врага.«Они сеют раздор... Ложь... Они питаются нашими сомнениями, как могильные черви – плотью...» — пронеслось в её сознании.

Лековит не дрогнул. Его рука метнулась к поясному мешочку и выхватила оттуда щепотку серебристого порошка. Это была не просто пыль – это были истолчённые в прах костяные амулеты предков, вобравшие в себя силу и веру десятков поколений.

—Прочь, порождение забвения! Не найдёшь ты здесь пищи для своей вечной жажды пустоты! — не закричал, а изрёк старик, и слова его прозвучали как удар молота о наковальню.

Он бросил серебряную пыль в сторону существа. Частицы, коснувшись его, вспыхнули ослепительным, но беззвучным светом. Тварь отшатнулась, её контуры поплыли, заколебались, и она с шипением, похожим на треск ломающегося стекла, растворилась в воздухе, не оставив и следа.

Тишина сменилась возвращением мира – зашумел ветер, прокаркала ворона. Но облегчения не наступило.

Лековит тяжело опёрся на посох, его плечи снова ссутулились.

— Видела? Они не бьют в лоб. Они шепчут. Ищут трещину в душе. Тот, кто нарушил Договор у Кургана... он не просто пролил кровь. Он дал им точку опоры. Ключ. И теперь они пробуют этот ключ на всех замках.

Они нашли Лунный Корень ближе к Кургану, на опушке, где деревья стояли чахлые, с почерневшей корой. Сам корень, бледный и полупрозрачный, будто вырезанный изо льда, рос на месте, откуда ушла вся жизнь. Его собирание было целым ритуалом, требующим тишины и точных движений. Зоревна, под чутким руководством деда, сделала всё как надо, но на душе у неё было тяжело. Каждый шаг к Кургану, каждое дуновение ветра с той стороны казалось ей прикосновением чего-то мёртвого.

Они вернулись в стойбище на закате третьего дня, уставшие до изнеможения, пропахшие холодной глиной и горькими травами. Но их ждал не отдых.

Хижина Лековита была разгромлена. Дверь сорвана с кожаных петель, полки опрокинуты, берестяные свитки с драгоценными записями разбросаны по глиняному полу, истоптаны грязными ногами. Горшки с зельями разбиты, и их содержимое – густое, разноцветное, ароматное – растеклось по земле, создавая причудливые, ядовитые узоры. Воздух, обычно целебный и густой, был отравлен едкой смесью тысяч запахов и одним – чужим, холодным, металлическим.

Лековит, не издав ни звука, прошёл, переступая через хаос, к потайной нише за очагом. Небольшое углубление, всегда скрытое глиняной заслонкой, зияло пустотой.

— Свитки, — выдохнул он, и это было не слово, а стон. Стон глубокого, беспомощного отчаяния. — Свитки с обережными рунами. С записями о Договоре... С тем, что держало границу... Украдены.

Зоревна стояла посреди разорённого святилища, этого сердца знаний и защиты племени. И её охватила не ярость, а холодное, тошнотворное оцепенение. Это был не просто погром. Это было ритуальное осквернение. Удар в самое сердце их силы.

— Враг не только у Кургана, — прошептала она, глядя на побелевшее, внезапно постаревшее лицо деда. — Он здесь. Среди нас. И он знал, что искать.

Лековит медленно, с нечеловеческим усилием, кивнул. Его глаза, обычно такие живые и пронзительные, потухли, уставившись в пустую нишу.

— Да, внучка. Исконные не просто ждут у врат. Их слуги уже здесь. И носят они человеческие личины.

Тяжесть этого осознания легла на Зоревну тяжёлым, ледяным саваном. Угроза была не где-то там, в тумане у Проклятого Кургана. Она была здесь, в самом стойбище, разъедая их изнутри, как червь, точащий здоровое дерево. Они лишились части своей защиты, и тот, кто отнял её, смотрел им сейчас в глаза, притворяясь своим. Врата приоткрылись не где-то в лесу. Их уже отпирали здесь, в самой крепости, рукой, которую они, возможно, сегодня же пожимали в знак мира.

Глава 5

Глава 5. Песнь разбитых щитов

Возвращение отряда Страхобора в стойбище было похоже на вторжение немоты. Они шли не строем, а беспорядочной толпой, и сама земля, казалось, неохотно принимала их тяжелые шаги. Не было ни победных возгласов, ни звона добычи – лишь гулкая тишина, принесенная с собой, как заразная болезнь. Воздух в поселении, и без того спертый после разорения хижины Лековита, сгустился до состояния густого киселя, в котором тонули даже отголоски обычной жизни – плач ребенка, лай собак, стук топора.

Страхобор шел впереди, и его мощная фигура, обычно напоминающая медведя, готового к защите, сейчас походила на подраненного зверя, бредущего умирать в свою берлогу. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлен внутрь себя, в ту пустоту, что осталась после столкновения с необъяснимым. За ним, сохраняя подобие строя, двигались остальные. Бранисвет – бледный, с плотно сжатыми губами, его обычная каменная невозмутимость дала трещину, сквозь которую проглядывала тревога. Яромир, всегда невесомый и бесшумный, сейчас казался призраком, принесшим с собой ледяное дыхание чащобы. Его пальцы нервно теребили рукоять ножа, будто ища в знакомой шершавости якорь в реальности, что расползалась под ногами.

И был с ними четвертый. Не воин Порожевитов. Его, почти безжизненную ношу, волокли двое стражников. Молодой парень, лет девятнадцати, в порванной и испачканной землей варяжской одежде. Его светлые волосы слиплись, лицо было исчерчено царапинами, но самое ужасное – глаза. Широко открытые, они были пусты, как высохшие колодцы, и в них застыло нечто среднее между безумием и всепоглощающим ужасом.

