Грустный щенок хаунда

Йорв забил тот колышек, и его сестрёнка абсолютно невидимыми руками ему похлопала.

– Потом? Потом мы с тобой станем, сестрёнка, немного свободнее. Может быть, дадут принять участие и сделать выстрел из баллисты. Может быть, собью кого-нибудь важного, и я перестану быть прислугой и стану солдатом.– А теперь, маленькая монашка, рассказывай, как ты сюда попала и зачем. – Братик, ответ на последний вопрос – ты. А ещё мне дома было бы скучно. – А на первый? Девочка развела руки в разные стороны и чуть-чуть повертелась вокруг своей оси. – Я решила притвориться монашечкой. И, как видишь, сработало. – Но это было опасно. – Но это сработало. – Ладно. Только теперь ты будешь жить ближе ко мне, пока замок не захватят. Дяде всё объясню. – Ты… ты не будешь кричать, что я поступила как плохая сестра, что меня бы домой на порку отправить? – Вот видишь, ты благодаря жизни со мной о себе уже сама всё это знаешь, – сказал Йорв, снимая с сестринской головы капюшон и растрёпывая её волосы, которые в полной мере могли доходить ей до нижних краёв лопаток и в которых одеяние монашенки оставило несколько ниточек, как те, что легко вырываются из старых мешков с картошкой. – Но ты не плохая сестра. Пришла за мной, помогла мне. – На. В фляге есть вода, промой глаза. Слишком смешно моргаешь. – Спасибо, – Йорв промыл глаза и сделал несколько глотков. – Не боишься здесь находиться? – Нет. Тут интересно. – А будет ещё интереснее. Когда начнётся наступление, мы будем видеть почти каждую стрелу, которая летит во врагов, каждого воина, взбирающегося на лестницы, и каждый камушек от катапульты, ударяющийся о стену. – А что потом?

Йорв сначала мечтательно посмотрел на небо, увидев в нём еле заметные облачка, складывающиеся в щит и копьё. Однако, когда маленькая птичка, пролетев словно сквозь эти облака, сбила с мальчика мечтательность, и тот повернулся к сестре:

– Одно дело – земля, и другое – камень, – гордо заключила девочка, приняв ошеломляющий поцелуй от брата в нос, заставивший её покраснеть.– Возьму тебя с собой. Уверен, среди моих сослуживцев у кого-нибудь будет и замок, и красивый младший брат, который его унаследует. – Я и сама могу себе замок добыть. – Что-то дома всё время я тебе башни и дворцы из земли строил.

Нет, дорогая, ты всё же оставалась леди. Его маленькой леди.

– Увы. Нужно отнести всё ненужное ближе к линии. А то будут воины спешить на штурм – споткнутся.– Тебе куда-то ещё надо идти? – спросила она.

Йорв лукавил в своих фантазиях. Он не удосужился запомнить, зачем на самом деле отошёл от сестрёнки, которую отправил поискать дядю. Просто собственные внутренние голоса, говорившие при попытке что-то вспомнить: «Зачем оно тебе? Какая уже разница? Важно то, что было потом и что теперь с вами».

И он с этим соглашался.

А потом был крик. Крик конюха, который был вдвое выше нашего героя и который, как казалось при их первой встрече, в случае любой опасности звучал бы как простой командир отряда, отдающий подчинённым приказы громким, но уверенным голосом. Кричащий не из-за эмоций, а чтобы его услышали. Ничего, кроме страха, Йорв на самом деле тогда не услышал:

– Тревога! Левый фланг атакован! Вражеская кавалерия движется к нам!

С другой стороны Йорв услышал командирский крик, именно такой, какой и ожидал юноша услышать:

– Всем к оружию! Атакуем стены и переводим их атаку на их же территорию! Линия! Залп!

Послышался железно-деревянный скрежет, перешедший в громкий шлепок, а затем в свист, превратившийся в удар каменного шара, врезавшегося в кирпичную стену и выбившего несколько камней.

