Иной Лес. Проклятый Курган

Дмитрий Артюхов

Иной Лес. Проклятый Курган

Глава 1

Глава 1. Река помнит кровь

Холод здесь был не стихией, а владельцем этих земель. Он входил в лёгкие не воздухом, а тысячами ледяных бритв; выстилал гортань стеклянной пылью; звенел в ушах нескончаемым похоронным звоном по теплу. Зоревна стояла на льду Чертоги-реки, и казалось, не ступни, а сама душа её примерзла к этой слепящей, обманчивой тверди, за которой пряталась ненасытная глубина.

Ночь солнцестояния. День без сердца, как звали его старики. Солнце умирало в снегах, и Лековит говорил, что теперь весь мир затаился, застыл в ожидании – родится ли оно вновь или тьма поглотит всё окончательно. Для Зоревны же эта ночь была временем, когда её собственные границы истончались, как лёд над полыньёй. Дар, что она носила в себе, как ношу из острых камней, просыпался, шевелился и требовал выхода.

Она опустилась на колени. Скрип снежного наста под грубым валенком прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Лёд под ней был живым. Не гладким зеркалом, а ликом древнего духа – весь в трещинах, морщинах, вздувшихся пузырях былой воды. Она сняла рукавицу из заячьего меха, и обжигающий холод тут же впился в кожу, словно голодный зверёк. Прикоснулась ладонью к шершавой, мутной поверхности.

«Покажи, – мысленно взмолилась она. – Дай увидеть. Дай понять».

Сначала в синевато-молочной глубине заплясали лишь огоньки далёких звёзд. Потом тени пошли гуще, стали слагаться в очертания. Она видела не отражение неба – она смотреласквозь. В прошлое. В боль. В память, что река хранила, как старый воин хранит шрамы.

И они явились. Лица.

Расплывчатые, будто проступающие сквозь толщу мутной воды. Воины. Их рты были растянуты в немом крике, глаза – широкие, пустые впадины, выеденные вечным холодом небытия. Она знала – это не те предки, к которым обращались у родового древа. Это были заложники забвения, те, о ком боялись вспоминать. Их шепот был похож на скрежет льда о камень порога – без слов, без смысла, одна лишь первобытная тоска.

«Говорите!» – уже в отчаянии приказала она беззвучно. Боль от ледяного ожога плыла от ладони вверх, к локтю, была ясной и единственно реальной вещью в этом мире призраков.

Видения, не слушаясь, накатывали новой волной. Вот тень в рогатом шлеме, вот другая – с обломком скандинавского топора в плече... А вот и пороги. Не нынешние, скованные в ледяной панцирь, а бушующие, клокочущие пеной, алые от крови. И звук – оглушительный, давящий рёв, в котором сплелись ярость, боль, лязг железа и хрип последнего вздоха. И над всем этим – тяжёлое, как свинец, небо, и чёрные вороны, кружащие так низко, что слышен был мерный взмах их крыльев, словно отсчёт чьих-то последних мгновений.

Зоревна отшатнулась, её сердце заколотилось где-то под самым горлом, пытаясь вырваться наружу. Онаузнала. Битва у порогов. Та самая. О которой в стойбище не говорили. Никогда. Запретная память племени, вскрытая её проклятым даром.

Она встала, ноги не слушались, став чужими, деревянными. Река лежала перед ней безмолвной белой дорогой, уводящей в чёрную пасть прибрежного леса. Тишина была зловещей, выморочной. Даже ветер в вершинах сосен замер, притаившись.

Воздух в хижине Лековита был густым, как бульон из кореньев, и казалось, его можно было жевать. Он вбирал в себя тысячи запахов: горькую пыль сушёного зверобоя, сладковатый дух тлеющей на углях смолы, терпкий аромат мха и тяжёлый, погребальный запах чаги. В углу, на почётном месте, поблёскивал в свете лучины череп Волка-Праотца. Лековит вморозил в его глазницы кристаллы чистейшего льда, и теперь они отливали синевой глухих озёр, видящих иные миры.

