Сборник рассказов: Притчи о любви и смерти

И еще было нечто, о чем он не мог сказать вслух. Глубоко внутри, в той самой темной части его разума, которая начала резонировать с «Художником», шевельнулось холодное, отстраненное любопытство. А что, если она права? Что, если он действительно выйдет на контакт? Что они узнают в этот момент? Какое откровение он принесет?

В конце концов, измученный, сломленный ее волей и собственным отчаянием, Дойл сдался.

– Хорошо, – прошептал он, глядя в лобовое стекло. – Но на моих условиях. Полный контроль. Бронежилет. Скрытый передатчик. И я буду в двадцати метрах. Ни шагу дальше.

Она кивнула, и в ее глазах вспыхнула победа, смешанная со страхом. План был приведен в действие. Через подконтрольного журналиста пустили «утку», что гарда Райан, эксперт по делу «Художника», вышла на след его следующей локации – старых доков, района заброшенных складов и пустырей у реки Лиффи. Это место идеально вписывалось в его «галерею» – символ торговли, империи, упадка.

Вечером, когда туман с реки сгустился до молочной белизны, Сиобхан Райан в гражданской одежде, с пистолетом в кобуре у пояса и миниатюрным передатчиком под блузкой, вышла на сырую брусчатку доков. Дойл сидел в неброском фургоне в двух кварталах от нее, прильнув к наушнику. Он слышал ее ровное, чуть учащенное дыхание. Его собственное сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он чувствовал себя не просто напарником, а режиссером, отправившим на сцену главную актрису в финальной, смертельно опасной сцене. Исход которой был ему неподконтролен.

Прошел час. Два. В наушнике было слышно лишь ее дыхание, скрип ее подошв по камню и отдаленный вой сирены.

– Ничего, – прошептала она. – Возможно, он не купился. Или он осторожничает.

В этот момент связь на мгновение дрогнула, захрипела, а затем оборвалась. Наступила полная, оглушительная тишина.

– Сиобхан? – рявкнул Дойл в микрофон. – Сиобхан, ответь!

Тишина.

Сердце Дойла упало в бездну. Он выхватил ключ из замка зажигания, выпрыгнул из фургона и помчался по темному переулку, не разбирая дороги. Его ноги были ватными, в ушах звенело. Он бежал, крича ее имя, но туман поглощал его крики.

Он нашел ее в одном из пустых ангаров, пахнущем ржавчиной, водой и вековой пылью. Она лежала на бетонном полу в луже тусклого света, падавшего с разбитого окна под потолком. В той же позе, что и другие. Безмятежная. Совершенная. Ее рыжие волосы раскинулись вокруг головы нимбом.

Но это было не самое страшное. Самое страшное было на ее шее. Прямо над воротником куртки, на самом видном месте, там, где он не мог не увидеть это первым, красовалась бабочка.

Это был его шедевр. Венец его коллекции. Крылья этой бабочки были сплетены из всех цветов, которые он использовал прежде: ультрамарин бойни, киноварь парка, сепия библиотеки, серебро и белизна церкви, витражные блики часовни. Они переливались и мерцали, словно живые. Каждая жилка была выписана с гиперреалистичной точностью. Это была бабочка-хамелеон, бабочка-итог, вобравшая в себя всю его палитру.

А под ней, на ее ключице, была выведена седьмая строка. Та, что должна была предшествовать финальной.

– «Вскрыв клетку золотым ключом»

Дойл рухнул на колени рядом с ней. Он не кричал. Он не плакал. Он просто смотрел. Он смотрел на ее лицо, на котором застыло выражение не ужаса, а странного, глубокого понимания. Он смотрел на бабочку, эту апофеоз его безумия. Он смотрел на строку.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, но его пальцы замерли в сантиметре от кожи. Он не мог. Он не мог осквернить картину. Картину, которую он… которую создал «Художник». Потому что в этот миг, глядя на это совершенное, ужасающее творение, Киран Дойл понял одну простую и чудовищную вещь. Он был не просто зрителем. Он был соавтором. Своим бездействием, своим страхом, своим тайным, подсознательным любопытством он позволил этому случиться. Он подвел ее. Он отправил ее на смерть.

И в грохочущей тишине его разума что-то окончательно и бесповоротно щелкнуло. Грань, которую он так тщательно охранял, рухнула. Разум «Художника» и его собственный слились в один. Теперь он остался совсем один. Со своим горем. Со своим стыдом. Со своим гневом. И со стихом, для завершения которого требовалась всего одна, последняя строчка.

Глава 4: Холодное одиночество

Тишина, воцарившаяся после смерти Сиобхан Райан, была особого рода. Это была не просто пауза в разговоре или отсутствие звука в комнате. Это был плотный, тяжелый, почти осязаемый кокон, в который закутался Киран Дойл. Он поглотил его целиком, отрезав от внешнего мира, от коллег, от самого себя. Для окружающих он стал призраком в своем же отделе. Он приходил на работу, сидел в своем кабинете, перебирал бумаги, но его глаза были пусты. Он не видел ничего, кроме одного и того же кадра, проигрывавшегося в его сознании снова и снова: Сиобхан, лежащая на бетонном полу, и та бабочка – апофеоз ужаса и красоты на ее шее.