Шум, возникший от этого, стал последним, что Йорв в тот день слышал отчётливо. Пока он бежал, не разбирая дороги, пытаясь найти сестру и дядю, для него весь мир превращался в теряющее краски марево, которое медленно разгонялось и становилось громче.

Добежав до того места, где он нашёл сестру, мальчик остановился всего лишь на полминуты, соображая, что мог делать дядя до атаки и пытаясь высмотреть его и маленькую монашку в толпе. Как вдруг его окликнул сзади грубый мужской голос:

– С дороги, мальчишка!

Ощущение руки в кожаном наруче на плече, ощущение резкого толчка и пощёчины тыльной стороной этой же руки, падение – и весь мир вместе с половиной лица мальчика нырнул в грязь.

Глава 3

Маленький камень медленно вышел из стены и лёг под ноги брата и сестры.

– Так. Всего тюбика должно хватить на всю семейку. Но сейчас я вылью половину, чтобы, если появятся новые, у тебя было чем с ними справиться. Понимаешь?

Девочка кивнула.

– Молодец.

Рука с флаконом потянулась к открывшемуся чёрному отверстию в стене, уходившему на несколько пальцев вглубь и на несколько локтей вниз, как вдруг её перехватила худенькая ручонка девочки.

– Погоди, – сказала она. – А откуда ты вообще узнал про этот камень?

– Всё просто, – ответил Йорв. – Сначала я услышал писк, исходящий из этого места. Но писк мог быть обманом слуха – либо не существовал вовсе, либо доносился из дальних углов. Затем я постучал по каждому кирпичику рядом с тем местом, откуда, как мне казалось, что-то слышал.

– Как я стучала по шкатулочке, чтобы узнать, что внутри?

– Именно. И я заметил, что звук от этого камня и от камней над ним и под ним отличается от большинства соседних. Но и этого было недостаточно. Да и травить мне тогда было нечем. Поэтому я дождался появления другой крысы рядом со мной – где-то на кухне, кажется – и ждал, пока она чего-нибудь испугается и побежит. Я загнал её в эту комнату и стал наблюдать. Она начала скрестись о стену именно в этом месте.

– Какой ты умный, братик.

– Когда будешь моего возраста, будешь умнее, чем я сейчас.

– Почему это?

– Потому что ты многое узнаёшь сама, я рассказываю тебе то, что знаю сам, и…

Интересно, девочка сейчас видит в нём только брата?Йорв запнулся. Это были не его слова. Это были слова дяди и отца, произносимые много раз – с отчаянным желанием, чтобы ребёнок стал лучше, чем они.

– Я поняла! – сестрёнка заулыбалась своей милой, детской, наивной улыбкой – из тех, в которых читается, что дети умнее, чем взрослые о них думают. – Надеюсь. Но и ты уже вырастешь и… Ты же вырастешь не рядом со мной?

Можно было уйти от вопроса. Можно было сделать вид, что не понял смысла её слов, или перевести разговор на что-то, что всегда было ей интересно и из-за чего она бы забыла, о чём спрашивала.

– Возможно.

– Она тебя заберёт?

– Возможно.

– А меня?

– Не знаю. Я даже не знаю, зачем я ей нужен.

– О ней много говорят на моём этаже… прости, на твоём. Там говорят, что она бывает очень суровой. Например, в свой последний визит она ужинала с плетью в руках – чтобы наказать того, кто принесёт ей еду, в которой будет что-то, что ей не нравится. При этом тот, кто несёт еду, и тот, кто её готовит, обязательно должны быть разными людьми.

– Всем хочется, чтобы их приказы исполнялись.

– А ещё она застрелила оленя из арбалета. Но он не умер сразу, и она просто стояла и смотрела, пока он мучился до смерти. Ты бы сделал так, Йорв?! Это же ужасно!