Сам знахарь, сгорбленный, как старый дуб, изъеденный ветрами, сидел на колоде и растирал в каменной ступе какой-то бурый корень. Его руки, узловатые, с выступившими жилами, двигались медленно, с древней, выверенной точностью. Он не обернулся на скрип двери.

— Река зовёт, а ты идёшь, — произнёс он хрипло. В его голосе не было упрёка, лишь констатация. — Как мотылёк на огонь.

Зоревна, сбив с плеч запорошенный снегом плащ, молча подошла к очагу. Тепло огня обожгло кожу, заставив её содрогнуться.

— Деда, я видела... — голос её сорвался. Как вложить в слова тот ужас? — Воинов. Мёртвых. Они кричали. А река... река была красной. Как тогда.

Ступка в руках Лековита замерла на мгновение, будто внемля её словам, потом вновь застучала, отмеряя неспешные удары.

— В ночь солнцеворота грань тонка, — сказал старик. — Духи говорят. Одни – правду. Другие – то, что ты хочешь услышать. Третьи... третьи сами забыли, кто они, и шепчут лишь отголоски своей боли. Научись различать, дитятко. Лёд – он и зеркало, и дверь, и ложь. Смотришь в него – а он тебе показывает то, чтоему угодно.

— Это была не ложь! — выдохнула она, и в её голосе прорвалась давно копившаяся тревога. — Это была память! Наша! Я видела пороги, наши пороги! И битву. Ту самую.

Лековит медленно повернул к ней голову. Его глаза, утопленные в паутине морщин, казались в полумраке всего лишь двумя тёмными провалами. Но в их глубине теплился крошечный, неугасимый огонёк – знание.

— Память земли, дитятко, – опасная штука, — проскрипел он. — Копни – упрёшься в кости. А кости эти могут утянуть за собой. Ты готова пойти за ними?

Он не ждал ответа. Поднялся, с трудом разгибая каждое колено, будто поднимая тяжесть не тела, а лет. Подошёл к полкам, ломящимся от берестяных туесков, глиняных горшков и связок сухих трав.

— На-ка, — он протянул ей маленький узелок из небелёного холста. — Полынь да зверобой. В подушку подшей. И мятный отвар с мёдом испей. Кровь успокоится.

Зоревна взяла узелок. Её пальцы всё ещё мелко дрожали. Она понимала – это всё, что получит. Ни объятий, ни слов утешения. Только траву и старую, как мир, загадку, которую должна была разгадывать сама.

Она уже направилась к своей закути, как снаружи донёсся нарастающий гул. Приглушённые крики, тяжёлый, частый бег по утоптанному снегу. Чей-то голос, сорванный на визг, выкрикнул что-то невнятное.

Лековит замер, его тело напряглось, словно у старого волка, учуявшего опасность. Он метнул быстрый взгляд на дверь, потом на Зоревну.

— Чуешь? — тихо спросил он. — Беда не ходит в обход. Она ломится в ворота.

Дверь с силой распахнулась, впустив вихрь ледяного воздуха и запорошенного снегом стражника в накинутой на плечи волчьей шкуре. Пар от его дыхания вырывался клубами, лицо было перекошено.

— Лековит! К Гостомыслу! На совет! Тревога!

— Выдохни, парень, — голос знахаря оставался спокойным, но Зоревна увидела, как сжались его худые пальцы. — С какою вестью?

— Скандинавы... их гонец... — воин перевел дух, опираясь о косяк. — Караваны... два каравана пропали! В низовьях, у... у Чёртова Кургана!

Словно гром грянул под низким потолком хижины. Тишина повисла густая, звенящая, давящая. Даже потрескивание огня в очаге казалось кощунственным.