Официальное расследование ее гибели быстро зашло в тупик. Все указывало на то, что «Художник», как и предсказывала Сиобхан, вышел на контакт и заманил ее в ловушку. Передатчик был уничтожен мощным импульсным устройством, следов не осталось. Единственным посланием было само тело. И седьмая строка. Следственный комитет счел операцию рискованной, но санкционированной, а гибель гарды Райан – трагической, но неизбежной платой за ошибку в противостоянии с высокоинтеллектуальным преступником. Дойла не винили открыто. Но он видел это в их глазах – жалость, смешанную с подозрением. Он был ее напарником. Он должен был ее прикрыть.

Инспектор Мэлоун, внезапно постаревший и ссутулившийся, вызвал его к себе через неделю после похорон.

– Киран, – он говорил тихо, без привычной оглушительной громкости. – Дело «Художника»… его передают в архив. Приостанавливают. Активных зацепок нет. Все, что мы могли, мы сделали.

Дойл молча смотрел на него, и Мэлоун не выдержал этого взгляда.

– Черт возьми, Дойл, я знаю, что ты чувствуешь! Но мы не можем тратить все ресурсы округа на одного призрака! У нас другие дела. Настоящие дела.

– Он настоящий, – хрипло произнес Дойл. Его голос был грубым от неиспользования, как ржавый механизм. – И он не закончил. Осталась одна строка.

– А может, он ее уже написал! На какой-нибудь безвестной жертве, которую мы еще не нашли! Или он испугался и сбежал! Мы не можем знать этого. Дело приостановлено. Это приказ.

Дойл ничего не ответил. Он развернулся и вышел. Приказы его больше не волновали. Он был в свободном падении, и единственной точкой отсчета для него теперь была одержимость.

Он остался один в их общем кабинете. Он приказал не трогать доску с фотографиями и схемами. Она стала его алтарем. Он проводил часы, сидя перед ней, погруженный в молчаливый диалог с призраком напарницы и с демоном в своей голове. Он ел здесь же, если вообще ел. Спал, положив голову на стол. Он перестал бриться, и щетина проросла сединой, придавая ему вид старика. Он изучал дело не как следователь, а как адепт, пытающийся постичь священное писание. Каждая строчка, каждый мазок татуировки были для него иероглифами в священной книге «Художника». И он чувствовал, что вот-вот докопается до сути. До последней, недостающей строки.

Именно в этот момент в его жизнь, словно луч света в склеп, ворвалась она.

Детектив-гарда Эйлин Мэлоун. Молодая, не старше двадцати семи, с острым, умным лицом, темными волосами, собранными в тугой, безупречный хвост, и глазами цвета темного шоколада, в которых читался незаурядный интеллект и жажда доказать свою состоятельность. Она была из Корка, и в ее речи еще чувствовался легкий, певучий акцент. Она вошла в кабинет без стука, ее каблуки четко отбили дробь по линолеуму.

– Сержант Дойл? – ее голос был твердым и четким. – Гарда Эйлин Мэлоун. Инспектор Мэлоун направил меня к вам в напарники.

Дойл медленно поднял на нее взгляд. Он видел в ней ту же искру, то же фанатичное горение, что когда-то было у Сиобхан. Ту же уязвимость, прикрытую стальной броней компетентности.

– У меня уже был напарник, – прохрипел он. – И он мертв. Не тратьте на это свою жизнь, гарда Мэлоун. Это того не стоит.

– Я изучала дело «Художника», сержант, – она не отступила, ее взгляд скользнул по доске с фотографиями, задержавшись на изображении Сиобхан. – Все материалы. Я считаю, его закрыли преждевременно.

– Вы считаете? – в голосе Дойла прозвучала ледяная насмешка. – У вас есть свежие идеи? Поделитесь с классом.

Эйлин не смутилась. Она подошла к доске и указала на фотографии татуировок.

– Чернила. Вы их анализировали?

– Конечно. Стандартная смесь. Продается в сотнях салонов.

– Не совсем. – В ее руке появилась папка. Она вытащила отчет лаборатории. – Я запросила расширенный анализ с масс-спектрометрией. Во всех образцах пигмента, взятых с жертв, обнаружены микроскопические частицы одного и того же связующего компонента. Очень редкого. На основе модифицированной целлюлозы. Его используют всего несколько мастеров в Ирландии, предпочитающих работать с самодельными, авторскими чернилами. Это не серийное производство.

Дойл замер. Он никогда не запрашивал такой глубокий анализ. Он упустил это. Сиобхан бы не упустила.

– Список? – коротко спросил он.

– Вот он. – Эйлин протянула ему листок. – Три студии в Дублине. Две в Корке. Одна в Голуэе.

Дойл пробежался глазами по списку. И его взгляд зацепился за одно название. «Кельтский узор». Владелец: Шон О’Нил.

Холодная волна прокатилась по его телу. Шон. Его друг детства. Тот, с кем он рос в одних и тех же трущобах, с кем они вместе дрались с местными бандами, с кем он делился мечтами о будущем. Шон, который всегда тяготел к искусству, который вытатуировал ему его первый и единственный символ – маленький трилистник на плече, когда им было по восемнадцать. Шон, чья студия была всего в двух кварталах от его дома.