Йорв услышал, как сестра всхлипнула, повышая голос на последних словах.

Он молчал, закрывая глаза и пряча в карман пустую склянку. Интересно, подумала бы она о том, как сейчас внизу – может, и не слишком долго, но всё же – мучается семейка крыс, если бы знала, как Йорв понял, что яд действует?

Внезапно он опомнился и вложил в ладонь сестре склянку.

– Храни его. Если крыс больше не будет – покажешь его толстому мальчику, которого ты видела, когда я сюда ушёл. Если появятся – найди их и вылей это в их логово. Ты меня хорошо поняла?

Он взял её руку снизу в свои ладони, поглаживая пальцами тонкий рукав и чувствуя мелкую дрожь, бьющуюся из-под ткани.

– Хей. Мы оба со всем справимся. Не знаю ещё как, но я стану тем солдатом, о котором говорил, и поселю свою сестрёнку в комнате намного лучше той, в которой ты была.

– Обещаешь?

– Конечно.

– Всё ты уже знаешь. Только, может быть, не до конца понимаешь.

– Тогда мне нужно стать смышлённее. Только и всего.

Он попытался посмеяться, родив неловкий смешок, и отвёл взгляд, почесав затылок.

– Мне пора… дела. Но я очень люблю тебя, малышка.

– Я тебя тоже, – прошептала она, приблизившись во время прощальных объятий к его уху.

Так они и расстались.

Мейт пошла к лестнице впереди брата, а он смотрел ей в спину и думал о том, сколько ещё раз сможет её увидеть.

«А что, если это не конец? – проносилось у него в голове. – Что, если действительно есть шанс сбежать к желанному будущему нам обоим? Несколько дней адаптации к новой жизни пытались – и пытаются до сих пор – вырвать с корнем мысли о чём-то новом. Надо быть внимательнее. Искать следы, как на охоте. Или самому быть как дичь».

Пока он всё это прокручивал, ноги уже привели его к кухне. Дразнящие ароматы и знакомые улыбающиеся лица заставили его войти.

Кухарочками были молодые, длинноволосые девушки с миловидными, чарующими взгляд юноши формами. Местные правители во все времена старались держать красавиц там, где это было возможно. Говорили, что это связано не только с утешением мужских и воинских глаз, но и с желанием высокородных мужей иметь запасной план по продолжению рода или моральной мести своим неверным жёнам. Как когда старший Соловей ответил на отказ жены пытаться родить наследника проведением пары ночей с одной из кухарок в своей крепости. С тех пор красота и аппетитность служанок в этих стенах служили напоминанием и стимулом для верных жён исполнять свой долг.

– Хэй, Йорв! – подозвала его старшая из местных работяг. – Ты же не думал, что до своего ухода от нас мы дадим тебе балду пинать?

И вот уже через минуту он стоял, частично покрытый мукой, летящей из-под рук девушек, и помогал с обработкой пищи. Доставал мякоть из ягод и фруктов, которая позже должна была отправиться в глубины готовящихся пирогов. Пальцы быстро покрылись тонким слоем светлой, почти прозрачной субстанции.

Взгляд на собственные руки напоминал ему обо всех моментах, когда на месте ягодного сока была кровь: ссадины на маленьких худых ладонях от камней на дороге после догонялок в раннем детстве; пальцы ученика, кровоточащие после ударов по ним – за дерзость испытать нового учителя, запев на родном языке во время урока языка прошлого.

И, конечно, день осады.

Глава 4

Он пришёл в себя, когда бой ещё продолжался. Заплывшие грязью глаза молили о том, чтобы мальчик перевернулся на спину и посмотрел на хоть немного светлое небо. Но слабость и подступающая тошнота отговаривали его. Ляжешь на спину – вырвет, и захлебнёшься собственной рвотой, не в силах даже повернуть голову. Он перевернулся на правый бок.