Лековит медленно, с неохотой кивнул. Его лицо вмиг обрюзгло, стало похоже на высохшую глиняную маску.

— Ступай. Скажи, что иду.

Стражник кивнул и исчез в ночи, словно его и не было.

Зоревна стояла, сжимая в кулаке холщовый узелок. По её спине пробежали ледяные мурашки. Не от холода. От стремительно сбывающегося пророчества.

Лековит накинул свой выцветший, пропахший дымом и сухими травами плащ. На пороге он обернулся. Его взгляд был тяжёлым, полным невысказанной печали.

— Видишь, дитятко? — тихо сказал он. — Случается, что лёд и зеркало – суть одно. И дверь эта открывается.

Он вышел. Зоревна осталась одна в тёплой, насквозь пропитанной тайнами хижине, но тепло это больше не согревало. Оно стало тяжким, как саван. Она снова почувствовала под ногами зыбкий, готовый треснуть лёд, а в ушах стоял тот самый беззвучный крик, что теперь обрёл страшное, конкретное имя.

Чёртов Курган. Место, о котором не говорили. И битва, после которой не осталось ни одного живого свидетеля.

Впервые за десять лет о ней вспомнили вслух. И это был не просто всплеск памяти. Это был стук в ту самую дверь, что только что приоткрыл Лековит. И Зоревна с ужасом понимала, что стоит на самом его пороге.

Глава 2

Глава 2. Шрамы на льду.

Стойбище на рассвете было похоже на раненого зверя, зализывающего раны в глухой чащобе. Обычная утренняя суета – перекликающиеся голоса, дробный стук топоров, рубящих лёд у прорубей, густой запах дыма и жареной полбяной крупы – будто вымерла, придавленная тяжёлым, сырым одеялом тишины. Даже неприкаянные псы, обычно поднимавшие утренний гвалт, жались к стенкам полуземлянок, лишь изредка порыкивая в сторону леса, стоящего неподвижной стеной, словно вырезанной из серого камня.

Отряд собирался на самом краю поселения, у подножия Камня Договоров. Древний гранитный валун, испещрённый шрамами-рунами и зарубками-клятвами, в этот серый предрассветный час казался не свидетелем былых согласий, а немым и грозным стражем, взирающим на уходящих в края, откуда не возвращаются.

Страхобор, военный вождь, стоял, заложив за широкий кожаный пояс руки, и обводил взглядом собравшихся. Лицо его, изборождённое шрамами, словно карта всех его битв, было сурово и непроницаемо. Но в глазах, узких и светлых, как щёлочки в пасмурный день, плескалась знакомая лишь ему одному тревога – та самая, что гложет воина перед стычкой с невидимым врагом. Он понимал ярость схватки, звон клинков, хриплый рёв противника. Здесь же пахло иным – тихой, подлой бедой, что подкрадывается исподтишка.

— Легки на помине, — его голос, хриплый, будто пропахший дымом походных костров и холодным потом, грубо разорвал звенящую тишину. — Бранисвет, ведёшь. Глаза и уши – Яромир. Дорогу укажет Доброгост. Берите лыжи-голицы, верёвки, что смолой пропитаны, железные кошки на обувь. И сухую лучину для растопки. Не ведаем, где ночь застанет.

Бранисвет, чьё лицо всегда напоминало высеченное из соснового сувеля изваяние, лишь коротко кивнул. Он уже проверял снаряжение, привычными движениями ощупывая узлы на свёрнутом в кольцо сыромятном аркане. Его доспех из толстой оленьей кожи, подарок Велеслава из Рода Сосновых Лосей, не блистал медными бляхами, но сидел на нём, как влитой, и дышал надёжностью.

Яромир, прозванный за свою бесшумность Тенью, уже был готов. Его жилистое, гибкое тело, казалось, не ведало тяжести ни оружия, ни долгой дороги. Он не смотрел на других, его взгляд, острый и цепкий, скользил по опушке, выискивая малейшую фальшь в игре света и тени, малейшее движение, не принадлежащее лесу. Нож с рукоятью из выдровой кости был заткнут за пояс.