– Кого это волокете, Страхобор? – раздался громкий голос из сгустившейся толпы. – Опять скандинавы шляются?

– Заткнись! – рявкнул Страхобор, и его хриплый крик, сорвавшийся с уст, прозвучал как удар бича. – Разойдись! Все по домам! Старейшинам и Гостомыслу – на совет. Немедленно!

Он не стал ничего объяснять, грубо расталкивая застывших, как истуканы, людей, и направился к горнице вождя. Его спина, прямая и неуступчивая всегда, сейчас сгорбилась под невидимой тяжестью. Бранисвет коротким жестом приказал стражникам, и те, почти неся обессилевшего пленника, поплелись следом.

В низкой, пропахшей вековым дымом и потом горнице Гостомысла было душно, как в плохо проветриваемой гробнице. Огонь в очаге пылал, отбрасывая на стены из неровных бревен гигантские, пляшущие тени собравшихся старейшин. Вратислав, Тихомир, Велеслав, Драгомысл – все были здесь, и их лица, освещенные снизу дрожащим пламенем, казались высеченными из темного гранита – суровыми и отчужденными.

Пленника усадили на обрубок дерева у дальней стены. Он сидел, сгорбившись, его тщедушное тело непрестанно мелко дрожало, а губы беззвучно шептали что-то на своем языке. Запах страха, кислый и резкий, исходил от него, смешиваясь с тяжелыми ароматами горницы.

– Говори, Страхобор, – без предисловий, уставшим, но твердым голосом произнес Гостомысл. Его руки, лежавшие на коленях, были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели.

– Говорить-то, по правде, и нечего, – начал военный вождь, его голос глухо отдавался в наступившей тишине. – Лагеря. Два. Скандинавский и варяжский. Разбиты не по-людски. Будто через них прошел не ветер, а железная метла. Палатки – клочья. Вещи – разбросаны. Котлы – опрокинуты. Но тел… – он запнулся, сглотнув ком, вставший в горле. – Тел нет. Ни одного. Только…

– Только что? – нетерпеливо, почти зло прошипел Вратислав, вскинув свою седую, изборожденную шрамами голову.

– Знаки, – ровно, как отчитываясь о проделанной работе, вступил Бранисвет. Его спокойный голос прозвучал странным диссонансом после хриплого рыка Страхобора. – Такие же, как у плёса. Выжженные на самой земле. Чёрные. Холодные, как лёд в пору глухозимья. И вокруг – ни травинки. Ничего. Мёртвая земля.

– А его где нашли? – Тихомир, обычно такой спокойный, кивнул на пленника, и в его голосе прозвучала тревога.

– В лесу, неподалёку от кургана, – ответил Яромир, выступив вперёд. Его тень, отброшенная на стену, была длинной и изломанной. – Сидел под елью, обняв колени, и качался. Как малое дитя, что заблудилось. Увидел нас – закричал не своим голосом и побежал, не разбирая дороги. Не сопротивлялся, когда догнали. Словно ждал, что его найдут. Ждал спасения.

– И кто он? – спросил Гостомысл, его взгляд, тяжелый и пронзительный, уставился на дрожащую фигуру.

– Зовут Эльяр, – сказал Бранисвет. – Из дружины Всеволода Чернобородого. Смог выговорить, пока не впал в это.

Все взгляды, как острия копий, устремились к юноше. Драгомысл, старейшина Скальных Орлов, известный своей проницательностью, медленно подошел к нему и присел на корточки, стараясь оказаться на одном уровне.

– Парень. Эльяр. Слушай меня. Ты у Всеволода служил? – его голос был тихим, но властным.

Юноша медленно поднял на него взгляд. Его глаза были затуманены, будто затянуты молочной пеленой.

– Всеволод… – прошептал он, и имя прозвучало как стон. – Господин… Он… он послал…

– Кого послал? Куда? – терпеливо, но настойчиво продолжал Драгомысл.

– Нас… отряд… – голос Эльяра прерывался, слова вылетали рвано, с надрывом. – Очистить… курган. Сказал… доказать скандинавам… нашу силу… Сказал, духи… слабы… их можно… прогнать железом…

Он снова замолчал, содрогаясь, будто в лихорадке.

– Сколько вас было? – не отступал Драгомысл.

– Двадцать… двадцать пять… лучших… – Эльяр закрыл лицо руками, его плечи затряслись. – Вошли… в ночь полнолуния… с факелами… с железом…

– И что же вы там нашли? – в голосе Страхобора, не выдержавшего, прозвучала жёсткая, почти жестокая нотка. Он презирал слабость, особенно в воинах.

Эльяр задрожал сильнее, его пальцы впились в волосы.

– Ничего… Сначала – ничего. Тишина. Мёртвая тишина. Холод, что кости пронимает. Потом… они пришли…

– Кто? – уже хором спросили несколько голосов.

– Из-под земли… – его шёпот стал едва слышным, и старейшинам пришлось наклониться ближе. – Тени… дымные… но руки… когти… ледяные… Они не… не убивали… не сразу… Они… смотрели… Глаз нет… а смотрят… В самую душу смотрят… И шепчут… внутри головы…

По спине Зоревны, стоявшей в самом темном углу у входа, пробежали ледяные мурашки. Она не просто слышала его слова – она чувствовала их, как физическую боль, ощущала тот самый холодный ужас, что свел с ума этого воина.

– Что шепчут? – не унимался Страхобор, его лицо исказилось гримасой нетерпения.