Рот рефлекторно выплюнул оторвавшийся зуб вместе с несколькими каплями крови. Цепляясь сознанием за желание найти сестру, Йорв медленно провёл рукой по губам – разбитым, кровоточащим. Кровь была вязкой и почему-то слегка сладковатой.

Бой вокруг постепенно двигался к своему логичному, но печальному для парня финалу. Шатры горели и рушились под весом тонких полотен. Или это было из-за падающих рядом с ними снарядов катапульт обороняющихся в замке?

Мальчик резко поднялся на ноги. Ослабший и только пробудившийся организм ответил на это небывалым головокружением. Он медленно зашагал в ту сторону, куда, как надеялся, убежала его сестра.

В лагере мечники, которые ещё недавно радостно готовились к подъёму на стены во время осады, бросали клинки и пытались найти копья, чтобы скидывать вражеских всадников с коней. На глазах у Йорва юный копейщик вонзил копьё в основание шеи лошади и со смесью радости и ярости подбежал к сброшенному на землю врагу. Он четыре раза вонзил оружие в пространство между латами, полностью поглощённый процессом, словно весь мир исчез и у него было бесконечно много времени. Но когда он занёс копьё в пятый раз, за его спиной пролетел другой всадник на облачённом в броню коне.

Йорв не видел ни удара, ни капель крови, взметнувшихся от морды животного. Но когда рыцарь скрылся за очередным шатром, парень увидел, как солдат, уже без копья в руках, падал на землю. Вся левая часть его затылка и лица была вдавлена в череп, словно на гнилое яблоко надавили пальцем.

Будь это обычный день, от подобного зрелища тошнота и головокружение только усилились бы. Но посреди сражения вид убитого воина стал чем-то отрезвляющим. Словно только сейчас Йорв по-настоящему осознал опасность, угрожающую ему, а главное – его сестре.

Он бежал. Ветер гнал дым, пепел и крохотные капли крови прямо ему в лицо. И лишь чудо, слух и интуиция не дали Йорву налететь на меч или копыта одной из воюющих сторон. В памяти эти мгновения всплывали потом как отдельные строчки из какой-нибудь саги.

Один раз мальчик заставил себя открыть глаза от чудовищного человеческого крика – за секунду до того, как его голову разрубил бы чей-то двуручный меч. Чуть не упав, Йорв пригнулся, и лезвие пролетело над самой макушкой, срезая кончики молодых волос. Судя по звуку распоротой кольчуги и лопающейся кожи, оппоненту мечника повезло куда меньше.

Йорв чувствовал, как у самого его лица пляшут языки пламени, словно радуясь творившемуся хаосу. Он так и не понял, было ли это из-за подожжённого шатра, через который он пробежал, или из-за факела в руках всадника, скакавшего совсем рядом.

– Внизу! Осторожнее! – услышал Йорв, выбегая из шатра.

Ядро от дружественной катапульты столкнулось в воздухе со снарядом вражеского орудия, и к парню покатились сразу два каменных шара – обычный и горящий. Не прекращая бег, Йорв перепрыгнул заваленную траншею и наконец оказался в самом защищённом месте лагеря.

Один за другим рыцари и простые солдаты вскакивали на лошадей и исчезали вдали, в то время как самоотверженные арбалетчики стояли полукругом, не давая ни одному вражескому всаднику прорваться внутрь.

Йорв наконец увидел сестру. Вся в слезах, она стояла перед рядом стрелков, переминаясь с ноги на ногу, одновременно желая и боясь попросить их пропустить её. А коней оставалось всё меньше.

– Мейт! – Йорв подбежал к сестре, опустился на колено и обнял её.

Так он хотел одновременно успокоить её и незаметно проверить, не поранилась ли она.

– Пропустите нас! – выпрямившись, потребовал Йорв.

Полукруг арбалетчиков расступился, и один из стрелков даже отвлёкся от оружия, повернулся к девочке лицом, улыбнувшись и стараясь приободрить её ещё сильнее.