Доброгост, старейшина Каменных Выдр, поправлял свою меховую, облезлую от времени шапку. Лицо его, обычно оживлённое хитрой, торгашеской усмешкой, сейчас было серьёзно и погружено в себя. Он что-то бормотал, сверяясь с картой, наскоро начертанной углём на обрывке берёсты.

— Пороги нынче злые, — проговорил он наконец, поднимая встревоженный взгляд. — Лёд встал коряво, много нависей снежных. Идти придётся по старой тропе, что зверьём протоптана, в обход. Добавит добрых полдня пути.

— Веди, как знаешь, — отрубил Страхобор. — Лишь бы до ночи добраться до того места. Хочу своими глазами глянуть, что за нечисть там стряслась.

Он не стал говорить вслух о самом своём страхе. О том, что не найдёт ничего. Ни щепки, ни клочка одежды. Ничего, кроме немой, насмешливой пустоты.

Зоревна наблюдала за их уходом из-за ствола вековой лиственницы, на самом краю стойбища. Сердце её колотилось где-то в горле, отдаваясь частым, неровным стуком в висках. Она знала, что это – чистой воды безумие. Лековит, узнай он, отчитал бы её так, что мало не показалось бы. Но тот самый голос, что звал её из ледяной толщи, был сильнее и страха, и здравого смысла. Он тянул её за уходящими воинами, как невидимая, но неодолимая пуповина.

Когда последняя фигура, Яромира, растворилась в серой хвое, она сделала глубокий, обжигающий лёгкие вдох и, прикинув в уме путь по рассказам Доброгоста, двинулась своей, более опасной, но короткой тропой. Она не была воительницей, её лыжи были проще, а одежда – легче и куцее. Но лес она знала иначе, нежели они. Она чувствовала его неровное, встревоженное дыхание, слышала его немые предостережения. И сегодня лес боялся.

Отряд шёл молча, сберегая дыхание и силы. Лишь изредка Бранисвет, шедший в голове, резко вздымал руку, заставляя всех замирать и впиваться взглядом в молчаливую чащу. Но слышны были лишь собственные сердца, гулко отдававшие в ушах, да редкий, предательски громкий хруст ветки под тяжестью осевшего снега.

Первым не выдержал Доброгост. Ему, привыкшему к говорливой суете торга, эта гнетущая тишина была не в терпёж.

— Проклятый Курган — начал он, и его голос, обычно такой уверенный и звонкий, прозвучал приглушённо и сипло, будто он боялся разбудить кого-то дремлющего под снегом. — Десять зим минуло. Всеволод Чернобородый и Харальд Кровавый Клык. Договорились тогда походные, путь поделить. Ярлы берестяные скрепили, клятвы на камне резали. А наутро...

Он замолк, сглотнув комок в горле, и нервно огляделся.

— Что наутро? — тихо, не оборачиваясь, спросил Яромир, не отрывая взгляда от чащобы.

— Наутро нашли в лагере варягов знак. Рунический. Да не ихний, не наш. Чёрный, будто обугленный, и холодный, как лёд в пору глухозимья. Проклятие. Кто подбросил – одни духи ведают. Всеволод решил, что это хитрость Харальда, подлая, норовистая. Поднялась драка... пьяная, слепая, кровавая. Сошлись, как стена на стену. Десятки полегли с той и с другой стороны.

Он снова замолк, и в наступившей тишине зазвучало нечто неуловимое и страшное.

— А потом... потом тех, кто в той сече уцелел... их не добили. Их... растерзали. Кто-то... что-то. Мы пришли, когда всё стихло. Не тела нашли... а обглоданные кости да куски мяса, разбросанные меж щитов расколотых. Крови – моря. А мёртвых – нет. Будто их тени с собой забрали, в иной мир утянули.

— Никто не выжил? — уточнил Бранисвет, его лицо оставалось каменным, но в глазах, обычно спокойных, мелькнула тёмная, быстрая тень.

— Никто, — Доброгост покачал головой, и в его голосе прозвучала незаживающая, старая, как мир, боль. — Потому что смерть ту ночь пришла не с мечом в руке. Она пришла... иной. Не от мира сего.

Слова его повисли в морозном воздухе, и каждый ощутил на своей коже ледяное, неживое прикосновение того старого, нерассказанного ужаса.

Зоревна шла параллельно им, чуть сбоку, продираясь сквозь заснеженную чащобу, где еловые лапы хлестали по лицу, а буреломные корни норовили подставить подножку. Она торопилась, чувствуя, как внутренняя тревога нарастает с каждым шагом, сжимая горло ледяным обручем. И вдруг она наткнулась на них.

Следы.

Они отпечатались на чистом, девственном снегу, в стороне от звериной тропы. Не волчьи, не медвежьи, не лисьи. Они отдалённо напоминали птичьи лапы, но были слишком большими, с неестественно длинными, тонкими пальцами, заканчивающимися глубокими, чёткими вмятинами, будто от когтей, отлитых из острого, чёрного льда. И шли они не цепочкой, как у зверя, а будто бы существо, оставившее их, переставляло все четыре конечности разом, скачками, не оставляя между отпечатками связующей черты.

Сердце Зоревны упало и замерло. Она присела на корточки, не решаясь прикоснуться. Эти следы были холоднее окружающего снега. От них веяло таким же леденящим душу безмолвием, как от тех лиц, что являлись ей во льду.

«Они уже здесь», – прошептало что-то внутри неё, и этот шёпот был страшнее любого крика.

Она подняла голову, вслушиваясь в лес. И сквозь привычные, убаюкивающие шорохи ей почудился другой звук – тихий, шелестящий, будто кто-то огромный и невесомый полз по снегу, не оставляя следов, и этот шелест был похож на скрип сдирающейся кожи.

Отряд вышел к месту к полудню, когда бестелесное солнце едва проглядывало сквозь плотную пелену туч. Это был широкий плёс, где река, набирая силу перед порогами, успокаивалась, растекаясь вширь. Лёд здесь был гладким, прозрачным и пугающе пустым.

Ни щепок от разбитых ладей, ни разбросанного груза, ни следов отчаянной борьбы. Ничего.

— Здесь, — уверенно, но без прежней живости в голосе сказал Доброгост, указывая на пологий берег. — Здесь они всегда вставали на днёвку, ждали, когда наши подойдут для проводки.

Страхобор медленно, вразвалку прошелся по берегу, его взгляд, острый, как зазубренное лезвие, выискивал малейшую зацепку, хоть намёк на разгадку. Бранисвет скользил по самому льду, вглядываясь в его мутную глубину, Яромир же бесшумно растворился в прибрежных кустах, проверяя, не ушли ли следы на сушу.

— Ничего, — сквозь сжатые зубы выдохнул Страхобор. Слово прозвучало как приговор. — Словно сквозь землю провалились. Все до единого. И груз с ними.

— Не может этого быть, — покачал головой Бранисвет, подходя. — Даже если ладьи о камни разбило, обломки бы к берегу прибило. Тела тоже. Лёд бы их вынес, кромку обломал.

В этот момент из чащи вернулся Яромир. Лицо его было белым, как снег, а глаза, широко раскрытые, смотрели прямо в душу, повидав нечто, что вытравило из них всё тепло.

— Страхобор... — его голос был тих и ровен, но в этой ровности крылась сталь. — Иди. Посмотри.

Он привёл их чуть в сторону, к старой, полузанесённой снегом промоине, где когда-то бил родник. И там, на голой, мёрзлой земле, они увидели это.