Брат с сестрой подбежали к одному из двух оставшихся коней – как раз в тот момент, когда на него начал взбираться испуганный солдат, года на три старше Йорва. Из отверстий на месте двух его пальцев текла кровь. Несмотря на возраст и мольбы детей, он, быстро отвернувшись от глаз маленькой девочки, отпихнул Йорва ногой так сильно, что мальчик упал на спину, осыпая уезжающего воина и само небо словами, которых Мейт ещё никогда не слышала.

– Пойдём! – позвала она, потянув брата за кончики пальцев и помогая подняться. – У нас есть ещё две лошади! Ты же умеешь ездить! Ты уме…

Шесть стрел просвистели в воздухе. Лишь две из них утонули наконечниками в земле. Пронзённые спины и шеи – несчастные скакуны рухнули.

– Бегите! – крикнул арбалетчик, который ещё недавно улыбался. – Это гвардия!

Последний раз щёлкнули крючки оружия, дружественного Йорву. Но плотную чешуйчатую броню элиты старого Соловья не пробил ни один болт. Лишь одна лошадь заржала и рухнула на землю. Её всадник едва успел спрыгнуть, немного замедлив союзников.

Не помня, о чём думал и как управлял своим телом, Йорв схватил Мейт за плечо и, упав на землю, стянул с одной из убитых лошадей красную ткань. Темнота, в которой алый цвет был поглощён, стала для брата и сестры символом умершей надежды и неведомого будущего. А треск ломающихся под копытами щитов, крики арбалетчиков, схватившихся за мечи, и гвардейская поступь – их гимном.

– Мы поедем за сбежавшими? – прозвучал грубый голос командира стражи замка.

– Оставим, – презрительный и удивительно хорошо поставленный голос молодого Соловья заставил Йорва подумать, что у наследника крепости изо рта вырывается ледяной буран. – Мы показали цену их планов и войска. Обыскать всё! Хочу, чтобы повозки со всем их оружием и припасами стояли до движения солнца под стенами. И не убивайте выживших. Мой отец хочет с ними поговорить.

Поднимающийся и опускающийся на примятую траву носок сапога Соловья оказался прямо перед лицом Йорва. А его владелец смотрел в ту сторону, куда в страхе бежали его враги.

Глава 5

Наконец работа Йорва была закончена. Пироги подходили к завершению приготовления в печи. Парочка гнилых яблок отправилась в отведённую для них бочку. А сам парень сел на табурет в углу и вырезал из моркови флейту. Постепенно всё больше кухарок освобождалось от работы или пыталось от неё отлынивать и держалось поближе к мальчику. Кто-то ожидал музыки, кто-то наблюдал за самим процессом создания. Он делал это за свою жизнь раз шесть, из которых полностью удачными мог назвать лишь два. Он помнил, как в первый раз занялся этим на кухне и из-за неудачи погрузился в омут женского смеха. Тогда это были удивительные чувства. Он был расстроен, разбит своим пленением и неудачей. Однако при этом он был рад, что они смеялись. Они были так добры к нему, так рады его видеть и просто быть рядом. Самые взрослые из них уже забыли о том, каково это – наблюдать за ребёнком, а самые молодые давно мечтали о материнстве или о банальной короткой заботе о маленьком человеке.