Знаки.

Они не были вырезаны или нарисованы. Они будто были выжжены в самой почве, в спрессованном снегу и окаменевшей грязи. Тёмные, почти чёрные линии, обугленные и неестественно гладкие, складывались в странные, угловатые, колючие узоры, не похожие ни на славянские вязи, ни на скандинавские руны. Они отдавали неестественным холодом, и вокруг них на ладонь не росло ни травинки, не лежало ни снежинки, будто сама жизнь отшатнулась от этого места.

— Что это? — прошептал Доброгост с суеверным, животным ужасом. — Ничего подобного я за всю жизнь не видывал.

— Никто не видывал, — мрачно констатировал Страхобор. Он присел на корточки, но не посмел протянуть руку, почуяв исходящую от знаков ледяную негативность. — Это, не от мира людей. Не наше.

Внезапно Бранисвет, оставшийся на страже, резко, как пружина, вскинул руку.

— Тихо!

Все замерли, вжавшись в землю. Из леса, оттуда, где только что была Зоревна, донёсся отчаянный, панический треск сучьев. Не осторожный крадущийся шаг, а бег – слепой, не разбирающий дороги.

Яромир, сорвавшись с места, метнулся в ту сторону. Через несколько мгновений он вернулся, ведя за руку запыхавшуюся, смертельно бледную Зоревну. На её щеке алела свежая царапина, волосы выбились из-под платка и липли к влажному лбу, а в глазах, широко распахнутых, стоял немой, первобытный ужас.

— Ты?! — гневно взорвался Страхобор, делая шаг вперёд. — Как ты посмела, девчонка.

— Они здесь, — перебила его Зоревна, её голос срывался на высокой, визгливой ноте, но в нём звучала недетская твёрдость. Она дрожащей рукой указала вглубь леса. — Я видела их следы. Они не звериные. И они... они пахнут пустотой. Могильным холодом.

Она перевела взгляд на выжженные в земле символы, и её лицо исказилось гримасой нового, более глубокого страха.

— И это... это не самое страшное. Оно... Оно проснулось. И оно голодно.

Глава 3

Глава 3. Гость с севера

Возвращение отряда в стойбище напоминало похоронную процессию. Неслышные шаги по утоптанному снегу, опущенные головы, тяжёлое молчание, висевшее плотнее утреннего тумана над рекой. Весть о находке у Чёртова Кургана уже разнеслась по поселению, опередив воинов, – её принёс впереди всех скакавший как угорелый стражник с перекошенным от ужаса лицом. Люди выходили из полуземлянок, но не сходились к вернувшимся с расспросами, а замирали у порогов, вглядываясь в запылённые лица. И в их глазах читался не просто испуг, а нечто более глубинное – пробуждение старой, незаживающей боли, память о которой передавалась шёпотом из поколения в поколение.

Страхобор, не глядя по сторонам, тяжёлой поступью, будто волоча за собой невидимые кандалы, направился к жилищу Гостомысла. Бранисвет шёл следом, его обычно невозмутимое лицо было напряжённым, а рука невольно поглаживала рукоять ножа, будто ища в ней опору. Яромир бесшумно растворился в тени строений, его задачей было незаметно наблюдать. Доброгост, постаревший за несколько часов, побрёл к своему роду, чтобы подготовить сородичей к худшему.

Но едва Страхобор сделал несколько шагов по центральной улице стойбища, с реки, со стороны заповедного левого берега, донёсся протяжный, хриплый звук. Это был не их, порожевитский, рог, вырезанный из турьего рога, а иной – металлический, с медным, чуждым и угрожающим отзвуком. Звук, разрывающий не только тишину, но и все прежние договорённости.

— Скандинавы, — сквозь сжатые зубы выдохнул Бранисвет, и его поза мгновенно изменилась, стала собранной, готовой к броску.