Сейчас же он был непревзойдённым даже по меркам себя на свободе. Он проводил ножом по овощу. В одну секунду погружал его кончик в оранжевую броню сказочного червя, затем этот же кончик отправлялся в сторону лица Йорва и там сбрасывал на угол приоткрытого рта мельчайшие кусочки моркови. Кухарки замечали лишь то, как их подопечный проглатывал «стружку» своей будущей флейты, и слегка умилялись. Но они вмиг посерьёзнели вместе со своими улыбками, когда инструмент был доделан. Йорв положил по три пальца каждой руки на отведённые для них отверстия сверху и зажал почти незаметный круг снизу. И пустил воздух по пахучей, дразнящей весь рот трубке. Звук получался необычным для слуха практически музыканта. Более жёсткий и менее объёмный, нежели обычно. Словно морской ёж – если бы он был похож на свою среду обитания. Но девушкам нравилось. Для них было интересно и непривычно смотреть на тонкие, но уже познавшие тяжесть труда пальцы. А само зрелище, хоть и было умилительным для глаз, как котёнок, играющий с нитью, за счёт звука преображалось в нечто трагичное, глубокое, но в десятки раз более спокойное, чем последние несколько дней, проведённых в этом замке.

Песня предполагала голосовое сопровождение, и Йорв даже пару раз приподнял глаза, чтобы посмотреть на слушательниц, ожидая знакомого высокого певучего голоса. Но быстро их опустил, продолжая играть. Удивительно: ещё пару секунд назад он видел в ломающихся сердцевинах овощей дробящиеся кости солдат. Кипящие жидкости были аллегорией крови. А огонь в печах, жар которого ощущался на несколько метров и за миллиметры заслонки, был своим собратом, охватившим лагерь и снаряды катапульт. Но в этот момент, на глазах у девушек и женщин, играя на флейте и закрывая глаза, когда захочет, Йорв чувствовал всё иначе. Еда вновь становилась едой. Бульоны манили своим запахом и вызывали детское желание улыбнуться, когда особо полные пузырьки на их поверхности лопались. И даже бушующее под тестом пламя было не предвестником страданий и чьей-то боли, а просто приятным извещением о том, что уж скоро можно будет отведать свежей выпечки.

Он играл ещё какое-то время после того, как вся женская часть работы на этом этапе готовки была закончена. Он выступал для всех, находившихся на кухне, и в шутку даже пытался строить некоторым дамам глазки, как барды в тавернах, которые посещал вместе с дядей. Одна от этого чуть покраснела и отвела взгляд – возможно, с иронией. Другая издала в меру протяжный рык и сделала жест рукой, делая вид, что её узенькая ладошка, белая от муки, – кошачьи подушечки, когтистая лапка.

Вдруг, хотя и вполне предсказуемо, на кухню вошли мужчины. Троица поварят, по совместительству разносчиков готовых блюд. То были детишки разных высокопоставленных вельмож, державших несколько близлежащих деревень, или вторые и третьи солдатские сыновья из многодетных семей. А за ними вышагивала тройка поваров, двое из которых играли роль мясников. Последний же – самый полный и высокий мужчина, лысину которого прикрывала старая белая шапочка, – выступал как заправский надзиратель за преступниками, представляющими опасность на совершенно разных уровнях. Он одинаково сурово смотрел на еду и на всех работников. Особенно на юношей. Особенно – на Йорва. Казалось, что троица мужчин ревновала своих красавиц к заморскому юнцу или же просто презирала из-за причины его пребывания в замке. Он знал, что не успевает доиграть до того момента, который всегда наступает. Он точно знал, что произойдёт, если он не прекратит играть. Но всё же продолжил. И от всех дам и добрых женщин перевёл взгляд на вошедших. Уж этому взгляду его учить не нужно было. Опущенная голова – чтобы человек перед тобой не видел глаз, но видел лоб и заметные брови. А Йорв ловил глазами всё, на что ему нужно было бы в любой момент отреагировать.

И вот он медленно дошёл до кульминации мелодии – её самой быстрой и важной для общего впечатления слушателей части. Пальцы зашевелились быстро, словно лапки какого-то насекомого или ящерицы на болоте. Мужики выстроились вдоль стола, словно арбалетчики, готовящиеся к залпу. Половина отрезка была преодолена. Мальчик приготовился вставать, бережно следя за своим дыханием. И тут началось. В его сторону полетел качан капусты. Колени сработали как пружины упругого дорогого ложа. В флейту устремилось максимальное количество воздуха, на которое только были способны молодые лёгкие. В сторону, откуда был произведён бросок, устремился ответ от линии, оборонявших Йорва, девушек – в виде нецензурного обзывательства. Но в мальчика уже летела тонкая чугунная сковородка. Не в голову, а в тело. Однако и этого попадания Йорв постарался избежать. Он отклонился в сторону, чуть присаживаясь и пропуская утварь над собой. Она с глухим стуком упала на пол. Парень, не решаясь выпрямлять спину, делая длинные шаги, ушёл за широкую спину главной кухарки. И там, вставая в полный рост, он доиграл свою песню до конца, при этом продлив последнюю порцию воздуха до трети минуты. Девушки и женщины зааплодировали. Йорв не слишком низко поклонился, улыбаясь, и осторожно показался на глазах у разгневанных мужчин.

Старший повар нервно ударил ножом по столу так, что тот вошёл остриём в дерево, и грубо окрикнул мальчика:

– Молодец! Наигрался!? Теперь бочку в руки и пшёл вон, чтобы я тебя сегодня не видел!

Йорв лёгким шагом добрался до бочки с отходами готовки и объедками, оставшимися со вчерашнего дня, и, пытаясь издавать максимально естественные звуки, сохраняя на лице улыбку, поднял её. Он покинул кухню и, переступив небольшой порожек, тяжело выдохнул. Ему приходилось спускаться по ступеням и проходить мимо патрулирующих стражников. Они морщились и кривили лица, лишь только вдохнув воздух рядом с бочонком. Йорву придавало сил понимание собственной небольшой власти над ними. Ведь стоило ему оступиться или ослабить хватку – и половина этажа, доверенного каждому из стражников, окажется погребена в помоях. А там уже кто знает, до кого доберутся раньше: разгневанные солдаты до Йорва или капитан стражи до них.

Выйдя во двор, Йорв наткнулся на нечто неожиданное, но очень приятное его сердцу.

За поворотом из крепости шла сестрёнка Йорва. Он прошёл до рва, в котором обычно сжигали весь мусор, и с удовольствием отметил, что девочка шагает в такт с ним в том же направлении, но пока сохраняя с братом некоторое расстояние.

Пока мусор потихоньку отправлялся в соответствующее ему место, Йорв медленно обводил глазами всё пространство вокруг.

Благо никто не изъявлял желания встретить закат и начало ночи в столь чудном, с точки зрения вида на небо и на отдалённый мост, месте. Наконец бочка опустела. Мейт встала к краю ямы, поглядела вниз, а потом, закрыв ручкой носик, отстранилась. Йорв хмыкнул и улыбнулся, отходя в сторону и поднимая с одного из ящиков пару камней. Он встал на то же место, с которого поспешила отбежать сестрёнка, и начал усиленно бить камнем о камень. Один из них был светло-серым, а второй – чёрным, словно смола. Их соприкосновение вызывало моментальное возникновение искр, устремляющихся вниз, к горе мусора. Дно ямы, которое всегда было немного приоткрыто и покрыто толстым слоем тёмной жидкости, выходящей словно из самой земли… И когда лишь пара искр достигла этого слоя, возгорелось пламя. Оно быстро перекидывалось на объедки и сломанные вещи, и вскоре языки огня стали вытягиваться и доходили до верхушки ямы. Йорв вернул камни на место и улёгся рядом с ящиком под углом на пригорке, чтобы опускающееся и уже немного потускневшее солнце было прямо перед его лицом. Мальчик, улыбнувшись, повернул голову в сторону Мейт и кивнул. Она, всё поняв, обрадовалась и, добравшись до брата вприпрыжку, присела рядом с ним. Какое-то время оба родственника были погружены в молчание. Но неловкости в нём было столько же, сколько свежести в запахах, поднимающихся со дна мусорной ямы. И столько добра и теплоты, сколько было тепла и кисловатой вони в них же.