К воротам из заострённых брёвен подходила группа чужеземцев. Человек двенадцать. Шли они не как купцы или просители, чтящие границы, – шли как завоеватели, твёрдо и надменно, намеренно громко звеня оружием, бряцая кольчугами. Впереди всех, на полголовы выше самых рослых славянских воинов, шагал Харальд Кровавый Клык.

Его фигура казалась высеченной из гранита – широкоплечая, могучая. Доспех из воловьей кожи, подбитый стальными пластинами, лоснился жиром и поблёскивал тусклым блеском в косых лучах заходящего солнца. Волосы, цвета выгоревшей на солнце пшеницы, были заплетены в две толстые, жёсткие косы, лежавшие на мощной груди. Лицо, изборождённое сетью белых шрамов, напоминавших высохшее русло реки, было неподвижным и суровым. Но глаза – глаза горели холодным, неукротимым огнём уверенности и презрения. Свое прозвище он получил не зря: на его груди поверх кольчуги висел амулет – настоящий, длинный, пожелтевший волчий клык. Ходили слухи, что он вырвал его из пасти ещё живого вожака стаи, задушив зверя голыми руками.

Он остановился в нескольких шагах от Страхобора, окинув его насмешливым, оценивающим взглядом, будто покупатель на торгах разглядывает не слишком ценный товар.

— Страхобор, — произнёс он на ломаном, гортанном, но понятном наречии. Его голос был низким, глухим, словно подземный гул перед обвалом. — Где твой седой вождь? Я пришёл не к тебе, щенку. Я пришёл к тому, у кого ещё хватит разума помнить о долге и данях.

— Гостомысл в своей горнице, — рыкнул Страхобор, чувствуя, как по спине разливается знакомое, почти что желанное тепло ярости. — И говори с ним через меня, Харальд. Ты знаешь уклад. Нарушаешь его.

— Уклад! — Харальд коротко, беззвучно рассмеялся, лишь уголки его глотки дрогнули. — Я принёс тебе новый уклад. Слушай, запоминай.

Он сделал шаг вперёд, и его воины, словно единый организм, сомкнули строй, образовав стену из металла, кожи и чужих, недружелюбных глаз.

— Два моих каравана. Две ладьи, гружённые по самые планширы серебром с арабских дирхемов, сталью из Рейнской земли и шёлком, что дороже злата. Они должны были миновать пороги до того, как река оскалится льдом. Их нет. Они сгинули навашей земле, под вашей стражей.

— Река ничья, Харальд, — парировал Страхобор, стоя уверено. — Она подвластна духам воды и льда. А твои ладьи опоздали. Лёд их сковал, словно руки покойника.

— Лёд? — Харальд усмехнулся снова, и в его глазах вспыхнули злые, насмешливые искры. — Не учи меня льду, мальчишка. Мои гребцы прошли сквозь шторма, что твои утлые челноки в щепки разнесли бы. Они не боялись ни вьюги, ни обмерзающих вёсел. Они боялись лишь одного – вашего лесного коварства. Ваших низких уловок.

Он обвёл взглядом собравшихся порожевитов, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, заставил многих опустить глаза, будто от удара плетью.

— Вот он, мой новый уклад, — продолжил он, и его голос приобрёл отчётливые стальные нотки, звенящие, как клинок о щит. — Порожевиты найдут мои ладьи и мой груз. Или... — он сделал продолжительную паузу, давая каждому слову впитаться в сознание, как яду, — или заплатят десятикратную пошлину за каждый корабль. Серебром. Или кровью. Выбирайте, пока я даю вам эту милость.

В стойбище воцарилась гробовая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Десятикратная пошлина – это не убыток. Это гибель. Это выморенные за долгую зиму дети, это отданные за горсть зерна последние топоры и ножи.

— Ты не в своих фьордах, Харальд, — тихо, но так, что каждое слово было отчётливо слышно, проговорил Страхобор. — Здесь не командуют пришлые ярлы.